Робин Хобб 
Убийца Шута

Фитц и Шут – 1

«Fool's Assassin»: HarperCollinsPublishers Ltd; London; 2014
ISBN 9780007444182
Аннотация

Аннотация газеты «Sunday Times» 
Автор бестселлеров Робин Хобб возвращается к самым любимым персонажам в новой серии книг.
Том Баджерлок с любимой женой Молли мирно живет в Ивовом лесу — поместье, подаренном его семье в награду за верную службу короне.
Но за фасадом почтенного среднего возраста лежит бурное и жестокое прошлое. Том Баджерлок на самом деле — Фитц Чивэл Видящий, бастард, обличенный в использовании звериной магии, и убийца. Человек, который многим рисковал ради своего короля и потерял гораздо больше…
На полке в его логове стоит трехлицый резной камень памяти, на котором изображены человек, волк и шут. Когда-то эти трое были неразлучными друзьями: Фитц, Ночной Волк и Шут. Но один умер, а второй — давно исчез.
В ночь Зимнего праздника в Ивовом лесу появляется курьер, ищущий встречи с Фитцем, но таинственным образом исчезает, не оставив ничего, кроме короткого кровавого следа. Что это было за сообщение? Кто его отправил? И что случилось с курьером?
Внезапно в новую жизнь Фитца врывается суровое прошлое, и безопасность его близких оказывается под угрозой.

Робин Хобб
Убийца Шута

Для Сорен и Феликса
Это для парней

Пролог

Моя дорогая леди Феннис,
Мы слишком долго были друзьями, чтобы сохранять осторожность. Как вы деликатно намекнули, новости были и впрямь сокрушительные. Мой пасынок, принц Чивэл, выставил себя мужланом, в чем я лично не сомневалась. Нашли его бастарда, произведенного на свет горной шлюхой.
И особенно стыдно, что это можно было уладить гораздо более осторожно, если бы его твердолобый брат, принц Верити, предпринял бы скорые и решительные действия, чтобы уничтожить этот позор. Вместо этого он сообщил постыдную новость моему мужу.
И что после всего этого делает мой господин? Он не только настаивает, чтобы бастарда привезли в замок Баккип, он еще и дарит Чивэлу Ивовый лес и отправляет его туда вместе с неуклюжей бесплодной женушкой. Ивовый лес! Отличное поместье, которым был бы рад владеть любой из моих друзей, а он вознаграждает им сына, сделавшего ублюдка с иностранной простолюдинкой! Король Шрюд не увидел ничего дурного в том, что бастарда привезут в замок Баккип, где любой, живущий при дворе, может увидеть этого маленького горного дикаря.
Но как он окончательно оскорбил меня и сына? Он передал принцу Верити титул наследника престола. Когда Чивэл смог соблюсти приличия и отказаться от претензий на трон перед лицом такого позора, я тайно радовалась, полагая, что Регал сразу будет признан преемником короля. Может, он и моложе сводных братьев, но никто не может оспорить его более чистую родословную, а его манеры столь же благородны, как и его имя.
Поистине, я здесь бесполезна. Как и мой сын Регал. Когда я отказалась от собственной власти и титулов, чтобы стать королевой Шрюда, я была уверена, что мой ребенок будет стоять выше по происхождению, чем два бесшабашных мальчишки, рожденных бывшей королевой, и что он будет царствовать после Шрюда. Но может он еще присмотрится к Чивэлу и признает свою ошибку? Нет. Вместо этого он убирает его в сторону только для того, чтобы объявить его полоумного младшего брата будущим королем. Верити. Громадный Верити с квадратным лицом и грацией быка.
Это уже слишком, моя дорогая. Я этого не вынесу. Я хотела бы оставить двор, только тогда Регала совсем некому будет защитить.
Письмо королевы Дизайер леди Феннис в Тилт

В детстве я ее ненавидел.
Я помню, когда обнаружил это письмо, незаконченное и не отправленное. Я прочитал его, утверждаясь в мысли, что королева, с которой мы ни разу не встречались, действительно ненавидела меня с того самого момента, как узнала о моем существовании. И чувство это стало взаимным. Я никогда не спрашивал Чейда, как к нему попало это письмо. Тоже бастард и сводный брат короля Шрюда, Чейд никогда не останавливался в преследовании интересов трона Видящих. Возможно, он украл письмо со стола королевы Дизайер. Может быть, его уловка должна была внушить королеве, что леди Феннис пренебрегла ответом. Разве сейчас это имеет значение? Я не знаю, ибо не знаю, какого результата добился мой старый учитель этой кражей.
Но иногда мне интересно, случайно ли я нашел и прочитал письмо королевы Дизайер к леди Феннис, или это подстроил Чейд. В те дни он был моим наставником, обучал меня искусству убийцы. Чейд истово служил своему королю, как убийца, шпион и шантажист замка Баккип, и научил меня делать то же самое. Королевский бастард, он говорил мне, что пока он в безопасности, пока полезен. По видимости, я был скромным бастардом, игнорируемым или презираемым, поскольку плавал в самых опасных течениях политических интриг замка. Но мы оба — я и король Шрюд — знали, что я был под защитой руки короля и его убийцы. Однако не только работе с ядами, ножом и интригам учил он меня, но и тому, что надо делать, чтобы выжить королевскому бастарду. Стремился ли он предупредить меня, или учил ненавидеть, чтобы прочнее привязать к себе? Эти вопросы пришли ко мне слишком поздно.
В течение многих лет я видел королеву Дизайер в разных ипостасях. Сначала она была ужасной женщиной, которая ненавидела моего отца, а меня — еще больше; женщиной, обладавшей силой сорвать корону с головы Чивэла и приговорить меня к жизни, в которой даже мое имя напоминало о том, что я бастард. Я помню то время, когда боялся попасться ей на глаза.
Через несколько лет после того, как я прибыл в Баккип, мой отец был убит в Ивовом лесу, скорее всего ее рукой. И ни я, ни Чейд не могли ничего с этим поделать, мы не могли потребовать справедливости. Я помню, как удивлялся неосведомленности или равнодушию короля Шрюда. Я помню, что знал с абсолютной уверенностью, что если королева Дизайер пожелает моей смерти, она может попросить его об этом. Тогда я еще размышлял, защитит ли меня Чейд или выкажет повиновение и позволит этому произойти. Такие вещи заставляют детей задуматься.
Я представлял Ивовый лес суровым местом изгнания и унижения. Когда я был ребенком и жил в Баккипе, мне говорили, что мой отец уехал, чтобы скрыться от позора в моем лице. Он отрекся от престола и короны, склонил голову перед болью и гневом законной жены Пейшенс, извинился перед королем и двором за отказ от добродетели и благоразумия, и бежал от бастарда, которого произвел на свет.
Я представлял себе это место, как и другие немногие места, где я жил: укрепленный замок на холме. Я думал о нем, как о месте, подобном укрепленному частоколу крепости Мунси в Горном Королевстве, или похожем на крутые стены замка Баккип, расположенного на вершине неприступных черных скал с видом на море. Я представлял одинокого отца, сидящего в задумчивости в холодном каменном зале, увешанном знаменами и древним оружием. Я думал о каменистых полях, которые переходили в туманно-серые болота.
Позже я узнал, что Ивовый лес — это пышная усадьба, большой и удобный дом, построенный в свободной и щедрой долине. Ее стены были не из камня, а из золотого дуба и ценного клена, и хотя полы в залах были выложены плоским речным камнем, стены были обшиты панелями из теплой древесины. Через высокие узкие окна в комнаты широкими полосами падал нежный солнечный свет сельской долины. К входной двери вела широкая дорога, обрамленная изящными белыми березами. Осенью они расстилали по земле золотой ковер, а зимой, обремененные снегом, создавали арку, морозно-белый туннель, застекленный проблесками голубого неба.
Ивовый лес не крепость изгнания, не ссылка, но мягкое переселение моего отца и его бесплодной жены. Я думаю, что мой дед любил отца так же сильно, как мачеха его ненавидела. Король Шрюд послал его в это далекое поместье, чтобы защитить.
И когда пришло мое время ехать туда, с женщиной, которую я любил, и ее энергичными мальчиками, и с женщиной, которая всегда хотела быть моей матерью, на некоторое время оно стало для нас тихой мирной гаванью.
Время — жестокий учитель, преподающий уроки, которые мы понимаем слишком поздно и уже не можем использовать. Спустя годы я понял, что мог бы извлечь из них выгоду. Теперь я оглядываюсь назад, на «старого» короля Шрюда, и вижу его как человека, страдающего от долгой изнурительной болезни, укравшей у него поддержку собственного тела и остроту ума. Но что еще хуже, я вижу королеву Дизайер такой, какая она была: не злой женщиной, намеренной сделать мою маленькую жизнь несчастной, но матерью, полной безжалостной любви к своему единственному сыну, поглощенной желанием во что бы то ни стало предотвратить ущемление его прав. Она не остановится ни перед чем, чтобы посадить его на трон.
Что бы я не смог сделать, чтобы защитить свою маленькую дочь? Какие действия считались бы чрезмерными? Если я скажу: «Я бы без сожалений убил всех», делает ли это меня монстром?
Или просто отцом?
Но все это в прошлом. Все уроки выучены слишком поздно. Пока я был молод, я чувствовал свое тело скрюченным и старым, полным боли и тяжелых вздохов. О, как жалел я себя, и оправдывал каждое дикое решение, которое принимал! А потом, когда пришло время стать мудрым главой дома, я оказался, как в ловушке, в теле человека средних лет, по-прежнему подчиненному страстям и порывам, по-прежнему полагающемуся на силу своей правой руки, в то время как было бы разумнее остановиться и использовать силу своего ума.
Уроки, выученные слишком поздно. Понимание пришло спустя десятилетия.
И многое потеряно в результате.

Глава первая
Ивовый лес

Баррич, старый друг,
Итак, полагаю, мы здесь надолго. Это было тяжелое время для меня, да и для тебя тоже. Мне кажется, твое скупое сообщение скрывает слишком многое. Дом огромный, просто громадный для нас двоих. Это так похоже на тебя: спросить сначала о состоянии животных, а потом о моем здоровье. В такой очередности я и отвечу. Я рад сообщить тебе, что Шелк перенесла смену конюшни совершенно спокойно, будто хорошо воспитанная верховая лошадь, какой она всегда и была. Крепыш, напротив, придумал новое развлечение, задирая здешнего жеребца, но мы постарались разделить их. Я уменьшил его рацион, а здешний молодой конюх по имени, как ни странно, Тальман, был в совершенном восторге, когда я попросил присмотреть за моей лошадью и выгуливать ее хотя бы раз в день. Уверен, с таким режимом он скоро придет в норму.
Моя жена. Ты не спрашивал о ней, но я хорошо знаю тебя, мой друг. Так вот я тебе скажу, что Пейшенс была взбешена, обижена, подавлена, в истерике и еще в сотне различных настроений. Она ругается на то, что я изменял ей до того, как мы встретились, а в следующее мгновение прощает меня и винит себя, что не принесла мне наследника, то и дело повторяя, что «несомненно, это все из-за меня». Так или иначе, мы выдержим это.
Я ценю то, что ты взял на себя управление моими обязанностями. Брат рассказал мне достаточно о твоем ответственном характере, и я сочувствую и глубоко благодарен вам обоим. На кого еще я мог рассчитывать в это время, как не на самых близких?
Надеюсь, ты понимаешь, почему я по-прежнему осторожен в этом отношении. Погладь от меня Виксен, обними ее и дай большую кость. Уверен, ее бдительности я обязан не меньше, чем твоей.
Жена просит спуститься в гостиную. Я должен заканчивать. Мой брат может рассказать обо мне, если вы случайно встретитесь.
Неподписанное письмо начальнику конюшен Барричу от Чивэла

Свежий снег высоко засыпал голые черные ветки берез, растущих вдоль подъездной аллеи. Белое блестело на черном, как зимний костюм шута. Снег падал легкими пышными хлопьями, добавляя чистый слой блестящей белизны на утоптанный двор. Он смягчал жесткие выступы свежих отпечатков колес на аллее, стирал следы возни детей в сугробах и сглаживал изъезженные тропинки, оставляя только намеки на их присутствие.
Пока я смотрел, прибыла еще одна карета, запряженная серыми в яблоках лошадьми. Плечи кучера в красном плаще были усыпаны снегом. Паж, одетый в зеленое и желтое, бросился с крыльца, чтобы открыть дверь и приветствовать гостей. Оттуда, где я стоял, я не мог разглядеть их, но по одеждам понял, что это торговцы, а не дворяне одного из соседних поместий. Когда они скрылись, а их кучер повел карету в конюшни, я посмотрел на небо. Определенно, это надолго. Я подозревал, что снег будет идти всю ночь. Самое то.
Когда Молли вошла в спальню, я опустил штору и повернулся к ней.
— Фитц! Ты еще не готов?
Я оглядел себя.
— Мне казалось, что готов…
Моя жена щелкнула языком.
— О, Фитц. Это Зимний праздник. Залы украшены зеленью, Пейшенс приготовила торжество, которое, вероятно, продлится дня три. Уже готовятся три приглашенные группы менестрелей, и прибыла половина гостей. Ты должен быть там, приветствовать их у дверей. А ты даже не одет.
Я хотел спросить ее, что не так с моим нарядом, но она уже ворошила груду одежды, расправляя и отбрасывая вещи в сторону. Я ждал.
— Вот, — сказала она, вытаскивая белую льняную рубашку с кружевами по низу рукавов. — И вот этот жакет сверху. Всем известно, что носить зеленое на Зимнем празднике — к удаче. К твоей серебряной цепочке очень подходят эти пуговицы. И брюки. Они давно вышли из моды и немного старят, но по крайней мере, не такие вытянутые, как те, что сейчас на тебе. Я знаю, лучше не просить тебя надеть новые брюки.
— Так я и есть  старик. В сорок семь лет, полагаю, я имею право одеваться так, как мне заблагорассудится.
Она насмешливо нахмурилась и положила руки на бедра.
— Ты называешь меня старухой, любезный? Ибо я, как мне помнится, на три года старше тебя.
— Конечно, нет! — торопливо поправился я. Но не смог удержаться и проворчал: — Но я понятия не имею, почему все хотят одеваться как джамелийская знать. Ткань на этих брюках настолько тонкая, что порвется о малейшую колючку, а…
Она посмотрела на меня и сердито фыркнула.
— Да, я сто раз слышала это от тебя. Давай забудем, что сейчас в Ивовом лесу колючек очень мало, ага? Итак. Возьми эти чистые брюки. Те, что на тебе — это безобразие; кажется, ты надевал их вчера, когда возился с лошадью с трещиной на копыте? И надень домашнюю обувь, а не эти изношенные ботинки. Кое-кто надеется на танец с тобой, знаешь ли.
Она выпрямилась. Уступая неизбежности, я уже начал переодеваться. Когда я высунул голову из ворота рубашки, наши глаза встретились. Она дружелюбно улыбалась, и, рассматривая ее корону из остролиста, волны кружев на блузке и украшенное цветной вышивкой платье, я улыбнулся ей в ответ. Ее улыбка стала еще шире, но она шагнула назад.
— Пора, Фитц. Внизу нас ждут гости.
— Они ждали так долго, что могут подождать и еще немного. Наша дочь позаботится о них.
Я сделал шаг. Она отступила к двери и взялась за ручку, покачав головой так, что ее черные локоны затанцевали на лбу и плечах. Она опустила голову, посмотрела на меня сквозь ресницы, и вдруг снова показалась мне девочкой. Девочкой из бурного города Баккип, девочкой, бегущей по песчаному пляжу. А она помнит? Может быть. Она прикусила нижнюю губу, и стало заметно, как слабеет ее решимость. Но все-таки она сказала:
— Нет, гости ждать не могут, и хоть Неттл встречает их, приветствие от дочери дома не то же самое, что приветствие от хозяев. Риддл может стоять за ее плечом, как наш дворецкий, и помогать ей, но пока король не даст разрешения на их брак, мы не должны представлять их как пару. Так что, уж кто и должен ждать, то это мы с тобой. Ибо я не собираюсь довольствоваться «немногим» твоим временем сегодня вечером. Я ожидаю от тебя большего.
— В самом деле? — с вызовом спросил я. И быстро шагнул к ней, но она с девичьим визгом выскочила за дверь. Потом приоткрыла ее и добавила:
— Поторопись! Ты знаешь, как быстро Пейшенс теряет терпение. Я оставила там Неттл, но ведь Риддл так же безнадежен, как и Пейшенс.
Пауза.
— И не вздумай опоздать и оставить меня без партнера по танцам!
Она закрыла дверь в то же мгновение, как я коснулся ее. Я остановился и с коротким вздохом вернулся к чистым брюкам и мягкой обуви. Она ждала, что я буду танцевать, и я сделаю все, что смогу. Я знал, как бурно Риддл способен наслаждаться любым праздником в Ивовом лесу, что очень отличало его от того замкнутого парня, которым он был в Баккипе, и, наверное, не очень подходило для человека, который считался просто нашим бывшим управляющим. Я обнаружил, что улыбаюсь. Иногда рядом с ним Неттл показывала лучшие стороны своего характера, которые редко могла позволить показать при королевском дворе. Хирс и Джаст, двое из шести взрослых сыновей Молли, которые еще оставались дома, требовали очень немного. Так как Пейшенс пригласила половину Ивового леса и гораздо больше музыкантов, чем могли выступить за один вечер, я ожидал, что наш шумный Зимний праздник продлится по крайней мере дня три.
С некоторой неохотой я надел брюки темно-зеленого, почти черного цвета из тонкой ткани и широкие, как юбка. На талии они затягивались лентами, а широкий шелковый пояс завершал нелепый наряд. Я сказал себе, что это обрадует Молли. Подозреваю, Риддла тоже заставили надеть подобное. Я снова вздохнул, удивляясь, почему мы все должны подражать джамелийской моде, а затем смирился. Я оделся, собрал волосы в воинский хвост и вышел из спальни. Я остановился наверху большой дубовой лестницы; звуки веселья донеслись до меня. Я вздохнул, будто перед погружением в глубокую воду. Мне нечего было бояться и не было оснований стесняться, но укоренившиеся привычки далекого детства все еще давили на меня. Я имел полное право спускаться по этой лестнице, чтобы прогуливаться среди радостной компании как хозяин дома и муж женщины, которая владеет поместьем. Теперь я известен как арендатор Том Баджерлок, урожденный простолюдин, но повысивший свой статус в браке с леди Молли. Бастард Фитц Чивэл Видящий, внук, племянник и двоюродный брат королей, ушел на покой два десятка лет тому назад. Для простых людей я арендатор Том и устроитель праздника.
Даже если на мне дурацкие джамелийские штаны.
Я постоял еще немного, прислушиваясь. Слышно было, как две группы менестрелей, соревнуясь, настраивают инструменты. Ясно и громко зазвенел смех Риддла, заставляя меня улыбнуться. Гул голосов стал громче, а затем снова спал. Одна группа менестрелей выиграла музыкальный спор, и веселый барабанный бой внезапно прорвался сквозь голоса гостей. Танцы скоро начнутся. Все-таки я опоздал. Придется поторопиться. Но как же приятно стоять здесь, над всем этим, представляя мелькающие ноги Неттл и сверкающие глаза Риддла, который ведет ее в танце.
Ох, Молли! Она будет ждать меня! Ради нее я за эти годы неплохо научился танцевать, уж больно она любила танцы. Она не простит, если я не появлюсь.
Я поспешил вниз, перепрыгивая через две ступеньки, достиг коридора, ведущего в зал, и внезапно наткнулся на Рэвела. В белой рубашке, черном жакете и черных брюках джамелийской моды наш молодой дворецкий выглядел превосходно. Его зеленые домашние ботинки поражали, как и желтый шарф на шее. Зеленый и желтый были цветами Ивового леса, и я подозревал, что эти мелкие детали одежды — идея Пейшенс. Я сдержал ухмылку, но, думаю, он прочитал ее в моих глазах.
Он выпрямился еще сильнее, посмотрел на меня сверху вниз и строго сообщил:
— Сэр, у двери менестрели.
Я озадаченно поглядел на него.
— Так впустите их. Это Зимний праздник.
Он стоял неподвижно, неодобрительно поджав губы.
— Сэр, я не думаю, что они были приглашены.
— Это Зимний праздник, — повторил я, начиная раздражаться. Молли будет недовольна ожиданием. — Пейшенс приглашает каждого менестреля, кукольника, акробата, жестянщика и кузнеца, которого повстречает, прийти и погостить у нас некоторое время. Возможно, она пригласила их несколько месяцев назад и забыла об этом.
Я думал, он не мог выпрямиться еще больше, но у него получилось.
— Сэр, они бродили у конюшни, пытаясь заглянуть в щель между досок. Тальман услышал лай собак, пошел посмотреть, что случилось, и увидел их. То есть, тогда они и сказали, что менестрели и приглашены на Зимний праздник.
— И что?
Он перевел дух.
— Сэр, мне кажется, это не менестрели. У них нет инструментов. И в тот момент, когда один сказал, что они менестрели, другой утверждал, что они жонглеры. Но когда Тальман предложил проводить их до входной двери, они отказались. Мол, они хотели только найти убежище на ночь, и конюшня им бы подошла, — он покачал головой. — Мы с Тальманом обсудили это, когда он их привел. Он думает, что они не те, за кого себя выдают. И я тоже.
Я посмотрел на него. Рэвел скрестил руки на груди. Он отвел взгляд и упрямо поджал губы. Я набрался терпения. Он был молодой и совершенно новый человек в доме. Кравт Софтхандс, наш старый управляющий, умер в прошлом году. Риддл взял на себя некоторые его обязанности, но настаивал, что надо нанять нового, обученного этому делу дворецкого. Я тогда небрежно ответил, что у меня нет времени на поиски, и через три дня Риддл привел к нам Рэвела. Прошло два месяца. Может быть, Рэвел все еще привыкает к дому, сказал я себе, и подумал, что Риддл вселил в него многовато настороженности. В конце концов, Риддл, человек Чейда, появился в нашем доме, чтобы прикрывать мою спину, и, скорее всего, шпионить за мной. Несмотря на его сегодняшнее оживление и преданность моей дочери, он все-таки весьма ответственный парень. Если бы мы его слушали, в Ивовом лесу была бы охрана не меньше, чем в королевском дворце.
Я вернул мысли к более насущной проблеме.
— Рэвел, я ценю вашу заботу. Но это Зимний праздник. И пусть они менестрели или нищие бродяги, ни один человек не должен быть выгнан за дверь в этот день или в такой снежный вечер. Если есть свободная комната в доме, они не должны спать в конюшне. Позовите их. Я уверен, что все будет хорошо.
— Да, сэр.
Он не согласился, но повиновался. Я подавил вздох. Это было необходимо. Я повернулся, чтобы присоединиться к толпе в Большом зале.
— Сэр?
Я снова развернулся к нему. Мой голос был суров, когда я спросил:
— Что-то еще, Рэвел? Что-то неотложное?
Я слышал, как разыгрывались музыканты, настраивая инструменты на один лад, а потом внезапно музыка развернулась во всю мощь. Я пропустил начало первого танца. Стиснув зубы, я подумал о Молли, одиноко наблюдавшей за вихрем танца.
Я заметил, как Рэвел на мгновение прикусил нижнюю губу, но решил идти до конца.
— Сэр, курьер ждет вас в кабинете.
— Курьер?
Рэвел страдальчески вздохнул.
— Несколько часов назад я послал одного из наших временных пажей передать вам сообщение. Он сказал, что до хрипоты кричал у вашей двери. Я должен сообщить вам, сэр, это потому, что мы используем не обученных мальчишек и девчонок. У нас должно быть несколько постоянных пажей, хотя бы для того, чтобы выучить их на будущее.
От моего усталого взгляда Рэвел закашлялся и изменил тактику.
— Извините, сэр. Я должен был послать мальчишку назад, чтобы он убедился, что вы его услышали. Но я этого не сделал.
— Рэвел, не могли бы вы разобраться с этим без меня? — Я неуверенно шагнул к залу. Музыка нарастала.
Рэвел покачал головой.
— Мне очень жаль, сэр. Но курьер настаивает, что сообщение предназначено только вам. Я дважды спросил, не могу ли чем-нибудь помочь, и даже предложил записать сообщение… — Он покачал головой. — Курьер утверждает, что может передать его только вам.
Кажется, я понял, о чем идет речь. Арендатор Барит пытался договориться со мной, чтобы его овцы паслись вместе с нашими. Наш пастух категорически отказывался, утверждая, что животных в стаде стало бы слишком много для зимнего пастбища. Я собирался прислушаться к пастуху Лину, даже если Барит готов предложить приличную сумму денег. Накануне Зимнего праздника на дела не хватило времени. Это надо запомнить.
— Хорошо, Рэвел. И не будьте слишком суровы с нашими пажами. Вы правы. У вас должны быть один или два постоянных помощника. Но большинство из этих детей будет взрослеть, работая в садах или перенимая ремесло своих матерей. Мы редко нуждаемся в них здесь.
Я не хотел думать об этом прямо сейчас. Молли ждет! Я вздохнул и принял решение.
— Неразумно заставлять курьера ждать так долго, но сейчас еще хуже оставлять мою даму без партнера на второй танец. И потом — это все-таки важнее. Пожалуйста, передайте курьеру мои извинения из-за этой задержки и присмотрите, чтобы его хорошенько накормили. Скажите ему, что я приду сразу же после второго танца, — у меня не было никакого желания заниматься делами. Сегодня вечером меня призывал праздник. Внезапно меня осенило. — Нет! Пригласите его присоединиться к нам. Скажите ему, чтобы он повеселился сегодня, а завтра в полдень мы все обсудим.
В моей жизни не было ничего такого, что могло бы отвлечь от сегодняшнего вечера.
— Ее, сэр.
— Рэвел?
— Ее. Курьер девушка, сэр. Ну или очень юная женщина. Конечно, я уже предложил ей еду. Я бы не стал пренебрегать тем, кто пришел к вашей двери. Не говоря уже о том, кто, кажется, прошел долгий и трудный путь.
А музыка играла и Молли ждала. Пусть лучше ждет курьер, чем Молли.
— Тогда предложите ей комнату, и спросите, хотела бы она принять горячую ванну и пообедать завтра перед нашей встречей. Сделайте все возможное для ее удобства, Рэвел, и завтра я уделю ей столько времени, сколько потребуется.
— Будет сделано, сэр.
Он развернулся, направляясь в холл, а я поспешил в Большой зал Ивового леса. Две высокие створки дверей были распахнуты, стены из золотого дуба блестели в свете камина и свечей. Музыка, шорох и перестук танцующих лились в коридор, но как только я приблизился, музыканты проиграли последний припев, и с веселыми криками первый танец был закончен. Я закатил глаза, понимая, что опоздал.
Но, войдя в зал, навстречу волне аплодисментов, я увидел, как партнер Молли важно кланяется ей. Мой пасынок выручил мать, разделив с ней первый танец. Молодой Хирс весь год рос как на дрожжах. Он был красив суровой красотой отца, Баррича, но лоб и улыбчивый рот достались ему от Молли. В семнадцать лет он был на голову выше нее. Сейчас его щеки пылали после быстрого танца, да и Молли не выглядела расстроенной. Она подняла голову, наши глаза встретились и она улыбнулась. Я благословил Хирса и подумал, что надо будет сообразить более материальный способ передать ему мою благодарность. В другом конце комнаты его старший брат, Джаст, прислонился к очагу. Неттл и Риддл стояли рядом; на щеках моей старшей дочери пылал румянец: я знал, что Джаст дразнит сестру, и что без Риддла тут не обошлось.
Я пошел через зал к Молли, поминутно останавливаясь, чтобы поклониться и ответить на приветствия гостей, окликавших меня. Здесь собрались совершенно разные люди. Среди аристократов и мелкой знати нашего округа в изысканных льняных штанах, отделанных кружевом, стояли лудильщик Джон, деревенская швея и местный сыродел. Их праздничные одежды, может быть, были немного устаревшими, а некоторые даже хорошо поношенными, но они были тщательно вычищенными, а блестящие венки и веточки остролиста — совершенно свежими. Молли сделала отличные ароматические свечи, и запахи лаванды и жимолости наполняли воздух. Языки огня раскрашивали стены в медово-золотой цвет. Большой огонь полыхал во всех трех очагах, поджаривая мясо на вертелах, за которыми следили краснолицые деревенские парни, получившие шанс подзаработать. Несколько горничных стояли у бочек с элем в углу зала, наполняя кружки танцоров, когда стихала музыка.
В одном конце зала столы ломились от хлеба, яблок, тарелок с изюмом и орехами, пирожными и кремами, копченым мясом и рыбой, и многими другими, незнакомыми мне блюдами. Истекающие жиром, шипящие ломтики свежего рубленого мяса ждали своего часа и добавляли богатый аромат в праздничный воздух. Скамьи были заполнены гостями, уже присоединившимися к пиршеству. Вина и пива было в изобилии.
На другом конце зала первая группа менестрелей уступала сцену второй. Пол был усыпан песком. Несомненно, до приезда гостей он был разрисован прекрасными узорами, но теперь они исчезли под ногами танцоров.
Я подошел к Молли, когда музыканты разыгрывали первые ноты. Эта мелодия была настолько же спокойная, насколько первая была веселой. Молли схватила меня за руку и повела танцевать. Я взял ее руки в свои и услышал голос сквозь музыку.
— Ты превосходно выглядишь сегодня, арендатор Баджерлок.
Я занял место исходной позиции танца и низко склонился над нашими соединенными руками.
— Если довольна ты, то доволен и я.
Я не обращал внимания на ткань, хлопающую по икрам, когда мы повернулись и ненадолго расцепили руки. Я мельком увидел Риддла и Неттл. Да, Риддл надел такие же широкие синие штаны, но держал мою дочь не кончиками пальцев, а руками. Неттл улыбалась. Когда я оглянулся на Молли, она тоже улыбнулась и проследила за моим взглядом.
— Были ли мы с тобой когда-нибудь такими же молодыми? — спросила она меня.
Я покачал головой.
— Думаю, нет. Когда мы были в их возрасте, наша жизнь была сложнее.
Я видел, как она задумалась о тех годах.
— Когда я была в возрасте Неттл, у меня было трое детей, и я ждала четвертого. А ты был… — она замолчала в ожидании, но я не ответил. Я жил с волком в маленькой хижине рядом с Кузницей. Был ли это тот год, когда появился Нэд? Сирота был счастлив обрести дом, а Ночной Волк радовался его энергичному обществу. Я думал, что потерял Молли, оставив ее с Барричем. Девятнадцать долгих лет назад. Я отодвинул тени тех дней в сторону, подошел ближе к Молли, положил руки на ее талию и поднял жену в повороте. Она опустила руки мне на плечи, приоткрыв рот от удивления и восторга. Остальные танцоры бросали на нас озадаченные взгляды. Я поставил ее на ноги и заметил:
— И именно поэтому мы должны быть молодыми сейчас.
— Быть может.
Ее щеки были порозовели, и она, казалось, немного запыхалась, пока мы делали еще один проход, повернулись, разошлись в стороны, затем снова соединились… Или почти соединились. Нет, я снова повернулся, а потом… Я безнадежно запутался в фигурах танца, а ведь почти начал гордиться тем, что запомнил каждый его шаг. Другие танцоры посторонились, обтекая меня, как ручей огибает упрямый валун. Я развернулся, глядя на Молли, и обнаружил, что она стоит у меня за спиной, подняв руки в бесполезной попытке сдержать смех. Я потянулся к ней, намереваясь вернуться в танец, но она схватила меня за обе руки и вытащила с площадки, задыхаясь от смеха. Я закатил глаза и попытался извиниться.
— Все в порядке, дорогой. Нам нужно немного отдохнуть и что-нибудь выпить. Хирс совершенно замучил меня своими скачками. Мне нужно немного отдышаться.
Внезапно у нее перехватило дыхание и ее качнуло в сторону. Ее лоб заблестел от пота. Она прижала руку к затылку и потерла его, будто облегчая судорогу.
— Я тоже устал, — солгал я ей.
Ее лицо пылало, она слабо улыбнулась мне и прижала руку к груди, словно успокаивая бешено стучащее сердце. Я улыбнулся ей и подвел к креслу у камина. Едва я усадил ее, у моего локтя появился паж и предложил принести вина. Она кивнула и мальчик убежал.
— Что это было у него на шапке? — спросил я растерянно.
— Перья. И пучок волос из конского хвоста.
Она все еще тяжело дышала.
Я покосился на нее.
— Это фантазия Пейшенс. Все мальчики, которых она наняла пажами, одеты так. Перья заставят все наши беды улететь, а конский волос поможет нам сбежать от них.
— Понимаю… — Моя вторая ложь за вечер.
— Ну, это хорошо, что ты понимаешь, потому что я — нет. Но такое бывает каждый Зимний праздник, правда? Помнишь тот год, когда Пейшенс раздавала свежесрубленные жезлы каждому холостяку, пришедшему на праздник? А длину жезла выбирала на основе своей оценки их мужественности?
Я с трудом сдержал смех.
— Я помню. Очевидно, она думала, что леди необходимо четкое указание на то, какие мужчины больше подходят для брака.
Молли подняла брови.
— Может быть, так и вышло. В Осенний праздник того года сыграли шесть свадеб.
Моя жена посмотрела через зал. Пейшенс, моя мачеха, была в величественном старом платье из бледно-голубого бархата с отделкой из черного кружева на манжетах и воротнике. Ее длинные седые волосы были заплетены и притиснуты к ушам диадемой из веточки остролиста и нескольких десятков ярко-синих перьев, торчащих в разные стороны. Синий веер, соответствующий платью и перьям, болтался браслетом на запястье. Она выглядела милой и эксцентричной, как всегда. Она грозила пальцем младшему сыну Молли, предупреждая его о чем-то. Хирс, вытянувшись во весь рост, торжественно глядел на нее сверху вниз, но сложенные пальцы беспокойно ерзали за спиной. Его брат просто стоял поодаль, скрывая ухмылку и ждал, чтобы его отпустили. Я сжалился над ними обоими. Пейшенс, казалось, считала, что им все еще десять и двенадцать лет, несмотря на то, как они возвышались над ней. Джасту чуть-чуть не хватало до двадцатилетия, а Хирсу, самому младшему, уже исполнилось семнадцать. Тем не менее он стоял, как провинившийся мальчишка, и терпеливо носил упреки Пейшенс.
— Я хочу, чтобы леди Пейшенс узнала, что прибыли еще менестрели. Надеюсь, что это последние. Еще немного, и, кажется, они начнут спорить, кто будет выступать следующим и как долго.
Все менестрели, приглашенные в Ивовый лес, могли уверенно рассчитывать на стол, теплый ночлег и небольшую плату за труды. Остальное вознаграждение они получали от гостей, и больше доставалось тем группам, которые играли чаще. Трех групп для Зимнего праздника было более чем достаточно. Четвертая будет проблемой.
Молли кивнула. Она подняла руки к розовым щекам.
— Наверное, я посижу здесь еще немного. О, а вот и мальчик с вином!
Музыка стихла, и я воспользовался возможностью быстро пересечь зал. Пейшенс заметила меня и сначала улыбнулась, но потом нахмурилась. К тому времени, как я дошел до нее, она совсем забыла про Хирса, и они с братом тихо отошли в сторону. Она со щелчком закрыла веер, направила его на меня и осуждающе поинтересовалась:
— Что случилось с твоими штанами? Эти юбки развеваются, как потрепанные паруса.
Я оглядел себя.
— Новый стиль из Джамелии, — видя, что ее осуждение увеличилось, я добавил: — Их выбрала Молли.
Леди Пейшенс разглядывала их, будто подозревала, что внутри прячется выводок котят. Потом подняла глаза, улыбнулась и сказала:
— Прекрасный цвет. Уверена, она рада, что ты их надел.
— Ей нравится.
Пейшенс поманила меня, я помог ей подняться, взял под руку, и мы начали медленно обходить Большой зал. Гости расступались перед ней с поклонами и реверансами. Леди Пейшенс важно кивала головой или тепло приветствовала знакомых, отдавая должное каждому. Я был рад сопровождать ее, видеть ее удовольствие и желание сохранить невозмутимый вид, пока она шепотом рассказывала мне о жизни лорда Дардена, или сожалела, как быстро лысеет лудильщик Дэн. Лишь некоторые из старожилов помнили, что она не только хозяйка Ивового леса, но и жена принца Чивэла. Во многих отношениях она по-прежнему царила здесь, ведь Неттл большую часть времени проводила в замке Баккип, как мастер Скилла короля Дьютифула, а Молли была довольна, что Пейшенс взяла на себя большинство обязанностей.
— В жизни женщины бывает такое время, когда необходима только женская компания, — объяснила мне Пейшенс, когда без долгих размышлений перебралась в Ивовый лес пять лет тому назад. — Девушкам необходимо общество старшей женщины, чтобы объяснять все изменения, когда они тоже становятся женщинами. А когда другие изменения наступают слишком рано для женщин, желавших иметь больше детей, им тоже нужно ощутить поддержку женщины, познавшей подобное разочарование. Мужчины тут совершенно бесполезны.
И хотя я немного волновался, когда Пейшенс впервые прибыла с обозом животных, растений и семян, она доказала мудрость своих слов. Я знал, насколько редко две женщины мирно сосуществуют под одной крышей, и благословил свою удачу.
Когда мы подошли к ее любимому креслу у камина, я усадил ее и принес чашку горячего сидра, а затем признался:
— Когда я спускался вниз, прибыли последние из ваших музыкантов. Я не видел, как они приехали, но решил, что вы хотели бы знать об этом.
Она подняла брови, а затем повернулась, оглядывая зал. Третья группа музыкантов подходила к сцене. Она посмотрела на меня:
— Нет, они все здесь. В этом году я очень тщательно отбирала группы. Для Зимнего праздника, подумала я, у нас должны быть теплые, душевные мелодии, чтобы отогнать холод. Ты заметил, что в каждой приглашенной группе есть рыжеволосый? Вон там женщина распевается. Ты только посмотри на этот каскад темно-рыжих волос. Не говори мне, что она не согреет этот праздник исключительно своим присутствием.
Она действительно казалась очень добродушной женщиной. Позволяя танцорам отдохнуть, запела длинную балладу низким хрипловатым голосом. Ее слушатели, старики и молодежь, подходили все ближе, пока она пела известную балладу о том, как дева соблазнила Старца и увезла его из ледяной крепости далеко на юг.
Все они пристально следили за рассказом, так что я без труда заметил движение, когда двое мужчин и женщина вошли в зал. Они огляделись, будто ослепли на свету. Наверное, они только что проделали долгий путь через метель. Очевидно, они пришли пешком: их грубые кожаные штаны промокли до колен. Их одежда была необычна для менестрелей, которых я когда-либо видел: короткие кожаные штаны, едва достающие до мокрых желто-черных сапог. Под светло-коричневыми куртками из дубленой кожи виднелись тяжелые шерстяные рубашки. Они выглядели неудобными, будто шерсть слишком плотно прилегала к телу.
— Да вот же они, — сказал я Пейшенс.
Она разглядывала новоприбывших через весь зал.
— Я не нанимала их, — заявила она, обиженно фыркнув. — Посмотри на эту женщину, бледную, как привидение. В ней нет ни капли тепла. И мужчины такие же холодные, а их волосы цвета шкуры белого медведя! Брр. Мне холодно даже глядеть на них. — Лоб ее разгладился. — Так. Я не позволю им петь сегодня вечером. Но давайте пригласим их в разгар лета, когда холодная сказка или прохладный ветерок будут только к месту душным вечером.
Но прежде, чем я успел что-то сделать, раздался рев:
— Том! Это ты! Как приятно тебя видеть, старый друг!
Я повернулся с той смесью восторга и смятения, которыми сопровождаются неожиданные встречи с необычными и любимыми друзьями. По залу широко шагал Уэб, за ним, отставая на шаг или два, спешил Свифт. Я раскинул руки и пошел навстречу, приветствуя их. За последние несколько лет дородный мастер Уита еще больше вырос в обхвате. Как всегда, его щеки были красны, будто он только что шел против ветра. Сын Молли, Свифт, шел позади него, и я заметил, как Неттл вышла из толпы гостей и бросилась обнимать брата. Он остановился, подхватил ее и закружил от радости. А потом Уэб сжал меня так, что захрустели позвонки, и несколько раз крепко хлопнул по спине.
— Хорошо выглядишь! — сказал он, пока я пытался отдышаться. — Почти как раньше, правда? Ах, и моя леди Пейшенс!
Отпустив меня из бурных объятий, он изящно склонился над протянутой рукой Пейшенс.
— Такое роскошное синее платье! Вы напоминаете мне блестящую сойку! Но, пожалуйста, скажите мне, что перья в волосах — не из живой птицы!
— Конечно, нет! — Пейшенс ужаснулась такой мысли. — Прошлым летом я нашла мертвую птицу на садовой дорожке. И я подумала: вот повод узнать, что находится под этими прекрасными голубыми перьями. Но их, конечно, я тщательно выщипала прежде, чем выварить ее до костей. От бульона из сойки я отказалась, естественно, моя задача была другой: собрать эти маленькие косточки в скелет. Знаете ли вы, что птичье крыло очень похоже на руку человека и лапу лягушки? Все эти крошечные кости! Ну, несомненно, вы знаете, что сейчас скелетик лежит где-то на моем рабочем столе, наполовину собранный, как и многие из моих проектов. Но вчера, когда я думала о том, как перья унесут все наши беды, я вспомнила, что у меня их целая коробка! И к счастью для меня, жуки не нашли и не съели их, как случилось с перьями чайки, которые я тоже хотела спасти. О! Чайка! Я сказала, не подумав! Прошу прощения!
Она, очевидно, вдруг вспомнила, что он был связан с чайкой. Но Уэб улыбнулся ей ласково и ответил:
— Мы, люди Уита, знаем, что, когда жизнь кончается, то остается пустота. Думаю, никто не знает этого лучше, чем мы. Мы ощущаем присутствие всей жизни. Конечно, что-то светится сильнее, чем остальное. Растение не такое живое для нас, как дерево. И, конечно, олень затмевает обоих, а птица — больше всего.
Я открыл рот, чтобы возразить. Своим Уитом я чувствовал птиц, но никогда не находил их особенно полными жизни. Я вспомнил то, как Баррич — человек, который почти что воскресил меня — много лет назад заявил, что не даст мне работать с ястребами в замке Баккип.
— Ты им не нравишься, ты слишком теплый.
И я решил, что он имел в виду мою плоть, но теперь я понял, что он почувствовал что-то в моем Уите, но не смог объяснить. Уит долго считался грязной магией, и если кто-нибудь из нас признался бы, что владеет им, нас бы повесили, четвертовали и сожгли тела над водой.
— Почему ты вздыхаешь? — внезапно спросила меня Пейшенс.
— Прошу прощения. Я и не заметил.
— Да, ты вздыхаешь! Уэб очень интересно рассказывал о крыле летучей мыши, и вдруг ты вздыхаешь, будто это самые скучнейшие банальности! — Она сопровождала свои слова постукивание веером по моему плечу.
Уэб рассмеялся.
— Леди Пейшенс, несомненно, его мысли были в другом месте. Я знаю Тома давно и хорошо помню его меланхолию! Ах, но я задержал вас, вот подходят и другие гости, им тоже необходимо ваше внимание!
Обмануло ли это Пейшенс? Я думаю, что нет, но она была довольна интересом очаровательного молодого человека, которого, несомненно, отправила к нам Неттл, чтобы дать возможность Уэбу побыть со мной наедине. Я же не горел большим желанием: Уэб писал мне время от времени, и я был уверен, что знаю, в какой разговор он хочет меня втянуть. Когда-то я был связан с животным через свой Уит. Но то, что Уэбу казалось похожим на детскую обиду, я ощущал как одиночество давно женатого и внезапно овдовевшего человека. Никто не сможет заменить Ночного Волка в моем сердце, и я не мог представить себе такую связь с любым другим созданием. Умер — значит умер, как он только что сказал. Отголоска волка внутри меня было достаточно, чтобы жить с этим. Яркие воспоминания, настолько сильные, что иногда я слышал его мысли в голове, всегда будут предпочтительнее любой другой связи.
И все же, после всех обыденных новостей о том, как я живу, и как чувствует себя Молли, и насколько хороший урожай был в этом году, которыми я намеренно отвлекал его, он решился завести неминуемый разговор о важности дальнейшего развития Уита и обсуждение моего одиночества. Я же считал, раз уж у меня был один компаньон, то я не намерен ничего менять в своей жизни и совершенно не нуждался в более глубоких знаниях об Уите.
Так что я склонил голову в сторону «музыкантов», все еще стоящих у двери и сказал ему:
— Боюсь, они напрасно прошли долгий путь. Пейшенс говорила, что на Зимний праздник пригласила исключительно рыжих певцов, а блондинов прибережет на лето.
Я ожидал, что Уэб разделит со мной удивление чудачествам леди Пейшенс. Незнакомцы не решились присоединиться к веселью, а остались у двери, переговариваясь друг с другом. Они стояли тесно, как давние товарищи, а не просто знакомые. У самого высокого мужчины было обветренное грубое лицо. Женщина рядом, с широкими скулами и высоким, покрытым морщинами лбом, склонила к нему голову.
— Блондинов? — переспросил Уэб, оглядываясь.
Я улыбнулся.
— Странно одетое трио у двери. Видишь их? В желтых ботинках и куртках?
Он дважды оглядел толпу, прежде чем заметил их. Его глаза расширились.
— Ты их знаешь? — спросил я, заметив его испуг.
— Они «перекованные»? — спросил он хриплым шепотом.
— «Перекованные»? Как это может быть? — Я смотрел на них, удивляясь, что встревожило Уэба.
«Перекованные» лишены человеческих качеств, в них разорваны все связи жизни и сострадания, которые позволяют всем нам заботиться о ком-то и принимать чью-то заботу. «Перекованные» любили только себя. Когда-то их было много в Шести Герцогствах. Тогда пираты с красных кораблей выпускали их врагами среди нашего народа, наживаясь на их семьях и разрывая королевство изнутри. «Перекованные» были темной магией Бледной Женщины и ее капитана Кебала Робреда. Но мы одержали победу и отбросили пиратов от наших берегов. Годы спустя после окончания той войны мы направили корабль на ее последний оплот, остров Аслевджал, и разбили их окончательно. Все «перекованные», которых они создали, давно ушли в могилу. Много лет никто не практиковал эту страшную магию.
— Я их ощущаю как «перекованных». Мой Уит не может их найти. Я едва могу почувствовать их, только вижу. Откуда они взялись?
Как мастер Уита, Уэб полагался на звериную магию гораздо больше, чем я. Возможно, это стало его основным чувством, ведь Уит дает возможность ощутить присутствие любого живого существа. Теперь, предупрежденный Уэбом, я сознательно протянул свой собственный Уит к новоприбывшим. У меня не было его уровня знания, и в переполненной комнате мои чувства совсем запутались. Я почти ничего не ощущал с их стороны и оставил попытки, пожав плечами.
— Они не «перекованные», — решил я. — Слишком уж жмутся друг к другу. Если бы они были «перекованы», каждый из них стал бы немедленно искать то, в чем больше всего нуждается: еду, питье или тепло. Они медлят, боясь, что их примут за злоумышленников, или просто стесняются, не зная наших правил. Так что они не «перекованы», те никогда не заботятся о таких тонкостях.
Я вдруг понял, что все это прозвучало слишком похоже на ученика Чейда. Это были гости, а не цели. Я откашлялся.
— Я не знаю, откуда они пришли. Рэвел сказал мне, что они подошли к двери, представившись музыкантами для праздника. Или, возможно, жонглерами.
Уэб продолжал пристально вглядываться в них.
— Они не музыканты, — решительно сказал он. Любопытство прозвучало в его голосе, когда он объявил: — Ну что ж… Давай поговорим с ними и узнаем, кто и что они такое.
Я видел, как эти трое переговаривались друг с другом. Женщина и молодой человек внезапно кивнули, соглашаясь со словами высокого мужчины. Затем, как стая собак, собирающая овец, они неожиданно разошлись по сторонам и начали целенаправленно двигаться сквозь толпу. Женщина держала руку на бедре, будто ее пальцы искали меч, которого там не было. Они шли, поворачивая головы из стороны в сторону, и оглядывая зал. Что-то ищут? Нет, кого-то. Женщина поднялась на цыпочки, стараясь заглянуть через головы собравшихся гостей, которые следили за сменой музыкантов. Их лидер отошел обратно к двери. Охраняет, чтобы жертва не смогла убежать? Или я все выдумываю?
— На кого они охотятся? — я сам еле расслышал свой вопрос.
Уэб не ответил. Он уже начал двигаться в их сторону. Но, когда он отвернулся от меня, к веселому барабанному бою внезапно присоединились хор и трели трубы, и танцоры снова вышли на площадку. Пары закрутились, затанцевали, как волчки, под оживленную мелодию, и перекрыли и путь, и просмотр. Я положил руку на широкое плечо Уэба и потянул его назад от танцпола.
— Мы обойдем вокруг, — сказал я ему, и пошел первым.
Но даже этот путь был чреват задержками, потому что гости хотели поздороваться, и никто не мог спешно пройти сквозь эти разговоры, не показавшись грубым. Уэб, всегда привлекательный и болтливый, казалось, потерял всю заинтересованность в странных незнакомцах. Он дарил свое внимание каждому, кому был представлен, и убедил их в своем обаянии просто огромным интересом к тому, кем они были и как зарабатывали себе на жизнь и интересуясь, нравится ли им сегодняшний вечер. Я оглядывал зал, но уже не видел незнакомцев.
Они не грелись у большого очага, когда мы прошли мимо. И я не нашел их среди наслаждавшихся едой и питьем, среди танцующих, и среди тех, кто смотрел на праздник со скамей. Когда музыка смолкла и волна танцоров отступила, я решительно отошел от беседующих Уэба и леди Эссенс, и зашагал к тому месту, где видел их в последний раз. Теперь я был убежден, что они не музыканты и что это место — не случайная их остановка. Я пытался не допустить, чтобы эти подозрения обострились: мое раннее обучение не всегда хорошо служило мне, когда дело касалось общества.
Я не нашел ни одного из них. Выскользнув из Большого зала в относительную тишину коридора, я огляделся. Но бесполезно. Ушли. Я вздохнул и решительно усмирил свое любопытство. Несомненно, они были где-то в поместье, переодетые в сухую одежду или с бокалом вина или, возможно, я потерял их в толпе танцующих. Мне захотелось увидеть их еще раз. В конце концов, я был хозяином этого приема, и моя Молли оставалась одна слишком долго. У меня были гости, красивая жена, чтобы танцевать с ней, и прекрасный праздник. Если они музыканты или акробаты, то скоро дадут о себе знать, ведь, безусловно, они надеются завоевать благосклонность и щедрость собравшихся гостей. Возможно даже, что именно я был тем человеком, которого они искали, ведь в моих руках был кошелек, из которого платили артистам. Если бы я подождал достаточно долго, они подошли бы ко мне. А если они были нищими или путешественниками, им были бы очень рады здесь. Почему я всегда должен воображать опасность для моих близких?
Я погрузился обратно в водоворот веселья, опять танцевал с Молли, пригласил Неттл присоединиться ко мне в джиге, но проиграл ее Риддлу, помешал Хирсу проверить, сколько медовых кексов он может сложить башней на одной тарелке для развлечения красавиц, побаловал себя имбирным печеньем и в конечном счете оказался в ловушке Уэба возле бочки с элем. Он наполнил свою кружку после меня, а потом подтолкнул к скамейке недалеко от очага. Я посмотрел на Молли, но она и Неттл склонились друг к другу, и я проследил, как они подошли к Пейшенс, задремавшей в кресле. Она слабо протестовала, но они подняли ее, чтобы отвести в покои.
Уэб начал без обиняков.
— Это не естественно, Том, — упрекнул он меня, не обращая внимания, что кто-то может нас подслушать. — Ты такой одинокий, я чувствую это через Уит. Ты должен открыть себя возможности новой связи. Для одного из представителей Древней крови долго быть без партнера ненормально.
— Я не чувствую такой необходимости, — сказал я ему честно. — У меня славная жизнь здесь, с Молли, Пейшенс и мальчиками. Честная работа, занимающая все мое время, отдых, который я делю с теми, кого люблю. Уэб, я не сомневаюсь в твоей мудрости и твоем опыте, но в своем сердце я тоже уверен. Мне не нужно больше, чем то, что у меня сейчас есть.
Он посмотрел мне в глаза, и я встретился с ним взглядом. Мои последние слова были почти правдой. Если бы я мог вернуть своего волка, то, да, жизнь была бы намного слаще. Если бы я мог бы открыть дверь, и увидеть улыбающегося Шута на пороге, то моя жизнь была бы действительно полна. Но не было никакого смысла страдать по тому, чего у меня не было. Это только отвлекало от того, что у меня есть, а ведь это было больше, чем я когда-либо имел в своей жизни. Дом, жена, дети, взрослеющие под моей крышей, и утешения в постели ночью. Совершенно достаточно бесед с Баккипом, чтобы я чувствовал себя по-прежнему необходимым в большом мире, и в то же время понимал, что они легко могут обойтись без меня и оставить меня в покое. У меня были памятные даты, и я гордился ими. Восемь лет, как Молли стала моей женой. Десять лет, как я последний раз кого-то убил.
Почти десять лет с тех пор, как я в последний раз видел Шута.
Будто камень упал мне на сердце. Это отразилось на моем лице, в моих глазах. Это пропасть, в конце концов, не имеет ничего общего с тем, как долго я был без животного-компаньона. Это одиночество другого рода. Разве нет?
Возможно, нет. Одиночество, которое никогда не сможет быть заполнено никем, кроме того, чья потеря создала его…
Уэб не отводил взгляда. Я понял, что смотрел через его плечо на танцующих, но теперь зал был пуст. Я перевел глаза, чтобы встретить его взгляд.
— Я в порядке, старый друг. Я доволен. Зачем мне что-то портить? Почему ты думаешь, что, имея так много, я жажду большего?
Это было идеальный вопрос, чтобы остановить исполненного благих намерений Уэба. Я видел, что он задумался над моими словами, а затем широкая улыбка расцвела на его лице, улыбка, пришедшая от сердца.
— Нет, Том, я не хотел бы этого для тебя, правда. Я человек, который умеет признавать свои ошибки и, возможно, я измерял твою пшеницу своим бушелем.
Разговор вдруг изменил направление, у меня вырвалось:
— Твоя чайка, Рииск, здорова?
Он криво улыбнулся.
— Насколько это возможно. Она стара, Фитц. Двадцать три года со мной. Ей было, вероятно, два или три года, когда мы встретились.
Я молчал; я никогда не задавался вопросом, как долго живет чайка, и сейчас не стал его спрашивать. Все возможные вопросы казались слишком жестокими. Он покачал головой и отвернулся от меня.
— В конце концов я потеряю ее, если несчастный случай или болезнь не приберет меня первым. И я буду оплакивать ее. Или она будет оплакивать меня. Но я также знаю, что если останусь один, в конце концов, начну присматривать себе другого партнера. Не потому, что нам с Рииск чего-то не хватает, но потому, что я — Древняя кровь. И мы не должны быть одинокими душами.
— Я обдумаю то, что ты мне сказал, — пообещал я. Уэб заслужил эту любезность. Пора поговорить о другом. — Тебе удалось перекинуться словом с нашими странными гостями?
Он медленно кивнул.
— Да, но не со всеми, только с женщиной. Том, она меня беспокоит. Странно звучала для моих чувств, слабо, как приглушенные колокольчики. Она утверждала, что они бродячие жонглеры и пообещала развлечь нас позже. Она мало говорила о себе, но задавала много вопросов и все смотрела на своего друга, который, возможно, недавно присоединился к ним. Спрашивала, не слышал ли я о других путешественниках или гостях неподалеку? И когда я сказал им, что я друг семьи, но прибыл только этой ночью, она поинтересовалась, не встречал ли я незнакомцев на дороге.
— Наверное, кто-то из их группы отделился.
Уэб покачал головой.
— Думаю, дело не в этом, — он слегка нахмурился. — Это странно, Том. Когда я спросил, кто…
А потом Джаст коснулся моего локтя.
— Мама просит твоей помощи, — сказал он тихо. Что-то в том, как он это сказал, меня насторожило.
— Где она?
— Они с Неттл в покоях леди Пейшенс.
— Иду, — сказал я.
Уэб кивнул мне, и я ушел.

Глава вторая
Пролитая кровь

Из всех видов магии, которой могут овладеть люди, самая высокая и благородная известна нам как Скилл. Конечно, не случайно чаще всего она проявляется в династии Видящих, которым предначертано быть нашими королями и королевами. Сила характера и щедрость духа, с благословения Эля и Эды, часто сопровождают эту наследственную магию. Она дает возможность отправлять мысли издалека, чтобы мягко влиять на сознание герцогов и герцогинь, или вселять страх в сердца врагов. Предание рассказывает, что многие правители Видящих эту силу дополняли мужеством и талантом своей группы Скилла, способной творить чудеса исцеления тела и разума так же, как и командовать кораблями в море и воинами на земле. Королева Эфкейшес, создав для себя шесть подобных групп Скилла, расположила по одной из них в каждом герцогстве, и, таким образом, сделала эту магию доступной для всех доверенных герцогов и герцогинь во время своего просвещенного правления, к великому благу всего народа.
На другом конце волшебного спектра находится Уит, низкая и порочная магия. Чаще всего она поражает низкорожденных, которые живут и размножаются вместе с дорогими им животными. Когда-то считалось, что эта магия будет полезна девочкам, пасущим гусей, и конюшенным мальчикам, но теперь известно, что она опасна не только для носителей, но и для окружающих. Заражение ума связью с животным приводит к животному же поведению и склонностям. В то время как этот писатель сетует, что даже молодежь благородного происхождения зачастую становится жертвами привлекательности звериной магии, я могу только желать, чтобы они быстро обнаружили и устранили это прежде, чем заразят невинных своими отвратительными привычками.
Свит Тон, трактат «Природные магии Шести Герцогств» 

Я совершенно забыл о наших странных гостях, пока спешил через залы Ивового леса. Я очень боялся за Пейшенс. Она падала пару раз в месяц, но винила во всем комнату, которая «вдруг начинает вертеться вокруг меня». Я не бежал, но шагал так быстро, как только мог, и в ее комнату прошел без стука.
На полу сидела Молли. Неттл стояла на коленях рядом, а Пейшенс махала на нее тряпкой. В комнате стоял резкий запах острых трав, небольшой стеклянный пузырек катался по полу из стороны в сторону. Две служанки стояли в углу, очевидно, испуганные острым язычком Пейшенс.
— Что случилось? — спросил я.
— Я потеряла сознание, — в словах Молли звучали досада и стыд. — Так глупо с моей стороны. Помоги мне встать, Том.
— Конечно, — сказал я, пытаясь скрыть свое беспокойство. Я нагнулся к ней, и она всем телом оперлась на меня, когда я помог ей подняться на ноги. Потом она слегка покачнулась и украдкой вцепилась в мою руку.
— Я уже в порядке. Слишком много танцев, и, наверное, слишком много вина.
Пейшенс и Неттл переглянулись, не поверив.
— Похоже, на этом нам с тобой надо закончить вечер. Неттл и ребята смогут выполнить все обязанности в доме.
— Ерунда! — воскликнула Молли. Потом она посмотрела на меня, ее глаза были все еще немного рассеянными, и добавила: — Если, конечно, ты не устал?
— Устал, — я лгал мастерски, скрывая нарастающую тревогу. — Так много народа в одном месте! И у нас впереди по крайней мере еще три дня праздника. Хватит времени и для разговоров, и для еды и музыки.
— Хорошо. Если ты устал, любовь моя, я должна уступить тебе.
Пейшенс коротко кивнула мне и добавила:
— Я собираюсь сделать то же самое, дорогие. Сейчас этим старым костям требуется кровать, но завтра я надену танцевальные тапочки!
— О, я предупрежден! — согласился я и получил легкую пощечину веером. Неттл бросила на меня благодарный взгляд, когда я повел ее мать к выходу. Я знал, завтра она захочет поговорить со мной, чтобы успокоиться, и знал также, что у меня не было для нее другого ответа, кроме: мы с ее матерью просто стареем.
Пока мы степенно шагали по залам, Молли опиралась на мою руку. Мы шли мимо веселья, гости задерживали нас краткими разговорами, благодарностями за еду и музыку и пожеланиями спокойной ночи. Я чувствовал усталость жены в ее вялых шагах и медленных ответах, но для гостей она по-прежнему оставалась леди Молли. Наконец мне удалось освободиться от них. Мы, хромая, медленно поднимались вверх по лестнице, и, когда подошли к двери спальни, Молли издала вздох облегчения.
— Я не знаю, почему я так устала, — пожаловалась она. — Я выпила совсем немного. И теперь все испортила.
— Ты ничего не испортила, — возразил я, и открыл дверь.
Наша спальня совершенно преобразилась. Занавес из плюща скрывал кровать, вечнозеленые ветви украшали каминную доску и наполняли ароматом воздух. Толстые желтые свечи, горевшие в комнате, источали ароматы грушанки и гвоздики. Новое покрывало на кровати сочеталось с драпировкой в зеленом и золотисто-желтом стиле Ивового леса, украшенной мотивом скрученных листьев ивы. Я был поражен.
— Когда ты нашла время, чтобы устроить все это?
— Наш новый управляющий — человек многих талантов, — ответила она, улыбаясь, но потом вздохнула и сказала: — Я думала, мы придем сюда после полуночи, пьяные от танцев, музыки и вина. Я хотела соблазнить тебя.
Прежде чем я успел ответить, она добавила:
— Я знаю, что в последнее время уже не такая горячая, как раньше. Когда я понимаю, что нет никакого шанса подарить тебе еще одного ребенка, то чувствую себя высохшей оболочкой женщины. Я думала, сегодня мы могли бы остановить течение времени… Но сейчас я чувствую себя ветреной, а не забавной. Фитц, сегодня вечером я уже ни на что не способна, кроме сна рядом с тобой.
Она отпустила меня и, пошатываясь, сделала несколько шагов, чтобы опуститься на край кровати. Ее пальцы возились со шнурками на платье.
— Позволь мне помочь тебе, — предложил я. Она подняла бровь. — Ничего больше! — заверил я ее. — Молли, все, о чем я мечтаю — чтобы ты спала рядом со мной каждую ночь. Впереди у нас еще много времени.
Я ослабил тугие шнурки, и, избавившись от одежды, она вздохнула свободнее. На блузке были крошечные перламутровые пуговицы. Она мягко убрала мои неуклюжие пальцы и встала. Она была совершенно не похожа на себя, когда позволила своим юбкам упасть ворохом на пол. Я нашел и принес ей мягкую ночную рубашку. Она подняла ее над головой и запутала в короне из остролиста в прическе. Я осторожно освободил ее и улыбнулся, увидев женщину, какой стала милая Молли Красные Юбки. Вспомнился тот незабываемый Зимний праздник, и, уверен, она тоже о нем подумала. Но, опустившись на край кровати, она нахмурилась, подняла руку и потерла лоб.
— Фитц, мне так жаль. Я испортила все, что планировала.
— Ерунда… Позволь мне уложить тебя.
Она сжала мое плечо, и стояла, покачиваясь, пока я расправлял кровать.
— Ложись, — сказал я ей. Она не улыбнулась, только тяжело вздохнула, откинувшись на подушку, вытянув ноги и закрыв глаза.
— Комната кружится. И это не от вина.
Я сел на край кровати и взял ее за руку. Она нахмурилась.
— Замри. От любого движение комната вертится еще быстрее.
— Это пройдет, — я сказал ей, в надежде, что это правда.
Я сидел очень тихо и наблюдал за ней. Ровно горели свечи, разливая ароматы, которыми она пропитала их прошлым летом. Огонь в очаге потрескивал, смакуя тщательно уложенные поленья. Медленно разглаживались морщины на ее лице. Ее дыхание стало ровнее. Сила и терпение, отточенные тренировками в юности, поддерживали меня. Я постепенно уменьшал свой вес, и когда я, наконец, встал рядом с кроватью, то вряд ли она почувствовала вообще какое-либо движение. Она спала.
Я бесшумно прошелся по комнате, гася свечи. Пошевелил огонь, добавил еще одно полено, и опустил каминный экран перед ним. Мне не хотелось спать, я даже не устал. У меня не было никакого желания возвращаться к гостям и объяснять, почему я один и что случилось с Молли. Пока я стоял, огонь грел мне спину. Молли вытянулась под одеялом. Пламя трещало, хорошо были слышны поцелуи мокрого снега с окном и звуки празднества внизу. Я медленно снял нарядные одежды и вернул комфорт знакомых штанов и туники. Потом молча вышел из комнаты, и дверь тихо закрылась за мной.
Я не стал спускаться по главной лестнице. Вместо этого я пошел окольным путем, через лестницу для слуг и пустующий коридор, пока, наконец, не достиг своего уединенного логова. Я отпер высокие двери и проскользнул внутрь. В очаге мигали угольки. Я разбудил их несколькими скрученными бумажками со стола, сжигая бесполезные размышления этого утра, а затем добавил дров. Я подошел к столу, сел и пододвинул чистый лист бумаги. Смотрел на него и удивлялся, почему бы просто его не сжечь? Зачем писать на нем, вдумываясь в слова, а потом сжигать? Неужели во мне не осталось ничего, что бы я мог доверить бумаге? У меня была жизнь, о которой я мечтал: дом, любящая жена, взрослые дети. Меня уважали в Баккипе. Это было тихая заводь моей мечты.
Более десяти лет не было необходимости кого-либо убивать.
Я отложил перо и откинулся на спинку стула.
Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я выпрямился и инстинктивно оглядел комнату, ища, есть ли что-нибудь, что нужно быстро спрятать. Глупо.
— Кто там? — кто, если не Молли, Неттл или Риддл мог знать, что я здесь? Но ни один из них не мог оказаться тут сейчас.
— Это Рэвел, сэр, — его голос звучал неуверенно.
Я поднялся.
— Входите! Что такое?
Запыхавшийся и бледный, он открыл дверь и встал в проеме.
— Я не знаю. Риддл срочно послал меня. Сказал: «Немедленно приведи его в кабинет управляющего». Там я оставил курьера. О, сэр. Там кровь на полу, а ее нигде нет, — он судорожно вздохнул. — О, сэр, мне очень жаль. Я предложил ей комнату, но она ничего не сказала и…
— За мной, Рэвел, — сказал я, будто он был моим солдатом.
Он еще больше побледнел, но выпрямился, с удовольствием уступая мне право принимать решения. Мои руки инстинктивно скользнули по одежде, проверяя, на месте ли несколько небольших кинжалов, с которыми я никогда не расставался. Потом мы побежали по коридорам Ивового леса. В моем доме пролилась кровь. Кровь пролита кем-то, не мной и не Риддлом, иначе он бы просто убрал следы, не оповещая меня. Насилие в моем доме, над гостем. Я боролся со слепой яростью, поднявшейся во мне, гася ее ледяным гневом. Они умрут. Те, кто это сделал — умрут.
Я провел Рэвела окольным путем, чтобы избежать переходов, где мы могли бы столкнуться с кем-нибудь, и достиг кабинета всего лишь после встречи с одной нескромной молодой парой, да вспугнув пьяного юношу, искавшего местечко подремать. Я ругал себя за то, что пустил в дом так много людей, которых знал только в лицо или по имени.
А Молли спала одна и без охраны.
Я резко затормозил у двери кабинета, снял с предплечья неприятного вида нож и сунул его Рэвелу. Он в страхе отшатнулся.
— Возьмите его, — рявкнул я. — Идите к моей спальне. Посмотрите на леди Молли, убедитесь, что она спит спокойно. Затем встаньте перед дверью и убивайте всех, кто попытается войти. Вы понимаете меня?
— Сэр, — он закашлялся, а затем сглотнул. — У меня есть кинжал, сэр. Мне дал его Риддл.
Он неловко вытянул кинжал из безукоризненно чистого жакета. Он был в два раза длиннее моего, благородное оружие, а не маленький друг убийцы.
— Тогда идите, — сказал я ему, и он исчез.
Я побарабанил в дверь пальцами, чтобы Риддл узнал меня, а затем проскользнул внутрь. Риддл медленно выпрямился.
— Неттл послала меня найти бутылку хорошего бренди. Она сказала, что ты держишь его здесь. Хотела предложить немного лорду Кантерби. Когда я увидел бумаги на полу, а потом кровь, я послал Рэвела за тобой. Посмотри.
Рэвел принес еду для курьера и сервировал ей на моем столе. Почему она отказалась идти в комнату для гостей или присоединиться к нам в Большом зале? Знала ли она, что ей угрожает опасность? По крайней мере, она немного поела, решил я, прежде чем поднос вместе с бумагами рухнул на пол. Упавший бокал не разбился, но оставил полумесяц пролитого вина на полированном темном камне пола. И вокруг этой луны — созвездие крови. Качнувшееся лезвие бросило блики на красные капли.
Я встал и обвел глазами кабинет. Но это было все. Ящики не перевернуты, ничего не перемещено и не тронуто. Каждая вещь на своем месте. Крови было слишком мало, чтобы она умерла здесь, но следов борьбы тоже не было. Мы молча обменялись взглядами и, как один, двинулись к тяжелым занавесям двери в сад. Летом я иногда широко их открываю, чтобы смотреть на заросли вереска для пчел Молли. Риддл начал отодвигать занавес в сторону, но за что-то зацепился.
— Он прижат дверью. Они проходили тут.
Вынув ножи, мы открыли дверь и выглянули в снег и темноту. Под карнизом сохранилась половина следа, остальные же были едва заметными ямочками, занесенными метелью. Пока мы стояли, еще один порыв пронесся мимо, будто сам ветер стремился помочь им уйти от нас. Мы с Риддлом всматривались в бурю.
— Двое или больше, — сказал он, оглядывая то, что осталось от следа.
— Пойдем, пока следы совсем не исчезли, — предложил я.
Он горестно посмотрел на свои тонкие, широкие брюки.
— Отлично.
— Нет, подожди. Иди, поброди по Большому залу. Оглядись и попроси Неттл и мальчиков быть настороже, — я сделал паузу. — Какая-то странная группа пришла сегодня, выдавали себя за менестрелей. Но Пейшенс сказала, что не приглашала их. Уэб немного поговорил с одной из них. Он начал рассказывать мне, что она сказала, но меня отвлекли. Они искали кого-то, это очевидно.
Его лицо потемнело. Он повернулся, чтобы уйти, но замер.
— Молли?
— Я поставил у двери Рэвела.
Он поморщился.
— Его я проверю в первую очередь. У Рэвела есть некоторые способности, но сегодня одних способностей мало.
Он шагнул к двери.
— Риддл, — мой голос остановил его. Я взял бутылку бренди с полки и протянул ему. — Пусть никто ничего не заподозрит. Расскажи Неттл, если сочтешь нужным.
Он кивнул. Я кивнул в ответ. После того, как он ушел, я снял меч, висевший на каминной полке. Украшение. Но когда-то это было оружие и станет оружием снова. Приятная тяжесть. Нет времени искать плащ или ботинки. Нет времени взять фонарь или факел. Я бросился в снег. Меч в руке, свет из открытых дверей позади. Через двадцать шагов я знал все, что хотел узнать. Ветер полностью стер следы. Я стоял, глядя в темноту, разбрасывая сеть Уита в ночь. Людей нет. Два маленьких существа, наверное, кролики, притаились в засыпанных снегом кустах. Но это все. Ни малейшего следа, и тот, кто это сделал, уже был вне поля моего зрения и за пределами моего Уита. Да и если они были чужаками, мой Уит не смог бы найти их, независимо от расстояния.
Я вернулся в гостиную, стряхивая снег с мокрой обуви. Я закрыл за собой дверь и позволил занавесу упасть. Мой курьер и ее сообщение исчезли. Мертва? Или бежала? Кто-то вошел в дверь или же она сама впустила кого-то? Была ли это ее кровь на полу или чья-то еще? Ярость, которую я чувствовал при мысли о том, что кто-то может совершить насилие над гостем в моем доме, снова вспыхнула во мне. Я подавил ее. Займусь ею позже. Когда у меня будет цель.
Найти цель.
Я вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Пошел быстро и бесшумно, оставляя за спиной года, достоинство и социальное положение. Я неслышно скользил в полной темноте, держа под рукой меч. Сначала к своей собственной спальне. По дороге я размышлял. Курьер искала меня. Независимо от того, напала ли она, или напали на нее, все это может означать, что именно я был намеченной целью. Я скользнул вверх по лестнице, как охотничий кот, обострив все чувства. Задолго до того, когда Рэвел узнал о моем приближении, я понял, что он по-прежнему несет вахту у двери. Подойдя ближе, я прижал палец к губам. Он вздрогнул, увидев меня, но промолчал. Я приблизился к нему.
— Все в порядке? — еле слышно выдохнул я.
Он кивнул и так же тихо ответил:
— Риддл был здесь не так давно, сэр, и настоял, чтобы я пропустил его внутрь, убедиться, что с леди все хорошо.
Он в изумлении смотрел на меч.
— Убедился?
Его глаза сердито сверкнули на меня.
— Конечно, сэр! Стоял бы я здесь так спокойно, если бы что-то было не так?
— Конечно, нет. Прости, что я спросил. Рэвел, пожалуйста, оставайтесь здесь, пока я не вернусь, чтобы отпустить вас, или отправлю Риддла или кого-нибудь из сыновей Молли.
Я предложил ему меч. Он взял его, как кочергу, и перевел взгляд на меня.
— Но наши гости… — начал он неуверенно.
— Нет ничего важнее леди. Охраняйте эту дверь, Рэвел.
— Конечно, сэр.
Я подумал, что он заслуживает хорошей награды.
— Мы еще не знаем, чья кровь была пролита. Кто-то использовал двери в кабинете, которые выходят в сад. Чтобы уйти или впустить убийц — не знаю. Расскажите мне больше о курьере.
Он прикусил нижнюю губу, собираясь с мыслями.
— Это девушка, сэр. То есть, скорее девушка, чем женщина. Невысокая и стройная. Распущенные светлые волосы. Одежда хорошего качества, но очень поношенная. В этаком странном стиле, плащ сужается в талии, а затем расходится колоколом, и рукава тоже широкие. Зеленого цвета, казался тяжелым, но не шерстяным. Окантован каким-то мехом, я такого не знаю. Я предложил взять ее плащ и шапку, но она не хотела с ними расставаться. На ней были шаровары, похоже, из той же ткани, но черные, расшитые белыми цветами. Ее ботинки не доставали до колена, казались тонкими и плотно прилегающими к ногам.
Какое обстоятельное описание одежды!
— Но как она сама выглядела?
— Молодая. Она просто побелела с мороза, и, кажется, была довольна, когда я разжег камин и принес ей горячий чай. Ее пальцы были холодны, как лед, по сравнению с кружкой, которую она взяла из моих рук… — он умолк. Потом внезапно взглянул на меня. — Она не хотела уходить из кабинета, сэр. Или снять плащ. Мог ли я знать, что она боится?
Неужели Риддл взял этого человека просто дворецким? Слезы стояли в его карих глазах.
— Рэвел, вы сделали все, что должны были сделать. Если кто-то и виноват, то это я. Я должен был пойти в кабинет сразу же, как узнал о курьере. Пожалуйста, просто побудьте здесь недолго, пока я не пришлю кого-нибудь, чтобы сменить вас. Затем вы вернетесь к тому, что так хорошо умеете. Присмотрите за нашими гостями. Пусть никто не заподозрит неладное.
— Я сделаю это, сэр, — тихо сказал он. Упрек в его собачьих глазах предназначался мне или себе самому? Нет времени задумываться.
— Спасибо, Рэвел, — сказал я ему, хлопнул его по плечу и ушел.
Я быстро скользнул вниз по коридору, одновременно потянувшись Скиллом к Неттл. В момент, когда наши мысли соприкоснулись, в моей голове взорвалось ее возмущение. Риддл мне все рассказал. Как кто-то посмел сотворить такое в нашем доме! Мама в безопасности? 
Да. Я иду вниз. Рэвел на вахте у ее двери, но я бы хотел, чтобы ты или один из мальчиков заняли его место. 
Я приду. Я извинюсь и поднимусь к нему.  Пауза в один удар сердца, потом яростно: Найди того, кто это сделал! 
Я этим занимаюсь. 
Думаю, ее удовлетворила моя холодная уверенность.
Насторожив все чувства, я быстро скользил по коридорам Ивового леса, и не удивился, когда за углом встретил поджидающего меня Риддла.
— Что-то есть? — спросил я его.
— Неттл пошла в комнату матери, — он посмотрел мимо меня. — Знаешь, вероятно, мишенью был именно ты.
— Возможно. Или сама курьер, или ее сообщение, или тот, кто послал сообщение.
Мы быстро двигались рысью, как волки по следу.
Мне это нравилось.
Внезапная мысль чуть не сбила меня с шага. Мне это нравилось? Охота на того, кто нарушил неприкосновенность гостя в моем собственном доме? Почему мне это нравится?
Мы всегда любили охоту.  Древнее эхо волка, которым я был, и волка, который все еще со мной. Охота на мясо лучше, но любая охота всегда охота, и никто не бывает более живым, чем во время охоты. 
— И я жив.
Риддл бросил на меня вопросительный взгляд, но вместо того, чтобы задать вопрос, заговорил.
— Рэвел сам принес еду курьеру. Два пажа в передней вспомнили, что впустили ее. Она пришла пешком, и кто-то говорит, что она двигалась от конюшен, а не с дороги. Никто не больше видел ее, хотя, конечно, на кухне помнят, что собирали для нее поднос. Я еще не успел сходить на конюшни и посмотреть, что они знают.
Я оглядел себя. Мой наряд не подходил для праздника.
— Я сам схожу туда, — сказал я. — Предупреди мальчиков.
— Ты уверен?
— Это их дом, Риддл. И они уже не дети. В последние три месяца они только и говорили об отъезде. Думаю, весной они разлетятся.
— И у тебя не останется никого, кому можно было бы доверять, Том. Когда это закончится, я хочу поговорить с тобой. Необходимо иметь в доме нескольких солдат, мужчин, которые могут быть жестокими, когда требуется, но смогут и открывать двери, и подавать вино гостям.
— Поговорим позже, — неохотно согласился я.
Уже не в первый раз он обращал мое внимание на необходимость иметь в доме охрану. Я сопротивлялся этой идее. Я больше не был убийцей, который охраняет короля и делает тихую работу. Теперь я — респектабельный арендатор, владелец виноградников и овец, плугов и ножниц, а не ножей и мечей. Но осталось мое самолюбие, осознание, что я сам способен защитить свою семью ото всех возможных угроз, нашедших дорогу к моей двери.
Но не сегодня ночью.
Я оставил Риддла и побежал по залам к конюшням. Нет, сказал я себе, нет никаких признаков, что курьер убита. И никаких признаков, что это связано со мной. Возможно, девушка стала жертвой своих собственных врагов, которые преследовали ее.
Я добрался до черного входа, толкнул тяжелую дверь и бросился через снежный двор к конюшне. Даже за это короткое время снег забился за воротник и залепил рот. Я отодвинул стойку и приоткрыл дверь конюшни ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.
Внутри было по-животному тепло, чувствовался приятный запах лошадей, от прикрытого фонаря на крючке лился мягкий свет. Навстречу мне уже ковылял Тальман. Теперь его сын, Талеман, руководил большей частью работы в конюшнях, но Тальман все еще считал себя главным. В дни, когда люди входили и выходили, как сегодня вечером, он строго следил, как и где располагали животных. Он очень сочувствовал лошадям, которые весь вечер должны были провести в упряжках.
Он вглядывался сквозь мрак конюшни, а затем дал понять, что признал меня.
— Арендатор Том! — энергично воскликнул он. — Разве ты не должен танцевать с красивыми людьми в большом зале?
Как и у многих других стариков, его возраст уменьшил уважение к различиям в нашем статусе. А может быть, он признавал меня, потому что видел, что я отлично управляюсь с лопатой в стойлах.
— Скоро, — ответил я. — Танцы начнутся на рассвете, ты же знаешь. Но я подумал, стоит заглянуть к сюда и убедиться, что в конюшне все в порядке в такую бурю.
— Здесь все в порядке. Этот сарай был построен на совесть двадцать лет назад, и простоит еще десяток, думаю.
Я кивнул.
— Дворецкий Рэвел сказал мне, что сегодня у вас тут были гости, которые доставили какие-то неудобства.
Его вопросительный взгляд сделался угрюмым.
— Да. Если ты будешь вести себя как лошадиный вор, то и я буду говорить с тобой, как с конокрадом. Не надо ходить вокруг, любопытничать и вынюхивать в моих конюшнях, а потом называть себя музыкантом. Они такие же музыканты, как Коппер — пони. Как по мне, пахли они неправильно, и я остановил их прямо у дверей, — он посмотрел на меня. — Этот малый, Рэвел, должен был предупредить тебя. Ты не впустил их, верно?
Трудно признать это.
— Это Зимний праздник. Я пускаю всех, — я откашлялся под мрачным взглядом. — А до этого? Ты не заметил здесь, в конюшнях, никого странного?
— Ты про иностранку?
Я кивнул.
— Только ее. Она пришла сюда, подумала, что это дом. Сказала одному их работников: «Мне нужно поговорить с мастером». Ну он и привел ее ко мне, думал, что про меня спрашивают. А она посмотрела на меня и сказала: «Нет, мне нужен господин с крючковатым носом и волосами как у барсука». Вот таким образом, прошу прощения, мы поняли, что она про тебя говорит, и послали ее в дом.
Я опустил руку, заметив, что трогаю старый перелом на переносице. Все стало еще загадочнее. Исчезла курьер, которая знала меня только по описанию внешности.
— Это все? — спросил я.
Он задумчиво нахмурился.
— Да. Если тебя не интересует, что торговец Коттлбей пытался оставить в конюшне своих лошадей, хотя видно, что у них чесотка. Бедные создания… Я оставил их под навесом в сарае, но они не получат пищи. А если их кучер захочет пожаловаться, я скажу ему все, что думаю о его верховой езде.
Он свирепо посмотрел на меня, как будто я мог бы бросить вызов его мудрости. Я улыбнулся ему.
— Немного любезности, Тальман, ради лошадей. Упакуй им с собой немного мази, которую ты делаешь.
Он смотрел на меня несколько секунд, затем коротко кивнул.
— Это можно. Животные не виноваты, что о них плохо заботятся.
Я пошел к выходу, потом снова вернулся.
— Тальман, сколько времени прошло между появлением девушки и тех трех, кого ты назвал конокрадами?
Он пожал худыми плечами.
— Она пришла перед тем, как прибыл Кол Тойел. Потом приехал портной и сестры Виллоу на двух пони. Эти дамы никогда не ездят в карете, правда? Потом мальчишки Купер с матерью, и…
Я осмелился прервать его.
— Тальман, думаешь, они шли за ней?
Он остановился. Я с нетерпением ждал, пока он раздумывал. Затем он кивнул, сжав губы.
— Я должен был сам догадаться. Такие же сапоги, и так же пришли прямо к конюшне, хотели внутрь заглянуть. Они не пытались украсть лошадей, шли прямо за девушкой, — его сердитые глаза встретились с моими. — Они обидели ее?
— Я не знаю, Тальман. Она ушла. Я собираюсь пойти посмотреть, вдруг эти трое все еще здесь.
— Проверь, да. Если их здесь нет, они не могли уйти далеко в такую погоду. Хочешь, я отправлю парня к Стокеру попросить его собак? — он покачал головой и добавил мрачно: — Я не раз говорил, что нам не мешало бы держать свою охотничью стаю.
— Спасибо, Тальман, но собак не надо. Сомневаюсь, что в такой снегопад какая-нибудь собака возьмет след.
— Если передумаешь, Том, дай мне знать. Сын приведет этих гончих в мгновение ока. И… — он снова окликнул меня, когда я был уже в дверях. — Если почувствуешь, что нам требуются собаки, тоже дай мне знать! Я знаю отличную суку, весной у нее будут щенки! Просто скажи мне!
— Позже, Тальман! — крикнул я ему, и снег тут же заполнил рот. Снегопад продолжался, ветер усилился. Я вдруг почувствовал уверенность, что те, кого я ищу, все еще в Ивовом лесу. Никто не мог быть настолько отчаянным, чтобы попытаться бежать во время этой бури.
Я дотянулся до Неттл.
С твоей матерью все в порядке? 
Я оставила ее спящей, Хирс сидит рядом с ней в кресле. Я сказала ему, чтобы он запер дверь, и убедилась, что он сделал это. Мы с Риддлом и Джастом среди гостей. Ничего необычного не видно. Нет никаких признаков курьера. 
Мертва? Убежала? Прячется? Одно из трех.
Пришли три опоздавших менестреля, двое мужчин и женщина. Они очень не понравились Уэбу. Они по-прежнему среди гостей?  Я показал их Неттл, какими их увидел.
Я видела их раньше. Но они не показались мне похожими на музыкантов, они вели себя не как-то так. Не собирались подниматься на сцену. 
Отправь Джаста ко мне, пожалуйста. Мы прошерстим пустые флигели. И дай мне знать, если вы с Риддлом найдете трех чужаков. 
Мы с Джастом разделили Ивовый лес и пошли из комнаты в комнату, ища любой признак вторжения в необитаемых местах усадьбы. Это было непростой задачей для такого разбросанного старинного поместья, и я рассчитывал и на Уит, и на зрение, чтобы определить, действительно ли в комнате никого нет. Неттл и Риддл не нашли никаких признаков трех незнакомцев, и когда она спросила гостей, видели ли они их, ответы были настолько противоречивы, что стали совершенно бесполезными. Даже слуги, которые иногда раздражали меня своим пристальным вниманием к нашим семейным делам, не могли ничего сообщить. Трое и курьер пропали, будто их никогда и не было.
В предрассветные часы, когда гости насытились едой и музыкой и начали разъезжаться по домам или расходиться по отведенным им комнатам, я прекратил поиски. Риддл и ребята присоединились к Рэвелу, осмотрев все двери, выходившие на улицу, а затем организовали тихий дозор той части усадьбы, где мы расположили гостей. Пока они этим занимались, я решил заглянуть в свое логово в Западном крыле дома. Оттуда я мог получить доступ к шпионской сети, о которой знали только Пейшенс, Молли и я. Мой низкий замысел состоял в том, чтобы пройти по тайным коридорам и проверить спальни наших гостей, не приютил ли кто-нибудь из них незнакомцев.
Но когда я добрался до двери кабинета, шерсть на загривке встала дыбом. Прежде, чем коснуться дверной ручки, я уже знал, что дверь не заперта. Но я точно помнил, что закрывал ее за собой прежде, чем последовал за Рэвелом, чтобы присоединиться к Риддлу. Кто-то побывал здесь после моего ухода.
Прежде, чем проскользнуть внутрь, я вытащил нож. В комнате было темно, свечи выгорели и огонь в камине потух. Я постоял, изучая комнату всеми чувствами. Уит говорил, что здесь никого нет, но я помнил, что и до этого незнакомцы почти не ощущались Уэбом, человеком гораздо более опытным в магии, чем я. Так я и стоял, навострив уши и ожидая. И нашел кое-что, разозлившее меня. Кровь. В моем логове.
Я двинулся вперед, держа нож наготове. Свободной рукой я зажег новую свечу, а потом расшевелил огонь. И остановился, оглядывая комнату. Они были здесь. Они пришли сюда, в мое логово, и чья-то кровь еще не успела высохнуть.
Если бы Чейд не провел меня через тысячи упражнений, научивших запоминать расположение вещей в комнате, я бы и не заметил, что здесь кто-то был. Я почувствовал мазок крови на углу стола и небольшое темно-красное пятно на месте переложенных кем-то бумаг. Но даже и без запаха крови и этих крошечных следов, они были здесь, касаясь мои бумаг, сдвинули свиток, который я переводил. Они пытались открыть ящик стола, но не нашли потайного замка. Кто-то трогал камень памяти, вырезанный Шутом для меня много лет назад, и положил его обратно на каминную полку. Мое лицо оказалось сверху. Когда я взял его, чтобы поставить правильно, моя губа приподнялась в рычании. Чей-то неуклюжий палец размазал кровь по щеке Шута. Всплеск ярости затопил мой разум.
Когда я поднял камень, я почувствовал прилив воспоминаний, хранящихся в нем. Последние слова Шута, запечатленные в камне, всплыли в памяти.
— Мне никогда не хватало мудрости, — сказал он.
Напоминание о безрассудстве нашей молодости или обещание, что когда-нибудь он забудет осторожность и вернется? Я закрыл свой разум от этого послания. Не сейчас.
Я бессмысленно пытался стереть кровь с его лица пальцем.
Камень памяти — особенный материал. В древности группы Скилла путешествовали в далекий карьер в Горном Королевстве, где вырезали из него драконов, наполняя камень своими воспоминаниями, а потом полностью растворялись в нем, чтобы придать драконам какое-то подобие жизни. Один раз я видел, как это происходит. Верити, мой король, отдал себя каменному дракону, а затем возродился в этом облике, чтобы принести войну и ужас врагам Шести Герцогств. На острове Аслевджал я обнаружил, что маленькие блестящие черные кубики этого вещества использовались Элдерлингами для хранения песен и стихов.
Я сам разбудил дремлющих дракона предыдущих поколений приношением крови и призывом к оружию, используя Уит и Скилл.
Кровь на камне памяти, мое прикосновение. Скилл и Уит кипели во мне. Мазок крови погрузился в камень.
Шут широко открыл рот и закричал. Я видел, как он оскалился, растянув губы и напрягая язык в визге бесконечной агонии.
Ни звука не достигло моих ушей. Это было глубже. Безысходная и протяжная, бесконечная, безнадежная, беспощадная агония методичной пытки охватила меня. Она растеклась по телу и сожгла кожу, будто я стакан, до краев наполненный непереносимым отчаянием. Это было слишком знакомо, ибо это была не острая боль какого-то физического страдания, но непреодолимое погружение ума и души в знание, что никто не может помешать этой муке. Мои собственные воспоминания восстали пронзительным хором. Я снова валялся на ледяном каменном полу подземелья принца Регала, и мое избитое тело душило истерзанный разум. Я оторвал сознание от этой памяти, отрицая саму связь. Его резные глаза слепо смотрели на меня. На мгновение наши взгляды встретились, все вокруг потемнело, а мои глаза запылали. Мои слабые руки теребили камень, чуть не выронив, но вместо этого я обнял его и рухнул на колени. Я поднес его к груди, чувствуя, как далекий волк поднял морду и зарычал от ярости.
— Прости, прости, прости! — бормотал я с закрытыми глазами, как будто перед оскорбленным Шутом.
Взмокнув от пота и все еще сжимая камень, я повалился на бок. Зрение медленно возвращалось ко мне. Я вглядывался в умирающий огонь, преследуемый картинами бледно-красных инструментов, лежащих в нем, пахнущих кровью, старой и свежей, с примесью едкого смрада ужаса. Я вспомнил, как можно закрыть глаза. Я чувствовал волка, который встал надо мной, угрожая разорвать любого, кто приблизится. Эхо боли постепенно затихло.
Я перевел дыхание.
Кровь обладала силой пробуждать камень памяти, был ли это резной дракон Элдерлингов, или фигура Шута. И за этот краткий миг связи я понял, что девушка мертва. Я почувствовал ужас и безысходность жертвы, память о прошлых мучениях и агонию смерти. При этом я узнал в ней девочку-курьера Рэвела, а не выученную женщину-солдата, которую видел с двумя мужчинами. Они следовали за ней, охотились за ней в моем доме и убили ее. Я не знаю, зачем, и что за сообщение они уничтожили, но если б я их нашел, я бы это выяснил.
Я перевернулся на живот, по-прежнему прижимая камень к груди. Голова кружилась. Я подтянул колени, поднялся и сумел устоять, держась за стол. Шатаясь, я добрался до кресла. Я поставил камень на стол перед собой и рассмотрел его. Ничего не изменилось. Неужели мне только привиделось движение, беззвучный крик Шута и его широко раскрытые глаза? Неужели я ощутил какое-то прошлое переживание Шута, или камень передал мне ужас и боль девушки-курьера в момент ее смерти?
Я начал поднимать камень, касаясь своего изображения, чтобы еще раз посмотреть на простые воспоминания, хранящиеся в нем. Но мои руки дрожали, и я поставил его обратно на стол. Не сейчас. Если каким-то образом я слился с болью девушки в камне и сохранил ее там, сейчас я не хочу ни знать, ни чувствовать этой агонии снова. Сейчас мне требуется охота.
Я опустил рукава до ладоней и поставил камень на свое место на каминной полке. Все еще дрожащий, я осмотрел свое логово в поисках других признаков чужого присутствия, но ничего не нашел.
Кто-то приходил сюда, в мое тайное убежище, открыл дверь и испортил очень личную вещь. Здесь было несколько вещей, близких моему сердцу, как камень Шута, драгоценные вещи, напоминавшие о прошлом, когда я служил моему королю с двумя самыми близкими друзьями. Этот кто-то, чужак, осмелился трогать их. Пролитая кровь разбудила во мне ярость убийцы, а когда я подумал, что все это могло быть украдено, на мгновение мир покраснел в моих глазах.
Я сердито покачал головой, заставляя себя успокоиться. Думай. Как они нашли это место? Это очевидно. Когда Рэвел искал меня, они шли следом. Но если они стремились найти меня, почему не напали? И как же я не заметил их? Были ли они «перекованные», как Уэб подозревал с самого начала? Я сомневался; по залу они двигались группой, с беспокойством и самоконтролем, которого я никогда не видел у «перекованных». Быть может, они каким-то образом спрятали свои человеческие качества? Я не знал магии, способной на такое. Когда мой волк был жив, мы с трудом научились скрывать нашу связь от посторонних. Но это не позволяло спрятать свое сознание от других людей, использующих Уит.
На время я выбросил эту заботу, Скиллом потянулся к Неттл и быстро рассказал ей почти все, что смог узнать, ни словом не упомянув о крови и камне. Это — личное.
Я с мамой. Риддл увел Хирса и Джаста. Джаста оставили охранять двери Пейшенс, пока они с Хирсом проверяют каждую пустующую комнату в поместье. 
Отлично. Как дела у твоей матери? 
До сих пор спит. Она выглядит как обычно, я не вижу ничего плохого. Но меня очень встревожил ее сегодняшний обморок. Больше, чем я хотела бы показать ей. Ее отец был всего на два года старше, чем она сейчас, перед смертью. 
Он разрушил свое здоровье пьянством, драками и нелепыми случайностями, сопутствующими такой жизни. 
Мать ее умерла очень молодой. 
Я прижал ладони к глазам и помассировал лоб. Все это было слишком страшно. Я не мог думать об этом. Оставайтесь там с ней, пожалуйста. Я обойду несколько мест, а потом сменю тебя. 
Все хорошо. Можешь не спешить. 
Неужели она подозревала, что я собирался сделать? Сомневаюсь. Только Пейшенс, Молли, и я знали про скрытый лабиринт тайных ходов в Ивовом лесу. И пусть смотровые глазки не давали мне возможности заглянуть в каждую спальню, они позволяли проверить большинство из них, чтобы узнать, нет ли где гостей больше, чем мы рассчитывали.
Когда я вышел из коридоров, почти рассвело. Я был обвешан паутиной, продрог до костей и устал. Я не обнаружил ничего, кроме того, что по крайней мере две горничные были готовы, за счастье, каприз или мелкую монетку провести ночь не в своих постелях. Я видел рыдающую молодую жену в то время как ее муж, пьяный, храпел на полпути к постели, и одну пожилую супружескую пару, так ублажающую себя Дымом, что он проник в потайной коридор и вызвал у меня головокружение.
Но не было никаких признаков странных менестрелей или тела девушки.
Я вернулся в комнату и отпустил Неттл. Той ночью я не спал. Я сидел в кресле у камина, наблюдал за Молли и думал. Могли ли незваные гости быть настолько безумны, что ушли в метель и унесли тело девушки? По крайней мере, один из них оставался в поместье достаточно долго, чтобы проследить за Рэвелом и добраться до моего логова. Зачем? С какой целью? Ничто не украдено, ни один из членов моей семьи не пострадал. Я был полон решимости выяснить это.
Но в следующие несколько дней казалось, что бродячие менестрели и девушка-курьер были только нашей фантазией. Молли вернулась к празднику, танцевала и смеялась с гостями без каких-либо признаков болезни или слабости. Я чувствовал себя неуютно, утаив от нее свое кровавое знание, и, что еще хуже, связал молчанием ее сыновей, но Неттл и Риддл согласились с моим решением. Ей сейчас совершенно не нужна еще одна причина для беспокойства.
Снег падал еще сутки, скрывая признаки тех, кто мог прийти или уйти. После того, как с пола убрали кровь, от наших странных гостей не осталось ни следа. Рэвел удивил меня способностью держать язык за зубами. Риддл, Неттл и я считали, что осторожные расспросы могут дать больше информации, чем громкое заявление о наших опасениях. Но кроме нескольких гостей, которые заметили иностранцев, мелькнувших на празднике, мы ничего не нашли. Уэб мало что мог добавить к тому, что уже рассказал мне. Он удивлялся, что женщина не сказала ему имя «друга», которого искала. И это все.
Мы обсудили этот инцидент с Чейдом. Я не хотел, но Неттл и Риддл в конце концов уговорили меня. В первый спокойный вечер после Зимнего праздника, когда наши гости разъехались и в Ивовом лесу стало гораздо тише, я пошел в свой кабинет. Неттл и Риддл сопровождали меня. Мы сели, соединили свои мысли и связались с Чейдом при помощи Скилла. Пока я подробно описывал произошедшее, Неттл молчала. Я думал, что она может вспомнить больше деталей, но все, что я чувствовал от нее, было молчаливое подтверждение моей истории. Чейд задал несколько вопросов, и я ощутил, как он запоминает каждую мелочь. Я знал, что он собирает всю информацию, которую приносит его обширная шпионская сеть, и поделится ею со мной. И был очень удивлен, когда он сказал:
— Я советую вам подождать. Кто-то прислал гонца, и он может попытаться снова, когда девушка не вернется. Пусть Риддл несколько ночей проведет в тавернах. Если можно будет что-то услышать, он услышит. И я тоже осторожно поспрашиваю. Кроме того, похоже, что вы сделали все, что могли. За исключением, конечно, моего совета подумать о том, чтобы нанять в поместье нескольких солдат для охраны. Таких, которые с одинаковым мастерством приносят чашку чая и перерезают горло.
— Мне кажется, в этом нет необходимости, — сказал я твердо, и почувствовал его вздох.
— Тебе виднее, — закончил он и разорвал связь.
Я сделал, как он предложил. Риддл прошел по тавернам, но ничего не услышал. Никто не интересовался курьером. Какое-то время я ходил, готовый броситься в драку по любому поводу. Но шли дни, а за ними месяцы, и этот случай совершенно забылся. Предположение Риддла, что, возможно, все было не так, как нам показалось, и что мы стали свидетелями возвращения какого-то старого долга, было ничуть не хуже того, что мог придумать я.
Годы спустя я удивлялся своей глупости. Как я мог не знать? В течение многих лет я ждал и жаждал сообщения от Шута. И когда, наконец, оно пришло, я не смог получить его.

Глава третья
Падение Фаллстара

Секрет остается секретом до тех пор, пока о нем никто не знает. Раздели его с кем-нибудь — и это уже не секрет.
Чейд Падающая Звезда

Кудахтали куры, блеяли козлята, а в летнем воздухе разливался восхитительный запах жареного мяса. Голубое небо аркой изогнулось над прилавками рынка в Приречных дубах, крупнейшем торговом городе, ближайшем к Ивовому лесу. Он стоял на перекрестке трактов, в долине среди ферм, и ухоженная Королевская дорога вела прямо к порту на реке Бакк. Товары поступали как снизу, так и сверху по реке, а также из отдаленных деревень. Десять дней рынок был совершенно переполнен, тележки фермеров теснились в рыночном круге, а более мелкие торговцы расставили прилавки или раскинули одеяла на деревенской площади под густыми дубами у звенящей речушки, которые и дали городу имя. Скромные торговцы предлагали свежие овощи или рукоделия, тогда как фермеры с крупных хозяйств ставили на временные столы корзины с окрашенной шерстью, кругами сыра или пластами копченой свинины.
На десятый рыночный день на площади остались только палатки постоянных жителей Приречных дубов, сапожника, ткача, медника, и большая кузница. Хозяин гостиницы «Король собак» вынес столы и скамейки на улицу, в тенек. Торговец тканями выставил на продажу стойки с материей и мотками окрашенной пряжи, на столе кузнеца лежали изделия из олова, железа и меди, а сапожник на скамье у лавки шил женский красный башмачок. Приятный тихий гул голосов, разговоров и сплетен мерными волнами скользил мимо моих ушей.
Я сидел на скамейке в таверне под дубом с кружкой сидра у локтя. Все дела были закончены. Впервые за много месяцев мы получили сообщение от Джаста. Почти три года назад они с Хирсом ушли из дома. Как и все юноши, совершенно забывая о беспокойстве взрослых, они редко давали о себе знать. Джаст закончил первый год ученичества у каретника в Хайдаунсе, и мастер действительно был очень им доволен. Джаст писал, что Хирс работает на речном пароме и, похоже, ему нравится эта работа. Мы с Молли радовались, узнав, что дело улажено окончательно и идет хорошо. Но Джаст добавил, что потерял свой любимый поясной нож с костяной ручкой и тонким, слегка изогнутым лезвием, который кузнец из Приречных Дубов сделал, когда ему было тринадцать. Я оставил заказ на новый нож две недели назад и сегодня забрал его. Маленький одинокий пакетик лежал у моих ног рядом с кучей покупок Молли.
Я смотрел на сапожника и размышлял, хотела бы Молли пару красных туфель. Но, видимо, эта пара уже была сторгована. Пока я смотрел, от рыночной толпы отделилась стройная молодая женщина с копной непослушных темных локонов и встала перед сапожником. Я не слышал, о чем они говорили, но мужчина сделал еще три строчки, завязал узелок, откусил нитку и предложил ей туфлю и свою помощь. Ее лицо осветилось дерзкой усмешкой, она высыпала монетки на скамейку сапожника и тут же села примерять новые туфельки. Переобувшись, она встала, подняла юбки почти до колен и попыталась сделать несколько танцевальных шагов по пыльной улице.
Я улыбнулся и посмотрел вокруг, желая разделить свое удовольствие от ее беззастенчивой радости. Но два старых пахаря на другом конце моей скамьи жаловались друг другу по поводу дождя или его отсутствия, а моя Молли среди других покупателей пользовалась возможностью поторговаться. В прошлом, когда мальчики были маленькими, а Пейшенс жива, поездка на рынок была гораздо сложнее. Но чуть больше чем за год мы потеряли мою мачеху и наблюдали, как ребята отважились уйти в самостоятельное плавание. Думаю, большую часть того года мы были просто ошеломлены резкими переменами в нашей жизни. На протяжении почти двух лет после этого мы пытались наладить быт в доме, который вдруг стал слишком большим. И только недавно осторожно начали изучать новые возможности. Сегодня мы бежали от жизни леди и арендатора, подарив себе свободный денек. Мы все отлично спланировали. У Молли был небольшой список покупок. Я же не нуждался в списке, чтобы помнить, что это мой день для безделья. Я предвкушал музыку во время ужина в гостинице. Если мы задержимся допоздна, мы можем даже остаться здесь на ночь и вернуться в Ивовый лес следующим утром. Я лениво размышлял, почему идея остаться на ночь в гостинице вызывает во мне мысли, больше достойные пятнадцатилетнего мальчика, чем пятидесятилетнего мужчины. Это заставило меня улыбнуться.
Фитц Чивэл! 
Прикосновение Скилла тревожным, не слышным никому криком пробилось в мое сознание. В одно мгновение я понял, что это Неттл и что она полна тревоги. Это особенность Скилла: моментально передавать так много информации. Часть моего разума отметила, что она назвала меня «Фитц Чивэл». Не «Том Баджерлок», не «Том» и даже не «Сумеречный Волк». Она никогда не называла меня отцом или папой. Я потерял на это право много лет назад. Но «Фитц Чивэл» значило, что речь пойдет о вопросах короны Видящих, а не семьи.
Что случилось?  Я прочнее устроился на скамье, оставив на лице пустую улыбку, и дотянулся Скиллом до замка Баккип на берегу моря. Я видел ветви дуба на фоне голубого неба, но одновременно был и в темной комнате рядом с Неттл.
Это Чейд. Мы думаем, он упал и ударился головой. Сегодня утром его нашли лежащим на ступеньках в Саду Королевы. Мы не знаем, как долго он лежал там, и не смогли его разбудить. Король Дьютифул хочет, чтобы ты пришел как можно скорее. 
Я здесь,  заверил я ее. Дай мне его увидеть. 
Я прикасаюсь к нему. Ты его не чувствуешь? Ни я, ни Дьютифул не можем к нему пробиться, а Олух совершенно растерян. «Я вижу его, но его там нет», сказал он нам. 
Холодные щупальца страха скользнули от живота к сердцу. Сразу вспомнилась старая история с падением королевы Верити, Кетриккен, ставшей жертвой заговора против ее нерожденного ребенка. Я сразу подумал, что падение Чейда стало несчастным случаем. Я попытался скрыть эту мысль от Неттл, когда пробовал через нее ощутить Чейда. Ничего.
Я не чувствую его. Он жив? 
Я спросил, стараясь оставаться спокойным. Я раздвинул границы Скилла и увидел комнату, в которой находилась Неттл, сидевшая рядом с кроватью. Занавешенные окна погрузили ее в сумрак. Где-то стоял небольшой мангал, я чувствовал острый запах дыма от укрепляющих трав. Я сидел на свежем воздухе, но чувствовал духоту закрытого помещения.
Неттл вздохнула и показала мне Чейда своими глазами. Мой старый наставник лежал под одеялами, вытянувшись, будто на погребальном костре. Его лицо было бледным, глаза ввалились, у виска темнел синяк, одна сторона лица опухла. Глазами дочери я видел советника короля Дьютифула, но совершенно не чувствовал его.
Он дышит. Но он не просыпается, и ни один из нас не может до него достучаться. Это как если бы я трогала… 
Грязь. 
Я оборвал мысль. «Грязь» — сказал Олух много лет назад, когда я умолял его и Дьютифула дотянуться Скиллом и помочь мне исцелить Шута. Он был мертв для них. Мертв и уже возвращался в землю.
Но он дышит? 
Я же сказала, что дышит!  Безумное нетерпение, граничащее с гневом, наполнило ее слова. Фитц, мы не беспокоили бы тебя, если бы требовалось просто исцеление. И если бы он умер, я бы тебе сказала. Дьютифул хочет, чтобы ты пришел прямо сейчас, как можно скорее. Даже с помощью силы Олуха, Скилл-группа не способна до него дотянуться. Если мы не свяжемся с ним, то не сможем его вылечить. Ты — наша последняя надежда. 
Я на рынке в Приречных дубах. Мне нужно вернуться в Ивовый лес, собрать несколько вещей, и взять лошадь. Я приеду дня через три, может быть раньше. 
Это не годится. Дьютифул знает, что тебе не понравится эта идея, но он хочет, чтобы ты воспользовался каменными порталами. 
Я не буду делать этого. 
Я заявил это твердо, уже зная, что для Чейда я бы рискнул, хоть все эти годы я и не пользовался камнями. От мысли о входе в блестящую темноту волосы на руках и затылке зашевелились. Болезненный ужас накатил на меня. Ужас. И соблазн.
Фитц. Ты должен. Это наша единственная надежда. Целители, которых мы позвали, совершенно бесполезны, но в одном они согласны: Чейд угасает. Мы не можем добраться до него Скиллом, и весь их опыт подсказывает, что он умрет через несколько дней. Если ты приедешь через три дня, попадешь как раз на его погребальный костер. 
Я приду.  Ответил я вяло. Смогу ли я заставить себя сделать это? Мне придется.
Через камни,  настаивала она. Если вы в Приречных дубах, значит, недалеко от Судебного Камня на холме Виселиц. Наши карты говорят, что на нем есть символ Камней-Свидетелей. Ты легко мог бы оказаться здесь до наступления темноты. 
Через камни.  Я пытался утаить горечь и страх в моих мыслях. Здесь, на рынке, со мной твоя мать. Мы приехали в большой тележке. Мне придется отправить ее домой в одиночку.  Снова расставание из-за дел Видящих, лишивших нас простого удовольствия от совместной трапезы и музыкального вечера в таверне.
Она поймет.  Неттл пыталась успокоить меня.
Она поймет. Но будет очень недовольна. 
Я разорвал связь с Неттл. Глаз я не закрывал, но было ощущение, что я только что открыл их. Свежий воздух и шум летнего рынка, яркий солнечный свет, падающий сквозь листья дуба, и даже девушка в красных туфлях, казалось, неожиданно вторглись в мою мрачную действительность. Я понял, что все это время мой невидящий взгляд был направлен на нее. Теперь она с вопросительной улыбкой смотрела на меня. Я поспешно опустил глаза. Пора идти.
Я допил сидр, с глухим стуком опустил кружку на стол и встал, оглядывая рынок в поисках Молли. Я увидел ее в тот же момент, когда она заметила меня. Когда-то она была стройной девушкой в красных тапочках. Теперь Молли стала женщиной средних лет. Она уверенно, но без спешки, двигалась через толпу: невысокая крепкая женщина с блестящими темными глазами и решительно сжатыми губами. В руках, как военный трофей, она несла сверток мягкой серой ткани. На мгновение ее взгляд заставил меня забыть все на свете. Я просто стоял и смотрел, как она приближается. Она улыбнулась мне и похлопала по покупкам. Я пожалел торговца, который оказался ее жертвой. Она всегда была бережливой женщиной, и, став леди Молли из Ивового леса, совершенно не изменилась. Солнечный свет отражался на серебре, вплетенном в ее когда-то темные кудряшки.
Я наклонился, чтобы взять ее прежние покупки. Горшок как-то редкого мягкого сыра, особенно ею любимого, мешочек листьев калкей для ароматизации свечек и тщательно завернутый пакет с ярко-красными перцами, которых, предупредила она, лучше не касаться голыми руками. Они были для бабушки нашего садовника: она утверждала, что знает рецепт зелья, которое поможет избавиться от шишек на старых суставах. Молли хотела попробовать его. В последнее время она страдала от ноющей боли в пояснице. Рядом с ним лежал закрытый пробкой горшок, в котором был чай для укрепления крови.
Я взял все и, обернувшись, наткнулся на девушку в красных туфельках.
— Прошу прощения, — сказал я, отступая от нее, но она с веселой улыбкой посмотрела на меня.
— Ничего страшного, — заверила она, склонив голову. Потом ее хитрая улыбка стала еще шире, и она добавила: — Но если вы хотите извиниться за то, что почти наступили на мои очень новенькие туфли, можете купить мне кружку сидра.
Я ошеломленно смотрел на нее. Она думала, что я наблюдал за ней, когда связывался Скиллом с Неттл. Да, на самом деле, я смотрел на нее, но она ошиблась, приняв это за интерес мужчины к хорошенькой девушке. Хотя она была и впрямь довольно симпатичной и молодой, намного моложе, чем показалось с первого взгляда. Так же, как и я оказался намного старше, чем предполагал ее заинтересованный взгляд. Ее просьба была одновременно лестной и тревожной.
— Вам придется ограничиться моими извинениями. Я иду встречать жену, — я кивнул в сторону Молли.
Девушка повернулась, посмотрела прямо на Молли и снова обратилась ко мне.
— Жену? Или все-таки мать?
Я смотрел на девушку. Все очарование ее молодости и привлекательности исчезли из моей души.
— Простите, — холодно сказал я и отошел от нее к моей Молли.
Знакомая боль сжала сердце. Это был страх, с которым я боролся каждый день. Молли старела быстрее меня, годы медленным и неумолимым потоком уносили ее все дальше и дальше. Я приближался к пятидесятилетию, но мое тело упрямо сохраняло состояние человека тридцати пяти лет. Усиленное Скиллом исцеление годы назад до сих пор имело способность пробуждать ярость тела при малейшей ране. Под его контролем я редко болел, порезы и синяки быстро заживали. Прошлой весной я упал с сеновала и сломал предплечье. Той ночью я лег спать с крепко примотанным лубком, а проснулся голодным и слабым, как волк зимой. Рука болела, но я мог ею пользоваться. Ненужная магия держала меня здоровым и молодым. Ужасное благословение. И все это время я наблюдал, как Молли медленно сгибается под тяжестью прожитых лет. С момента обморока в Зимний праздник ее увядание, казалось, ускорилось. Она стала быстрее уставать, время от времени случались головокружения и помутнение зрения. Это печалило меня, она же выбрасывала эти случаи из головы и отказывалась их обсуждать.
Когда я пошел навстречу Молли, то заметил, как ее улыбка стала натянутой. Она не пропустила моего разговора с девушкой. Я заговорил первым, стараясь перекричать шум рынка.
— Неттл связалась со мной Скиллом. Это Чейд. Он тяжело ранен. Они хотят, чтобы я приехал в Баккип.
— Ты должен уехать сегодня вечером?
— Нет. Сейчас же.
Она посмотрела на меня. Эмоции скользили по ее лицу, одна за другой. Досада. Гнев. А потом, к моему ужасу, смирение.
— Ты должен, — сказала она.
— Боюсь, что да.
Она коротко кивнула и взяла несколько пакетов из моих перегруженных рук. Вместе мы пошли через рынок в сторону гостиницы. Наша маленькая двухколесная повозка стояла на улице. Я оставил лошадь в конюшне, надеясь провести ночь в гостинице. Я уложил остальные ее покупки под сиденье и сказал:
— Знаешь, ты не спеши домой. Оставайся и насладись отдыхом в базарный день.
Она вздохнула.
— Нет. Я позову конюха, чтобы он привел лошадь прямо сейчас. Я приехала не на рынок, Фитц. Я приехала, чтобы провести день с тобой. И он закончился. Если мы сейчас поедем домой, ты сможешь выехать еще до вечера.
Я откашлялся и сообщил ей:
— Это слишком срочно. Я пойду через камень на холме Виселиц.
Она смотрела на меня, приоткрыв рот. Я встретил ее взгляд, пытаясь скрыть свой собственный страх.
— Я не хочу, чтобы ты это делал, — выдохнула она.
— Я тоже не хочу.
Она долго вглядывалась в мое лицо. На мгновение сжала выцветшие губы, и я решил, что она начнет спорить. Затем она сухо сказала:
— Приведи лошадь. Я отвезу тебя туда.
Это была легкая прогулка, но я не стал спорить. Она хотела быть там. Она хотела посмотреть, как я войду в камень и исчезну. Она никогда не видела, как я это делал, и никогда не желала увидеть. Но если я должен это сделать, она хотела быть рядом. Я знал, что она думает. Если подведет Скилл, это может стать нашей последней встречей. Я оставил ей это утешение.
— Я попрошу Неттл отправить птицу из Баккипа, как только окажусь в полной безопасности. Так что ты не должна волноваться.
— О, я буду волноваться. Все эти день-полтора, пока не прилетит птица. Это то, что я умею лучше всего.
Тени только начали удлиняться, когда я снял ее с повозки на холме Виселиц. Пока мы шли по крутой тропинке к вершине холма, она держала меня за руку. Приречные дубы не могли похвастаться кругом стоячих камней, как замок Баккип. Здесь были только старые виселицы, занозистое серое дерево, иссушенное летним солнцем, с ромашками, весело и нелепо растущими у подножия. А за ними, на самом гребне холма, одиноко торчал черный с серебряными прожилками камень, камень памяти. Высотой с трех мужчин, он имел пять сторон, и на каждой был высечен один глиф. Когда мы открыли истинное назначение камней памяти, король Дьютифул разослал группы людей, чтобы очистить каждый камень, переписать глифы и их расположение. Каждый глиф символизировал пункт назначения. Некоторые теперь мы знали, но большинство остались загадкой. Даже после десяти лет изучения свитков о забытой магии Скилла, большинство практиков расценивали переходы с помощью каменного портала как опасные и изнурительные.
Мы с Молли обошли камень, оглядывая его. Солнце светило мне в глаза, когда я заметил символ, который перенесет меня к Камням-Свидетелям возле Баккипа. Я смотрел на него, чувствуя холодный ком страха в животе. Я не хотел этого делать. Мне придется.
Камень стоял, черный и тихий, завораживающий, как пруд в жаркий летний день. И, как бездонный омут, он способен затащить меня в свои глубины и утопить навсегда.
— Вернись ко мне, как только сможешь, — прошептала Молли. А потом она пылко обняла меня и заговорила в мою грудь: — Ненавижу дни, когда нам приходится расставаться. Ненавижу эти обязанности, которые до сих пор висят на тебе, эти попытки разорвать тебя на кусочки. Ненавижу, когда ты мчишься по первому их зову.
Она жестоко бросала слова, и каждое маленьким кинжалом вонзалось в меня. Потом она добавила:
— Но мне нравится, что ты человек долга. Наша дочь зовет, и ты идешь к ней. И мы оба знаем, что это твой долг, — она глубоко вздохнула и покачала головой, отходя от вспышки гнева. — Фитц, Фитц, я до сих пор так ревную к каждой минуте твоего времени. И чем больше я старею, тем, кажется, еще ближе хочу прижаться к тебе. Но иди. Иди, сделай, что должен, и возвращайся так быстро, как только сможешь. Но не через камни. Вернись ко мне безопасным путем, дорогой.
Простые слова, а я по сей день не знаю, почему они укрепили мое мужество. Выпрямившись, я прижал ее еще сильнее.
— Со мной все будет в порядке, — заверил я ее. — Тот раз, когда я заблудился в камнях, случился только потому, что я слишком часто использовал их в течение нескольких дней. Сейчас это будет просто. Я зайду сюда и выберусь из Камней-Свидетелей у Баккипа. И первое, что я сделаю, это отправлю птицу, чтобы дать тебе знать, что все хорошо.
— Ей понадобится по крайней мере день, чтобы добраться сюда. Но я буду ждать ее.
Я снова поцеловал ее, а затем разжал руки. Мои колени дрожали, и вдруг я пожалел, что не напился. Столкновение с внезапной и неведомой опасностью отличается от сознательного погружения в известную и опасную для жизни задачу. Представьте себе сознательный шаг в костер. Или через фальшборт корабля в шторм. Я мог умереть. Или того хуже, не умереть, а остаться навеки в холодной черной тишине.
Всего четыре шага. Я не мог упасть в обморок. Я не мог позволить увидеть ей мой ужас. Я должен был сделать это. Камень был всего в нескольких шагах… Я поднял руку и помахал Молли, но не смог посмотреть на нее. Горло сдавило от страха. Ту же руку я приложил к черному камню, под символ, который доставит меня в Баккип.
Поверхность камня была прохладной. Неописуемым образом Скилл влился в меня. Я не шагнул в камень — он поглотил меня. Момент черного сверкающего небытия. Неопределимое чувство спокойствия ласкало и искушало. Я почти понял что-то прекрасное, я готов был схватить его. Я не просто понимал, я сам был им. Полностью. Забывая про все… про всех… навсегда…
И внезапно все исчезло.
Я вывалился. Первая связная мысль, когда я упал на мокром травянистом склоне над Баккипом, была та же, что и последняя мысль перед тем, как я вошел в камень. Я думал, что Молли видела, как я покинул ее.
Я опустился на дрожащие колени и даже не пытался двигаться. Огляделся, вдыхая воздух с тонким привкусом моря из залива Баккипа. Здесь было прохладнее, недавно прошел дождь. Внизу, на склоне, паслись овцы. Одна из них подняла голову, рассматривая меня, потом снова уткнулась в траву. На той стороне каменистых пастбищ и скрюченных ветром деревьев виднелись стены замка Баккип. Казалось, крепость из черного камня стоит здесь вечно. С ее башен открывался широкий вид на море. Я не мог видеть, но знал, что на крутых скалах под ним цеплялся город Баккип, как ползучий лишай из людей и зданий. Дома. Я дома.
Постепенно мое сердце успокоилось. Скрипящая повозка взобралась на холм и покатилась к замку. Мой критический взгляд одобрил медленное движение часового вдоль крепостных стен. Хоть сейчас было мирное время, Дьютифул поддерживал охрану. Отлично. Казалось, Чалсед занят собственной гражданской войной, но ходили слухи, что герцогство сейчас контролирует большинство своих норовистых провинций. И как только в нем наступит мир, несомненно, Чалсед будет рад продолжить войну со своими соседями.
Я оглянулся на Скилл-колонну. Внезапное желание снова вернуться в нее, снова купаться в тревожной радости сверкающей темноты охватило меня. Было в ней что-то огромное и прекрасное, что-то, с чем так хотелось слиться. Я мог бы сделать шаг назад и встретить это. Оно ждало меня.
Я сделал глубокий вдох и потянулся Скиллом к Неттл.
Отправь птицу в Ивовый лес. Пусть Молли знает, что я здесь и в безопасности. Выбери самую быструю, какую сможешь найти. 
Сделаю. И почему ты не дал мне знать, прежде чем вошел в камень? 
Я слышал, как она переговаривалась с кем-то в комнате. «Он здесь. Отправьте человека с лошадью к нему, немедленно». Затем она снова сосредоточилась на мне.
Что бы мы делали, если бы ты вышел бесчувственным, как годы назад? 
Я пропустил упрек мимо ушей. Она была права, конечно, и Чейд будет в ярости. Нет. Мысль пришла с холодной тревогой. Возможно, Чейд больше никогда не будет злиться на меня. Я пошел к крепости, но потом не выдержал и побежал. Я снова связался через Скилл с Неттл.
Те охранники на воротах, они знают про меня? 
Сам король Дьютифул приказал им ожидать арендатора Баджерлока с важным посланием для меня от моей матери. Никто тебя не задержит. Я пошлю мальчика с лошадью. 
Я буду там, прежде чем он покинет конюшни. 
Я бежал.
Спальня Чейда было грандиозной. И безмолвной, как смерть. Она располагалась на одном этаже с королевскими апартаментами Дьютифула, и я сомневался, что комнаты моего короля настолько же великолепны, как у старого убийцы, ставшего советником. Мои ноги вязли в густых темно-зеленых коврах. Тяжелые портьеры на окнах не пропускали ни луча дневного света. Вместо этого мерцание свечей с запахом пчелиного воска наполняло комнату. В блестящем латунном мангале рядом с кроватью дым восстановительных трав сгустил воздух. Я кашлянул и наощупь подошел к постели. Рядом стоял кувшин и полные чашки.
— Вода? — спросил я неподвижных целителей, и кто-то из них согласно кивнул. Я осушил чашку и снова закашлялся, все еще пытаясь отдышаться от бега по широкой лестнице замка.
Король Дьютифул шел где-то позади, как и Неттл. Олух сидел на стуле в углу. Кончик языка лежит на нижней губе, на простоватом лице следы печали и слез. Его музыка Скилла звучала приглушенно, как панихида. Он долго смотрел на меня искоса, потом его лягушачий рот расплылся в приветливой улыбке.
— Я знаю тебя, — сказал он.
И я знаю тебя, старый друг,  — послал я ему через Скилл. Я не стал задумываться, почему он не стареет; подобные ему старели редко. Он и так уже жил дольше, чем ожидал любой из целителей Баккипа.
Старый Чейд действительно умер,  передал он мне тревожно.
Мы сделаем все, что можем, чтобы разбудить его,  заверил я маленького человечка.
Стеди, сводный брат моей Неттл и теперь — часть королевской группы Скилла, стоял рядом с Олухом. Я быстро кивнул, приветствуя его. Я протолкался через неподвижных целителей и различных их помощников к постели Чейда. Комната была полна запахов встревоженных людей, они давили на мой Уит, будто я пробираюсь через загон животных перед забоем.
Я не колебался.
— Откройте шторы и окна пошире. Нам нужен свет и воздух!
Один из целителей проговорил:
— Мы рассудили, что темнота и тишина лучше всего могут исцелить…
— Откройте их! — я резко прервал его. Внезапное воспоминание о моем первом короле, Шрюде, о его душной комнате, полной тонизирующего лекарственного дыма, наполнило меня ужасом.
Целители смотрели враждебно и неподвижно. Кто такой этот незнакомец, появившийся в комнате лорда Чейда, пьющий из его чашки и что-то от них требующий? Медленно закипающее негодование.
— Откройте, — Дьютифул повторил мои слова, войдя в комнату, и целители с помощниками засуетились.
Я повернулся к нему и спросил:
— Можно убрать их всех отсюда?
Кто-то ахнул.
— Пожалуйста, мой король, — добавил я поспешно.
В этот тревожный момент я забыл, что они видели во мне только Тома Баджерлока, арендатора Ивового леса. Вполне возможно, что у них не было ни малейшего представления о том, почему именно я был вызван для консультации по состоянию Чейда. Я попытался успокоиться и увидел кривую и усталую улыбку, дрожащую в уголке рта Дьютифула, когда он приказывал целителям очистить комнату. Свет и воздух оживили спальню, народа стало поменьше, ослабело давление на мои чувства. Я не просил разрешения распахнуть балдахин на кровати. Неттл помогла мне. Последний луч заката упал на лицо моего старого наставника, моего старого друга, моего двоюродного дяди, Чейда Фаллстара. Меня охватило отчаяние.
Он был бледен, как мертвец. Рот распахнут, нижняя челюсть свисает на сторону. Закрытые глаза ввалились. Синяк, который я увидел в разговоре с Неттл, увеличился и занимал половину лица. Я взял его руку и Уитом ощутил в нем жизнь. Слабая, но она была в Чейде, скрытая от кучки траурных целителей. Его губы пересохли, вывалившийся изо рта язык выглядел сероватым. Я нашел чистую ткань около кровати, смочил ее из кувшина и прикоснулся к его губам, одновременно прикрывая рот. Потом легко коснулся морщинистого лица. Он использовал свой Скилл, чтобы замедлить старение, но никакая магия не может отменить ход времени или его следы, остающиеся на теле. Я попытался угадать его истинный возраст. Я думал, что он старик, когда он взял меня в ученики около сорока лет назад. Потом я решил, что не хочу этого знать и сосредоточился на более неотложных задачах. Я смочил ткань еще раз и аккуратно уложил ее на синяк.
— Вы уже пытались вылечить его? — спросил я. — Даже если мы не можем связаться с ним Скиллом, исцелив его тело, можно освободить его ум.
— Конечно, мы пытались, — я простил Дьютифулу раздражение в голосе. Это было очевидный вопрос и он дал мне очевидный ответ. — Мы пытались проникнуть в его разум, но безрезультатно.
Я убрал ткань в сторону и сел на край кровати. Рука Чейда в моей стала теплой. Я закрыл глаза. Пальцами я чувствовал кости, мышцы, плоть. Я пытался обойти физическое ощущение с помощью Скилла — чувство, которого не испытывал уже много лет. Я попытался мысленно войти в его тело, чтобы своими глазами увидеть ток крови и волну дыхания. Я не видел. Я нажал сильнее, но барьеры не поддались.
Барьеры. Я отстранился от них и открыл глаза. Я высказал вслух свой испуг.
— Он закрыт. Сознательно закрыт от Скилла. Как Верити сделал с Барричем.
Олух качался в углу. Я посмотрел на него, и он втянул туповатую голову в плечи. Его маленькие глазки встретились с моими.
— Да. Так. Закрыт, как в коробке. Не может выйти.
Он торжественно покивал, спрятав кончик языка за верхней губой.
Я оглядел комнату. Король спокойно стоял у постели Чейда, молодой волкодав ободряюще прижался к его колену. Из группы короля здесь были только Неттл и Стеди. Это означало, что его полная Скилл-группа уже присоединялась к их силе и пыталась разрушить стену Чейда. Безуспешно. Потому-то вызов Неттл и присутствие Олуха говорили о многом. Как мастер Скилла, она решила, что все обычные способы использования магии неэффективны. Те, кто находился сейчас в этой комнате, при необходимости должны были рискнуть в опасных и неизвестных течениях Скилла.
Олух, наш любимый слабоумный, был необыкновенно силен в магии, хотя и не мог с ней работать. Сам король обладал прекрасными способностями, а сила таланта Неттл состояла в навыке управления снами. Ее сводный брат, Стеди, был для нее источником силы, она полностью ему доверяла. Но они все смотрели на меня, бастарда Видящих с бурным и неустойчивым талантом, будто я был единственным, кто знал, что делать.
А я не знал. Или знал об этом не больше, чем в прошлый раз, когда мы пытались использовать Скилл, чтобы исцелить закрытого человека. Нам не удалось. Баррич умер. В молодости Баррич был правой рукой Чивэла, и источником силы для будущего короля. И он закрыл Баррича, чтобы враги Видящих не смогли использовать его в качестве проводника к их секретам. Возможно, эта стена и не позволила магии спасти его.
— Кто это сделал? — Я пытался и не смог скрыть обвинение в голосе. — Кто закрыл его от Скилла?
Измена внутри группы был наиболее подходящим объяснением. При мысли об этом я похолодел. Мой ум убийцы уже связал падение Чейда и его изоляцию. Двойное предательство, чтобы убить старика. Закрыть его от магии, чтобы он не мог позвать на помощь, а затем проследить, чтобы он был тяжело ранен. Если Чейд был мишенью такого предательства, не станет ли король очередной целью?
Король Дьютифул резко выдохнул, удивленно и испуганно.
— Это первое, что я подумал, если ты прав. Но ты не прав. Всего несколько дней назад мы с ним провели небольшой эксперимент со Скиллом. Я легко дотянулся до него. Тогда он не был запечатан! Даже при всей своей практике он никогда не станет исключительно сильным в Скилле, но он очень грамотно обходится с тем, что у него есть. Но стать настолько сильным, чтобы поднять стену от всех нас? Я сомневаюсь, что он…
Я видел, как мои собственные подозрения укореняются в его сознании. Дьютифул поставил кресло с другой стороны кровати Чейда. Он сел и посмотрел на меня через кровать.
— Кто-то сделал это с ним?
— Что это был за „небольшой эксперимент“? — требовательно спросил я. Все глаза устремились к нашему королю.
— Ничего плохого! У него был небольшой кусок черного камня, камня памяти, который он привез из древней крепости Элдерлингов на Аслевджале. Он впечатал в него мысль, а затем отдал его курьеру, который передал мне. Я смог прочесть сообщение. Это был просто маленький стишок о том, где найти фиалки в замке Баккип. Я через Скилл подтвердил, что все получилось. Конечно, он полностью владел Скиллом, чтобы использовать камень памяти и получить мой ответ. Так что в тот день он не был запечатан.
Мимолетное движение бросилось в глаза. Почти незаметное. Стеди открыл рот, а потом снова закрыл его. Слабый намек, но я ухватился за него. Я быстро взглянул на Стеди, ткнул пальцем в его сторону и потребовал:
— Что Чейд просил тебя никому не говорить?
И снова он на мгновение открыл рот, а затем захлопнул его. Он молча покачал головой и стиснул зубы. Он был сыном Баррича и не мог лгать. Я перевел дыхание, чтобы надавить на него, но его сводная сестра была быстрее. Неттл двумя шагами пересекла комнату, протянула руку, чтобы схватить за плечи своего младшего брата и попыталась встряхнуть его. Это было похоже на атаку котенка на быка. Стеди не пошевелился под ее натиском; он только опустил голову между широкими плечами.
— Расскажи этот секрет! — потребовала она. — Я знаю этот взгляд. Говори немедленно, Стеди!
Он склонил голову и закрыл глаза. Он был пойман на мосту и с двух сторон отрезан от берегов. Он не мог лгать и не мог нарушить своего слова. Я начал говорить спокойно и медленно, скорее с Неттл, чем с ним.
— Стеди не нарушит своего обещания. Не спрашивай его. Но позволь мне сделать предположение. Талант Стеди — давать силу тому, кто пользуется Скиллом. Он служит как человек короля, на тот случай, если король будет нуждаться в дополнительной силе во время большой беды.
Стеди склонил голову, соглашаясь с тем, что мы уже знали. Однажды я служил в этом качестве королю Верити. С его потребностью и моей неопытностью мне пришлось позволить ему осушить меня, и он злился на то, как близко он подошел к тому, чтобы нанести мне невосполнимый ущерб. Но Стеди был не похож на меня; он был специально обучен для подобной задачи.
С трудом, я построил замок логики из того, что я знал о Чейде.
— Значит, Чейд вызвал тебя. И он взял твою силу, чтобы… для чего? Вы сделали нечто, и это выжгло из него Скилл?
Стеди был очень тих. Не то. Внезапно я понял.
— Чейд использовал твои силы, чтобы поставить блок на себя?
Стеди и не ведал, что его крошечный кивок означал согласие. Дьютифул перебил меня, возмущенный таким предположением.
— Это не имеет никакого смысла. Чейд всегда хотел иметь больше Скилла, а не закрываться от него.
Я тяжело вздохнул.
— Чейд любит свои секреты. Он живет своей жизнью в замке тайн. Скилл — это путь в мозг человека. Если человек с сильным Скиллом заманит в ловушку кого-либо, он может предложить ему что-нибудь, и человек поверит в это. Скажите ему, что его корабль встретится со штормом, и он вернется в безопасную гавань. Убедите военного предводителя, что его армия превосходит противника по численности, и он изменит тактику. Ваш отец, король Верити, провел много дней, используя Скилл, чтобы увести красные корабли от наших берегов. Подумайте о всех способах, которыми мы использовали Скилл на протяжении многих лет. Мы все знаем, как поднять стену для охраны частной жизни. Но если вы знаете, что другие сильнее в Скилле, чем вы… — Я замолчал, не договорив.
Дьютифул застонал.
— Тогда тебе нужна будет помощь, чтобы пробиться через мощную стену. Такую, которая не может быть разрушена без согласия, и которую можно опустить только по своему желанию.
— Если вы осторожны или достаточно сведущи, чтобы сделать это, — мягко проговорил я.
Слезы катились по щекам Стеди. Он был так похож на своего отца, что у меня перехватило дыхание. Неттл перестала трясти младшего брата. Вместо этого она положила голову на его грудь. Музыка Олуха взвилась бурей отчаяния. Я пробился сквозь нее, собрал мысли и спросил Стеди:
— Мы знаем, что случилось. Ты не нарушил своего обещания молчать. Но вот другой вопрос. Если ты помог ему закрыть самого себя, ты знаешь, как пройти сквозь его стену?
Он плотно сжал губы и покачал головой.
— Человек, достаточно сильный, чтобы построить стены, должен быть достаточно силен, чтобы их разрушить, — грозно предположил Дьютифул.
Стеди покачал головой. Когда он заговорил, его голос был полон боли. Теперь, когда мы узнали тайну, он почувствовал, что может рассказать подробности.
— Лорд Чейд вычитал об этом в одном из старых свитков. Это было предложено как защита для группы, приближенной к королю или королеве. Таким образом, группу невозможно подкупить. Создается стена, которую может снять только сам человек, король или королева, или тот, кто знает ключевое слово.
Я бросил взгляд на Дьютифула. Он сразу же заговорил.
— Я не знаю! Чейд никогда не говорил со мной о таких вещах! — Он поставил локоть на колено и прижал ко лбу ладонь, став снова похожим на испуганного мальчика. Это не обнадеживало.
— Если он не сказал Дьютифулу, то ты должен знать, Фитц, — сказала Неттл. — Ты всегда был близок к нему. Это должно касаться вас обоих. Кому еще мог он доверить это?
— Не мне, — резко ответил я.
Я не добавил, что мы не разговаривали друг с другом уже несколько месяцев, даже без Скилла. Это было не злобное отчуждение, а просто время. Последние несколько лет мы медленно отдалялись друг от друга. О, во времена больших потрясений он, не колеблясь, свяжется со мной и потребует моего мнения или даже помощи. Но за эти годы он вынужден был признать, что я не вернусь в сложный танец, каким была жизнь в замке Баккип. Теперь я пожалел о нашем разрыве.
Я потер лоб и повернулся к Олуху.
— Олух, говорил ли тебе лорд Чейд специальное слово? Одно, чтобы запомнить? — я сосредоточился на нем, пытаясь ободряюще улыбнуться. Позади меня открылась дверь, но я не обернулся.
Олух почесал одно из своих крошечных ушей. Задумавшись, он высунул язык. Я заставил себя быть терпеливым. Потом он растянул губы и выпрямился. Он наклонился вперед и улыбнулся мне.
— Пожалуйста. Он сказал мне помнить «пожалуйста». И «спасибо». Слова, чтобы получать от людей, что хочешь. Ты не просто берешь. Скажи «пожалуйста», прежде чем взять.
— Может ли это быть настолько простым? — удивилась Неттл.
— И это поможет? — проговорила Кетриккен за моей спиной. — Такое простое? Ни в коем случае. Этот человек никогда не делает ничего простого.
Я повернулся к моей бывшей королеве и, несмотря на тяжесть нашего положения, не мог не улыбнуться ей. Она стояла прямо и царственно, как всегда. И как всегда, мать короля была одета просто. Ее наряд более подходил служанке, если бы та могла носить его с таким достоинством. И силой. Ее светлые волосы с проблесками серебра свободно струились по спине, по плечам голубого платья. Вот удивительно. Она поддерживала развитие торговли в Шести Герцогствах, и я видел, как наше королевство принимает все, что мир готов ему предложить. Экзотические продукты и приправы с островов Пряностей, мода Джамелии и земель более отдаленных, иностранные способы обработки стекла, железа и керамики изменили каждую сторону жизни замка Баккип. Взамен Шесть Герцогств продавали пшеницу и овес, железную руду и металл, бренди из Сенседжа и прекрасные вина из внутренних княжеств. Древесина из Горного Королевства стала товаром, который мы в свою очередь отправляли в Джамелию. Мы процветали и изменялись. Тем не менее моя бывшая королева не воспринимала изменения, одеваясь так же просто и старомодно, как слуга из моего детства, даже без диадемы в волосах, отмечающей ее статус матери короля.
Она подошла ко мне, и я поднялся, чтобы крепко ее обнять.
— Фитц, — шепнула она мне на ухо, — благодарю тебя. Спасибо, что пришел, и за этот огромный риск. Когда я услышала, что Дьютифул передал через Неттл распоряжение тебе срочно явиться в замок, я была в ужасе. И полна надежды. Как эгоистично с нашей стороны отрывать тебя от заслуженного мира и требовать, чтобы ты еще раз помог нам.
— Вы всегда можете рассчитывать на любую помощь с моей стороны.
Медленно утихающее раздражение от того, что я был вынужден воспользоваться каменным столбом для путешествия, растворилось в ее словах. Это был ее подарок. Королева Кетриккен всегда признавала жертвы, которые люди приносили в служении трону Видящих. В обмен на это она всегда была готова отказаться от собственного комфорта и безопасности ради своих верноподданных. В тот момент ее благодарность казалась справедливым обменом на опасность, с которой я столкнулся.
Она отпустила меня и сделала шаг назад.
— Итак, как ты думаешь, можно ему помочь?
Я с сожалением покачал головой.
— Чейд закрыл себя, как Чивэл запечатал Баррича от Скилла. Для этого он использовал Скилл Стеди. Если бы прорвались через его стену, мы могли бы использовать наши объединенные силы, чтобы помочь его телу исцелить себя. Но он закрыт от нас. И сейчас он без сознания, не может ни впустить нас, ни исцелить себя.
— Понимаю. И как он?
— Теряет силы. Я почувствовал спад его энергии даже за тот короткий срок, что здесь нахожусь.
От моих слов она вздрогнула, но я знал, как высоко она ценит честность. Кетриккен разжала руки и шагнула вперед.
— Что мы можем сделать?
Король Дьютифул заговорил.
— Почти ничего. Мы можем снова позвать целителей, но они, кажется, только грызутся друг с другом. Один говорит, что его надо охладить мокрыми тряпками, другой требует разжечь очаг и укутать его одеялами. Кто-то хотел пустить ему кровь. Я не думаю, что кто-нибудь из них действительно знает средство от такой травмы. Подозреваю, если мы ничего не предпримем, он умрет через пару ночей, — он поднял корону, провел руками по волосам, и неровно водрузил ее обратно. — О, Чейд, — в его голосе сочетались упрек и мольба. Он повернулся, чтобы выйти. — Фитц, ты уверен, что у тебя не было никаких сообщений от него, на бумаге, через Скилл, какой-нибудь легкий намек, который может оказаться ключом?
— Ничего. Не в последние несколько месяцев.
Кетриккен оглядела комнату.
— Кто-то из нас знает, — она говорила медленно и строго. Неторопливо она вгляделась в каждого из нас, а затем продолжала: — Я думаю, что это, скорее всего, ты, Фитц.
Возможно, она права. Я посмотрел на Стеди.
— Как пользоваться этим ключевым словом, если человек знает его?
Молодой человек выглядел неуверенным.
— Он не говорил об этом, но мне кажется, что вы должны передать его через Скилл.
Мое сердце сжалось. Если бы у Баррича было такое ключевое слово, позволило бы оно добраться до него? Ключ, который Чивэл унес с собой в могилу после его несчастной верховой прогулки. Я вдруг почувствовал себя плохо, осознав, что мог бы спасти Баррича от смерти, если бы знал его ключ. Это не должно повториться. Кетриккен права. Чейд слишком умен, чтобы закрыть замок и не доверить одному из нас ключа.
Я взял руку Чейда в свои. Я посмотрел на его впалое лицо, на губы, хлюпающие с каждым выдохом. Я сосредоточился на нем, и снова потянулся Скиллом. Моя мысленная хватка скользнула поверх, будто я пытался поднять стеклянную сферу мыльными руками. Я стиснул зубы и сделал вещь, которую он всегда осуждал. Я нашел его Уитом, сконцентрировавшись на животной жизни, которая, я чувствовал, уходит из его тела, и только потом протиснулся Скиллом. Я начал со списка имен. Чивэл. Верити. Шрюд. Фаллстар. Видящие. Баррич. Кетриккен.  Я прошелся по всем дорогим именам, надеясь на какое-нибудь подергивание в ответ. Ничего не случилось. Я подошел к леди Тайм. Лорд Голден. Слинк. 
Я отказался от этого списка и открыл глаза. В комнате вокруг меня стояла тишина. Король Дьютифул все еще сидел на другой стороне кровати. В окне позади него солнце уходило за горизонт.
— Я отослал всех, — сказал он тихо.
— У меня ничего не вышло.
— Я знаю. Я слушал.
Я изучал моего короля в этот беззащитный момент. Он и Неттл были почти одного возраста и похожи друг на друга в мелочах, если знать, как смотреть. У них были темные кудрявые волосы, типичные для линии Видящих. У нее был прямой нос и решительный рот, как и у него. Но Дьютифул выше, чем я в его годы, в то время как Неттл лишь чуть-чуть переросла свою мать. Сейчас Дьютифул сидел, прижав кончики пальцев к губам. Глаза его были серьезны. Мой король. Третий король Видящих, которому я служил.
Дьютифул встал и, кряхтя, выпрямил спину. Его собака, подражая ему, встала и потянулась, низко припав к полу. Он подошел к двери, открыл ее и сказал:
— Еду, пожалуйста. И блюдо воды для Коса. И немного хорошего бренди. Две чашки. И передайте моей матери, что у нас пока ничего не вышло, — он закрыл дверь и повернулся ко мне. — Что? Почему ты улыбаешься?
— Каким королем ты стал, Дьютифул! Верити бы гордился тобой. Он так же, без тени иронии, всегда говорил «пожалуйста» беднейшему из своих слуг. Вот так… Мы много месяцев не разговаривали с тобой. Как сидит корона?
В ответ он снял ее и встряхнул головой. Он поставил ее на тумбочку Чейда и сказал:
— Иногда тяжела. Даже эта, а та, которую приходится надевать, когда сижу в суде, еще хуже. Но ее следует носить.
Я знал, что он говорил не весе короны.
— А твоя королева и принцы?
— Они здоровы, — он вздохнул. — Она скучает по дому, и независимость титула нарчески ей ближе, чем королевы Шести княжеств. Она взяла мальчиков, чтобы посетить материнский дом еще раз. Я знаю, это обычай ее народа, что счет идет по материнской линии. Но и моя мать, и Чейд считают, что я поступаю глупо, отпуская обоих сыновей в море так часто, — он печально улыбнулся. — Тем не менее мне по-прежнему трудно отказывать ей в том, чего она хочет. И, как она справедливо отмечает, они не меньше ее сыновья, чем мои. После того как Проспер неудачно упал на охоте прошлой зимой, она сравнила это с опасностями путешествия по морю. И она беспокоится, что до сих пор не родила дочь для материнского дома. В то время как для меня почти облегчение, что у нас только сыновья. Если бы мне никогда не пришлось бы столкнуться с проблемой, где будет расти моя дочь, я счел бы это благословением. Но она беспокоится, что уже четыре года не может забеременеть. Вот так.
Он вздохнул.
— Она еще молодая, — смело сказал я. — Сколько тебе, почти тридцать? А она еще моложе. У вас есть время.
— Но было два выкидыша… — его слова прозвучали еле слышно, и он отвернулся, разглядывая тень в углу.
Пес у его ног заскулил и посмотрел на меня с укоризной. Дьютифул наклонился, чтобы погладить его. Мгновение мы молчали. Затем, откровенно меняя тему разговора, он склонил голову в сторону Чейда.
— Он погружается все глубже, Фитц. Что нам теперь делать?
Стук в дверь прервал нас. На этот раз я сам открыл ее. Пришел паж с подносом еды. Три остальных принесли графин с теплой водой, таз и тряпки. Еще один нес бренди и кружки. Последней появилась девочка и, пыхтя от напряжения, занесла небольшой столик. Мы с Дьютифулом молчали, пока они сервировали наш ужин. Пажи выстроились, одновременно поклонились и дождались благодарности Дьютифула перед уходом. Когда дверь закрылась, я указал на стол. Кос уже шумно пил из миски.
— Поедим. Выпьем. И попробуем еще раз, — сказал я ему.
Так мы и сделали.
Глубокой ночью, при свечах, я увлажнял ткань и смачивал губы Чейда. Было ощущение, что я сижу у смертного одра. Я давно отказался от конкретных слов и просто начал долгий разговор о том, что мы с ним делали во время моего ученичества. Я вернулся к временам, когда он учил меня смешивать яды в нашей дикой поездке к Кузнице. Я прочитал ряд ознакомительных стишков о целебных свойствах трав. Я вспомнил наши ссоры, а также те моменты, когда мы были очень близки, в надежде, что случайное слово может оказаться ключом. Ничего не получалось. Дьютифул нес вахту со мной. Остальные приходили и уходили течение ночи, входили и выходили как тени, движущиеся вслед за солнцем. Какое-то время с нами сидел Олух, услужливо предлагая слова, которые мы уже пробовали. Неттл зашла в старый кабинет Чейда и порылась в свитках и других предметах, оставленных на столе. Она принесла их к нам, чтобы проверить. Ни один из них не дал нам ключ к разгадке. Надежда покидала нас, словно кровь сквозь промокшую повязку, закрывающую гнойную рану. Мой слабый оптимизм превратился в желание, чтобы все поскорее кончилось.
— Разве мы перебираем названия трав?
— Да. Помнишь?
— Нет, — признался Дьютифул. — Я слишком устал. Я уже не помню, что мы пробовали, а что нет.
Я положил руку Чейда на его медленно вздымающуюся грудь и подошел к столу, где были беспорядочно свалены вещи с его верстака. Полусгоревшая свеча показала свиток о том, как впечатать сообщение в камень, свиток об изготовлении сыра и старый пергамент о гадании по миске с водой. Все это дополняли пустой камень памяти, половинка лезвия ножа и бокал вина с несколькими увядшими цветами. Дьютифул присоединился ко мне.
— Сломанное лезвие? — спросил он.
Я покачал головой:
— Не важно. Он всегда спешил и пытался открыть разные вещи с помощью ножа, — я толкнул каменный блок памяти. — Откуда это взялось? Аслевджал?
Дьютифул кивнул.
— Он ездил туда несколько раз за последние пять лет. Его очень заинтересовало все, что ты рассказывал о крепости Кебала Робреда и Элдерлингов. Никто из нас не одобрял его приключений, но ты же знаешь Чейда. Он не нуждается ни в чьем одобрении, кроме своего собственного. Потом он внезапно прекратил эти поездки. Подозреваю, что-то случилось и напугало его здравый смысл, но он никогда не говорил об этом. Слишком гордый, он не хотел, чтобы кто-нибудь из нас смог получить удовлетворение от «мы же тебя предупреждали». В одной из поездок на остров он нашел комнату с разбросанными каменными блоками памяти, и привез небольшую сумку этих кубиков. Некоторые содержали воспоминания, в основном стихи и песни. Другие были пусты.
— И он впечатал что-то на одном из них, и послал его к тебе.
— Да.
Я пристально посмотрел на Дьютифула. Он медленно выпрямился, с волнением и надеждой.
— Ох. Это ключ, правда?
— Ты помнишь, что он сказал?
— Безусловно, — он сел на кровать Чейда, взял его руку, прикоснулся к нему Скиллом и громко заговорил: — Где фиалки расцветают в девичьей ложбине, мудрый старый паук сидит в паутине.
Мы оба улыбнулись. Но когда улыбка сползла с лица Дьютифула, я спросил:
— Что случилось?
— Никакого ответа. Он невидим для моего Скилла, как и раньше.
Я быстро пересек комнату, сел и взял руку Чейда. Я сосредоточился на нем и использовал одновременно голос и Скилл. Где фиалки расцветают в девичьей ложбине, мудрый старый паук сидит в паутине. 
Ничего не случилось. Просто вялая рука Чейда в моей.
— Может, он слишком слаб, чтобы ответить, — предположил Дьютифул.
— Тише.
Я молча откинулся назад. Фиалки в девичьей ложбине. Фиалки в девичьей ложбине.  Что-то было, давно, очень давно. Что-то было со мной. Статуя в Женском саду. Она стояла в дальнем углу, под нависающими ветками зарослей слив. Там, где тени были глубже, и прохлада сохранялась даже в разгар лета, была статуя Эды. Она сидела, положив руки на колени. Старая статуя. Я вспомнил крошечные папоротники, растущие в замшелых складках ее платья. А еще — фиалки на коленях.
— Мне нужен факел. Я знаю, где он спрятал ключ. Мне нужно в Женский сад, к статуе Эды.
Внезапно Чейд глубоко вздохнул. На мгновение я испугался, что это его последний вздох. Но Дьютифул яростно сказал:
— Вот и ключ. Старый паук Чейд! Эда, в Женском саду!
Когда он произнес имя богини, будто тяжелые шторы раздвинулись и открыли Чейда Скиллу. Дьютифул через Скилл позвал Неттл, Олуха и Стеди, но не стал дожидаться, пока они придут.
— Хватит ли у него сил? — спросил я, хорошо зная, как сжигает резервы человеческого тела принудительное исцеление. Сама по себе магия не лечит, но вынуждает тело ускорить процесс выздоровления.
— Мы можем позволить тому, что от него осталось, медленно умереть, или сжечь его в попытке вылечить. Если бы ты был Чейдом, чтобы ты предпочел?
Я стиснул зубы, удерживаясь от ответа. Я не знал. Когда-то Чейд и Дьютифул приняли это решение за меня, и я по-прежнему жил с его последствиями: телом, которое агрессивно восстанавливается после каждой болезни, хочу я того или нет. Но я мог бы оградить Чейда от такой судьбы: надо только понять, когда остановить исцеление. Я принял решение и отказался размышлять, что бы выбрал сам Чейд.
Я укрепил связь Скилла с Дьютифулом и вместе мы потянулись к Чейду. Смутно я чувствовал, как к нам присоединилась Неттл, потом Олух, растерянный спросонья, но послушный призыву, и, наконец, влился Стеди, добавив свою силу к нашим объединенным усилиям.
Я взял руководство на себя. Я не был самым сильным в Скилле. Скорее, сильнейшим был Олух, его природный талант прятался за фасадом простоты. Стеди был следующим: у него был сильный Скилл, хотя он, казалось, не умел использовать его сам. Дьютифул больше меня знал о разных видах использования магии, а Неттл, моя дочь, интуитивно понимала и работала с ней. Но я руководил в силу своих лет и моего трудом завоеванного знания строения человеческого тела. Чейд сам учил меня этим вещам, хотя и не как целителя, а как ученика убийцы, чтобы знать, где прижатый палец может задушить человека, а маленькое лезвие заставит выплескиваться сгустки крови с каждым ударом сердца.
Тем не менее я не «видел» тело Чейда Скиллом. Скорее, я слушал его тело, и чувствовал, где он изо всех сил пытается восстановить себя. Я давал силу и волю этим попыткам, и использовал свои знания там, где они были нужнее. Боль не всегда лучший показатель повреждения. Сильная боль может запутать ум, посчитавший, что это место наиболее повреждено. Поэтому, связанные Скиллом с Чейдом, мы плыли против течения его боли и страха, чтобы разглядеть скрытые повреждения костей его челюсти, пережатые места, где когда-то свободно шел ток крови, и очаги воспаления.
У меня была собрана сила тренированной группы, я никогда прежде не чувствовал такого. Это было пьянящее ощущение. Я обращал их внимание на то, что хотел восстановить, и они объединяли свою силу, чтобы убедить тело Чейда сосредоточить свою энергию там. Это было так легко. Соблазнительные возможности того, что я мог сделать, развернулись передо мной пышным гобеленом. Что я мог сделать! Я мог бы переделать человека, вернуть ему молодость! Но монеты тела Чейда не мои, чтобы их тратить. У нас в избытке была сила для нашей задачи. Но не у Чейда. И вот, когда я чувствовал, что мы сделали все возможное, и сделали это эффективно, я начал выводить группу из плоти Чейда, как если бы они были благонамеренным стадом цыплят, пробравшихся в сад.
Я открыл глаза в темной комнате, в круге обеспокоенных лиц. Струйки пота морщинили лоб Стеди, воротник его рубашки был мокрым. Он дышал, как гонец, закончивший эстафету. Неттл оперлась подбородком о руки, закрыв лицо пальцами. Олух раскрыл рот. Влажные волосы короля прилипли ко лбу. Я моргнул и почувствовал далекий барабанный бой надвигающейся головной боли. Я улыбнулся им.
— Мы сделали все, что могли. Теперь мы должны оставить его в покое и позволить телу заняться собой, — я медленно встал. — Идите. Теперь идите отдыхать. Идите. Здесь больше нечего делать.
Я прогнал всех из комнаты, не обращая внимания на их желание остаться.
Стеди опирался на руку сестры.
— Покорми его, — шепнул я, когда они проходили мимо, и моя дочь кивнула.
— Ага, — искренно согласился Олух и последовал за ними.
Только Дьютифул осмелился бросить мне вызов, вернувшись на свое место у кровати Чейда. Его собака вздохнула и опустилась на пол у его ног. Я покачал головой, глядя на них, занял свое место и, игнорируя свои собственные слова, потянулся к сознанию Чейда.
Чейд? 
Что случилось? Что со мной случилось? 
Прикосновение его разума было расплывчатым и беспорядочным.
Ты упал и ударился головой. Ты был без сознания. А так как ты закрыл себя от Скилла, мы обнаружили, что не можем связаться с тобой и вылечить. 
Я почувствовал момент его паники. Он ощупывал свое тело, как человек похлопывает себя по карманам, убеждаясь, что его никто не ограбил. Я знал, что он нашел следы нашего вмешательства, и что они были громадными.
Я так слаб. Я чуть не умер, да? Дай мне воды, пожалуйста. Почему ты позволил мне так опуститься? 
От его упрека я разозлился, но сказал себе, что сейчас не время. Я держал чашку у его губ, приподняв ему голову. С закрытыми глазами он шумно всасывал воду. Я еще раз наполнил чашку, и теперь он пил медленнее. Когда он отвернулся от нее, делая знак, что напился, я убрал ее в сторону и спросил его:
— Почему ты такой бестолковый? Ты не сказал никому из нас, что закрыл себя от Скилла. И зачем ты вообще это сделал?
Он был еще слишком слаб, чтобы говорить. Я снова взял его за руку и коснулся его сознания.
Защита короля. Я знаю слишком много из его секретов. Слишком много тайн Видящих. Невозможно оставлять такую щель в защите. Все члены группы должны быть запечатаны. 
Тогда как мы сможем связаться друг с другом? 
Щит работает, только когда человек спит. Бодрствуя, я бы почувствовал, что кто-то тянется ко мне. 
Ты не спал. Ты был без сознания, и нуждался в нашей помощи. 
Едва ли. Просто… немного не повезло. И если это так… ты пришел. Ты понял загадку. 
Его мысли слабели. Я знал, насколько он устал. Мой собственный организм начал требовать отдыха. Работа Скиллом — это серьезно. Изматывает, как охота. Или сражение. Ведь это был бой, не так ли? Вторжение на личную территорию Чейда…
Я дернулся, проснувшись. Я все еще держал руку Чейда, но он глубоко спал. Дьютифул развалился в кресле по другую сторону кровати и тихо храпел. Его собака подняла голову, мгновение смотрела на меня, а потом снова опустила ее на передние лапы. Мы все были измотаны. В угасающем пламени свечей я изучал опустошенное лицо Чейда. Он выглядел так, будто постился несколько дней. На щеках не было плоти, и я видел форму его черепа. Рука, которую я все еще сжимал, была просто мешком костей. Теперь он будет жить, но еще несколько дней ему придется восстанавливать тело и силу. Завтра он будет голоден.
Я со вздохом откинулся назад. Спина ныла после сна в кресле. Ковры на полу комнаты были толстые и привлекательные. Я растянулся на полу у его постели, как верный пес. Я спал.
Проснулся я от того, что Олух наступил мне на руку. Я приподнялся с проклятием, чуть не выбив поднос из его рук.
— Ты не должен спать на полу, — упрекнул он меня.
Я сел, схватившись за ушибленные пальцы. Трудно было спорить с замечанием Олуха. Я тяжело поднялся на ноги и рухнул в свое привычное кресло. Чейд лежал, слегка приподнявшись. Старик был похож на скелет, его улыбка на истощенном лице вызывала у меня дискомфорт. Кресло Дьютифула пустело. Олух устраивал поднос на коленях Чейда. Я почувствовал запах чая, бисквитов и горячего джема. В миске лежали мягкие вареные яйца, немного масла, соль и перец рядом с толстым куском бекона. Мне хотелось напасть на поднос и одним махом все проглотить. Думаю, это желание отразилось на моем лице, расширив костяную усмешку Чейда. Он ничего не сказал, просто махнул рукой, отпуская меня.
Раньше я бы сразу пошел прямиком на кухню. Мальчиком я всегда обедал там. Подростком, а затем и юношей я перебрался в шумную неопрятную столовую. Теперь я связался Скиллом с королем Дьютифулом, чтобы узнать, закончил ли он завтрак. Он немедленно пригласил меня присоединиться к нему и матери в их личных апартаментах. Я пошел, предвкушая еду и хорошую беседу.
Кетриккен и Дьютифул уже ждали меня. Кетриккен, по обычаям Горного королевства, встала рано и уже легко позавтракала. Тем не менее она осталась с нами за столом. Перед ней стоял тонкий стакан горячего светлого чая. Дьютифул был голоден, как и я, и выглядел уставшим, ведь он встал раньше, чтобы поделиться подробностями исцеления Чейда с матерью. Небольшой караван пажей принес еду и сервировал для нас стол. Дьютифул отпустил их и закрыл дверь, создав нам некое подобие уединенности. Не считая пожелания доброго утра, Кетриккен молчала, ожидая, пока мы наполним свои тарелки и не утолим первый голод.
И только когда мы опустошили тарелки, Дьютифул заговорил, все еще пережевывая еду. Пока я спал, к Чейду приходили целители. Они ужаснулись, увидев, насколько он истощен, но его аппетит и вспыльчивый характер быстро убедил их, что все наладится. Стеди было высочайше запрещено давать силу Чейду для любой попытки снова себя закрыть. Дьютифул надеялся, что этого достаточно для предотвращения будущих несчастных случаев. Про себя я подозревал, что Чейд всегда мог найти способ подкупить или обмануть Олуха, заставив его помочь.
Когда мы немного насытились, Кетриккен в третий раз наполнила наши чашки чаем и тихо заговорила.
— В очередной раз ты ответил на наш отчаянный зов, Фитц Чивэл. Ты сам видишь, насколько мы нуждаемся в тебе. Я знаю, что ты наслаждаешься спокойной жизнью, и, бесспорно, ты это заслужил. Но я прошу тебя обдумать возможность проводить хотя бы один месяц каждого сезона в замке Баккип, с нами. Уверена, леди Молли могло бы понравиться быть ближе к Неттл и Стеди время от времени. Сюда часто приезжает Свифт. Она, должно быть, скучает по сыновьям, и, уверяю, мы будем рады видеть вас здесь.
Это был старый спор. Мне делали это предложение бессчетное количество раз, во всевозможных формах. Предлагали комнаты в крепости, прекрасный дом на вершине скалы с потрясающим видом на море внизу, уютный коттедж на окраине овечьего луга, и вот теперь — предложение гостить четыре раза в год. Я улыбнулся им обоим. Они прочли ответ в моих глазах.
Для меня не существовало вопроса, где жить. Это было нежелание день ото дня барахтаться в политике Видящих. Когда-то Дьютифул предположил, что прошло достаточно времени и мало кто обеспокоится, если Фитц Чивэл Видящий чудесным образом воскреснет из мертвых, несмотря на то, сколько позора некогда легло на это имя. Я в этом сомневался. Но даже скромным арендатором Томом Баджерлоком, или лордом Баджерлоком, как они предлагали, я не хотел окунуться в эти воды снова. Эти течения неизбежно утянули бы и утопили нас с Молли в политике. Они все это знали не хуже меня.
Так что теперь я только сказал:
— Если у вас появится настоятельная необходимость моего присутствия, я всегда приду. Я не раз доказывал это. И, использовав камень один раз, при необходимости, как бы ни было это сложно для меня, я, скорее всего, сделаю это снова. Но не думаю, что когда-либо снова буду жить в этих заботливых стенах, или стану советником престола.
Кетриккен перевела дыхание, будто собираясь заговорить, но Дьютифул тихо сказал:
— Мама.
Это был не упрек. Возможно, напоминание, что мы уже не раз это обсуждали. Кетриккен посмотрела на меня и улыбнулась.
— Было очень любезно с вашей стороны пригласить меня, — сказал я ей.
— Да, действительно. Если бы ты не пришел, я бы боялась, что ты подумаешь, что я тобой пренебрегла.
Она ответно улыбнулась мне, и мы закончили обед. Пока мы поднимались, я сказал:
— Я собираюсь посетить Чейда, и если он окажется достаточно сильным, что я смогу не опасаться за его жизнь, я хотел бы вернуться в Ивовый лес сегодня же.
— Через камни? — спросил меня Кетриккен.
Мне хотелось домой. Может быть, поэтому эта мысль искушала меня? Или это приманка Скилла, который так быстро и глубоко течет за этими высеченными поверхностями? Они внимательно смотрели на меня. Дьютифул тихо заговорил:
— Помнишь, что Черный Человек сказал тебе? Опасно использовать камни слишком часто.
Я не нуждался в напоминании. Память о неделях, потерянных в столбе, охладила меня. Я встряхнул головой, удивляясь, как мог даже подумать о возможности использования Скилл-порталов для обратной дороги.
— Могу я взять лошадь?
Дьютифул улыбнулся.
— Ты можешь забрать  любую лошадь в конюшне, Фитц. Ты же знаешь. Выбери хорошую, чтобы добавить ее в свою конюшню.
Я знал это, но не принимал, как должное.
День подходил к середине, когда я пошел навестить старика. Чейда подпирали множество бархатных подушек всех оттенков зеленого. Занавеси его кровати были откинуты и закреплены тяжелыми жгутами крученого шелка. Шнурок колокольчика висел в пределах его досягаемости, поблизости стояла тумбочка с миской тепличных фруктов и орехов, которые я не узнал, что свидетельствовало о нашей оживленной торговле с новыми партнерами на юге. Волосы Чейда были расчесаны и связаны в хвост воина. В них отливала седина, когда я впервые увидел его; теперь блестело серебро. Багровый отек и синяк исчезли, оставив лишь желтовато-коричневую тень. Его зеленые глаза сияли ярко, как отполированный нефрит. Но эти признаки здоровья не смогли восстановить плоть, которую он потерял после нашего принудительного лечения. Он очень живой скелет, подумал я. Когда я вошел в комнату, он отложил свиток, который читал.
— Что на тебе надето? — с любопытством спросил я.
Он оглядел себя без малейшей тени смущения.
— Думаю, это называется кроватная куртка. Подарок от джамелийской дворянки, которая приезжала вместе с торговым представителем несколько месяцев назад, — он пригладил пальцами тяжелые вышитые рукава. — На самом деле это довольно удобно. Помогает сохранить плечи и спину теплыми, если хочется остаться в постели и почитать.
Я подтянул стул к его кровати и сел.
— Выглядит одеждой исключительно для постели.
— Верно, это очень по-джамелийски. Знаешь ли ты, что у них есть специальный халат для молитв их двуликому богу? Ты надеваешь его одной стороной, если просишь что-то у мужской сущности, или выворачиваешь наизнанку, если молишься женской. И… — Он выпрямился в постели, лицо его стало оживленным, как всегда, когда он рассказывал об одном из своих увлечений. — Если женщина беременна, она носит один вид одежды, чтобы точно родить мальчика, а другой — для дочери.
— И это работает? — не поверил я.
— Это представляется полезным, но не является абсолютным. Почему? Кстати, вы с Молли думали завести ребенка?
С того момента, как Чейд узнал о моем существовании, он не считал мою жизнь моим личным делом. И не собирался это менять. Проще было ответить ему, чем упрекать за шпионаж.
— Нет. У нас нет никакой надежды на это. Она давно потеряла возможность выносить ребенка. У нас будет только одна дочь, — Неттл.
Его лицо смягчилось.
— Извини, Фитц. Говорят, ничто так не укорачивает жизнь мужчины, как отсутствие возможности завести ребенка. Я думал, что ты хочешь…
Я перебил его.
— Я вырастил Неда. Я льщу себя надеждой, что сделал это достаточно хорошо для человека, получившего восьмилетнего сироту на короткое время. Когда ему позволяет работа и путешествия, он поддерживает со мной связь. Неттл выросла отличной девушкой, и Молли разделила со мной всех своих младших детей. Я видел, как выросли Хирс и Джаст, и мы вместе следили, как они покидают родной дом. Это были славные годы, Чейд. Нет ничего хорошего в тоске по утерянным возможностям. У меня есть Молли, и мне действительно этого достаточно. Она — мой дом.
Таким образом, я успешно оборвал его, прежде чем он мог начать приставать с просьбой задержаться или год-два возвращаться в Баккип на сезон. Его унылая литания была так же знакома, как и речь Кетриккен, только отдавала вкусом вины, а не долга. Он был стар, но до сих пор мог многому научить меня. Я всегда был его самым многообещающим учеником. Дьютифул все еще нуждался в работе убийцы, и я был уникальным оружием, ведь молодой король мог незаметно разговаривать со мной через Скилл. Да, Скилл. Так много тайн ждали разгадок. Так много переводов осталось сделать, так много секретов и приемов, которые кроются в кладе свитков, найденных на Аслевджале.
Я знал его аргументы и доводы. На протяжении многих лет я услышал их все. И устоял перед ними. Неоднократно. Тем не менее эту игру надо было сыграть. Это стало нашим прощальным ритуалом. Как и его поручения.
— Ну, раз уж ты не остаешься работать со мной, — сказал он, будто мы уже все обсудили, — то, по крайней мере возьмешь с собой часть этой работы?
— Как всегда, — заверил я его.
Он улыбнулся.
— Леди Розмэри упаковала выбранные свитки и оставила на муле в конюшне. Она собиралась положить их в сумку, но я сказал ей, что ты будешь путешествовать на лошадях.
Я молча кивнул. Когда-то Розмэри заняла мое место ученика. Много лет подряд она служила ему, делая тихую работу наемного убийцы и шпиона королевской семьи. Нет, больше этого. Я лениво подумал, взяла ли она себе ученика?
Но голос Чейда вернул меня к реальности. Он перечислял травы и корни растений, которые бы хотел получить. Потом он еще раз озвучил мысль, что короне нужен подмастерье Скилла в Ивовом лесу, чтобы обеспечивать мгновенную связь с Баккипом. Я напомнил ему, что, как владеющий Скиллом, я могу облегчить задачу без наличия одного из его шпионов в моей семье. Он улыбнулся и вовлек меня в спор о том, как часто можно безопасно пользоваться камнями. Как человек, однажды заблудившийся в камне, я был более консервативен, чем Чейд-экспериментатор. На этот раз, по крайней мере, он не оспаривал мое мнение.
Я откашлялся.
— Секретное ключевое слово — плохая идея, Чейд. Если ты должен иметь его, пусть оно будет записано и оставлено под охраной короля.
— Все написанное может быть прочитано. Все тайное всегда становится явным.
— Правда. Но и кое-что другое, кроме правды. Мертв — значит мертв.
— Я был верен Видящим всю свою жизнь, Фитц. Лучше умереть, чем позволить использовать себя как оружие против короля.
Больно осознавать, что я согласился.
— Тогда по твоей логике, каждый член его группы должен быть закрыт от Скилла. Каждый своим собственным ключом, который может быть найден только ответом на загадку.
Его руки, еще большие и живые, костлявыми пауками засновали по краю одеяла.
— Да, это было бы лучше всего. Но пока я не смогу убедить остальную часть группы, что это необходимо, я буду принимать меры по защите наиболее ценного ее участника.
Он никогда не отличался скромностью.
— И это, конечно, ты.
— Конечно.
Я посмотрел на него. Он возмутился.
— Что? Разве ты не согласен с такой оценкой? Знаешь ли ты, сколько тайн этой семьи доверено мне? Сколько семейных историй и родословных, сколько знаний о Скилле сейчас находится в моей голове и в нескольких разваливающихся, почти нечитаемых свитках? Представь себе, что я попаду под чужой контроль. Представь себе, кто-то украдет мои тайны и использует их против Видящих.
Его несомненная правда охладила меня. Я оперся локтями на колени и задумался.
— Можешь ли ты просто сказать мне слово, которое будешь использовать для замка , и поверить мне, что я буду держать его в секрете? — Я уже признал, что он найдет способ снова это сделать.
Он наклонился вперед.
— Согласен ли ты закрыть от Скилла свое сознание?
Я колебался. Я не хотел этого делать. Слишком уж живо воспоминание о том, как умер Баррич, отрезанный от помощи, которая могла бы спасти его. И как чуть не умер Чейд. Я всегда считал, что между лечением Скиллом и смертью я бы выбрал смерть. Но его вопрос заставил меня посмотреть правде в глаза. Нет. Я хочу иметь выбор. И это было бы возможно только в том случае, если мое сознание было бы открыто для тех, кто может мне помочь.
Он откашлялся.
— Ну, раз ты не готов, я сделаю так, как считаю нужным. Уверен, и ты тоже.
Я кивнул.
— Чейд, я…
Он махнул на меня рукой. Его голос был сердитым.
— Я уже знаю, мальчик. И я буду чуть-чуть осторожнее. Приступи к работе с этими свитками как можно быстрее, хорошо? Переводы будут сложнее, но не выйдут за рамки твоих способностей. А теперь мне нужно отдохнуть. Или поесть. Не могу решить, чего хочется больше. Это все исцеление Скиллом, — он покачал головой.
— Знаю, — напомнил я. — Я верну каждый свиток после перевода. И сохраню секретную копию в Ивовом Лесу. Ты должен отдохнуть.
— Я буду отдыхать, — пообещал он.
Он откинулся на подушки и устало закрыл глаза. Я тихо выскользнул из комнаты. И прежде, чем зашло солнце, я был на пути домой.

Глава четвертая
Защита

Я ничего не знал о своем отце, пока не прибыл в замок Баккип. Два года моя мать служила пехотинцем в армии Видящих, когда силы Шести герцогств были сосредоточены на границе Фэрроу и Чалседа. Ее звали Хайсинт Фаллстар. Родители у нее были фермерами. В год удушливой болезни оба умерли. Моя мать была не в состоянии сама ухаживать за фермой, поэтому сдала ее двоюродным братьям и отправилась искать счастья в Байслау. Там она стала солдатом герцогини Эйбл Фэрроу. Она училась фехтованию и проявила к нему талант. Когда началась война на окраинах, и прибыл сам король Шести Герцогств, чтобы повести войска в бой, она была там и оставалась с отрядом на границе Чалседа до тех пор, пока армия захватчиков не была отброшена назад на их собственную территорию, и не были установлены новые границы.
Потом она вернулась на ферму в Фарроу и там родила меня. Человек по имени Роган Хадхэндс последовал за ней до фермы, и она взяла его в мужья. Они служили вместе. Он любил ее. Ко мне, ее незаконнорожденному сыну, он не чувствовал такой же любви, и я вернул ему это с лихвой. Тем не менее мы оба очень любили маму и были любимы ею, и поэтому я буду честно рассказывать о нем. Он ничего не знал о сельском хозяйстве, но старался. Он был отцом, которого я не знал до того дня, как умерла моя мать, и хотя он был черствым человеком, который видел во мне нежелательную помеху, я знавал отцов и похуже. Он делал то, что, как он думал, отец должен делать с мальчиком: научил меня подчиняться, работать и не задавать вопросов власть имеющим. Кроме того, он трудился вместе с мамой и заплатил местному писцу, чтобы тот научил меня читать и писать — знаниям, которыми сам Роган Хадхэндс не обладал, но мать считала их жизненно важными. Не уверен, задумывался ли он когда-нибудь о любви ко мне. Он просто делал для меня все необходимое. Конечно, я ненавидел его.
Тем не менее в последние дни жизни моей матери мы были едины в нашей скорби. Ее смерть, бессмысленная и глупая для такой сильной женщины, потрясла нас обоих. Поднимаясь на чердак в хлеву, она поскользнулась на старой лестнице и глубоко загнала занозу в запястье. Она вытащила ее, крови почти не было. Но на следующий день рука распухла, а на третий день мать умерла. Все произошло слишком быстро. Мы похоронили ее. На следующее утро он посадил меня на мула, вручил сумку с поздними яблоками, печеньем и двенадцатью полосками сушеного мяса. К тому же он дал мне два серебряных и велел не оставлять Королевскую дорогу, которая приведет меня к замку Баккип. В мои руки он вложил потертый свиток, который я должен быть передать королю Шести Герцогств. С того момента, как я отдал свиток из рук в руки королю, я никогда его больше не видел. Я знаю, что Роган Хадхэндс не умел писать. Значит, это было письмо моей матери. Я смог прочитать всего одну строку на его внешней стороне. «Открывать только королю Шести Герцогств»
«Моя юность»,  Чейд Фаллстар

Появление Чейда было подобно шепоту над ухом. Если, конечно, я мог бы спать под шепот. Вторжение Скилла невозможно проигнорировать.
Сожалеешь ли ты, что все записываешь, Фитц? 
Чейд никогда не спал. И казалось, чем старше он становится, тем меньше сна ему необходимо. И как следствие, он считал, что я тоже никогда не сплю. Если я дремал после тяжелого рабочего дня, не подняв, как обычно, крепких стен вокруг сознания, он склонен был вторгаться в мои сонные мысли, обращая внимание на мою личную жизнь не больше, чем когда входил в мою комнату в Баккипе. Когда я был мальчиком, он просто открывал секретную дверь и спускался по скрытой лестнице из своей потайной комнаты в башне. Теперь, полжизни спустя, он мог так же запросто войти в мои мысли. Скилл, подумал я, действительно замечательная магия, и невероятная неприятность в руках старика.
Толком не проснувшись, я завертелся в постели. Его голос в моей голове звучал так же командно и неотложно, как и в детстве. Но это была не просто сила слов. Общение при помощи Скилла приносит отпечаток восприятия собеседника. Так же, как Неттл ощущала меня больше волком, чем человеком, и в наших разговорах через Скилл я для нее был диким и осторожным зверем, так и с Чейдом мне всегда будет двенадцать лет, и я останусь его всегда готовым к общению учеником.
Я в ответ потянулся к нему Скиллом.
Я спал. 
Кажется, еще не очень поздно! 
Я заметил, что его окружает. Уютная комната. Он сидел, откинувшись, в мягком кресле и смотрел на слабый огонь в камине. Я ощущал крепкий запах красного вина в тонком бокале на столе рядом с ним, и аромат тлеющих яблоневых дров. Это разительным образом отличалось от мастерской убийцы из моего детства. Шпион, служивший династии Видящих, теперь стал уважаемым старшим советником короля. Иногда мне казалось, эта респектабельность ему скоро надоест. Но, похоже, он совершенно перестал уставать!
Еще не поздно, старина. Но я провел несколько часов, заполняя учетные книги Ивового леса, а завтра на рассвете я должен пойти на рынок в Приречные дубы, найти покупателей на шерсть. 
Смешно. Что ты знаешь о шерсти и овцах? Отправь одного из своих пастухов. 
Я не могу. Это моя задача, а не их. И на самом деле, я узнал много нового об овцах и шерсти, пока живу здесь. 
Я осторожно отодвинулся от Молли, прежде чем выскользнул из-под одеял и нащупал ногой верхнюю одежду, лежавшую на полу. Я нашел ее, подцепил и натянул через голову. Бесшумно пересек темную комнату.
Даже если я не говорил вслух, не хотелось случайно разбудить Молли. В последнее время она плохо спала. Несколько раз я замечал, как она задумчиво улыбается, посматривая на меня. Что-то занимает ее мысли днем и беспокоит ночью. Мне очень хотелось узнать ее тайну, но я знал, что лучше на нее не давить. Когда она будет готова, сама все расскажет. Сегодня, по крайней мере, она спала крепко, и я был благодарен за это. Жизнь для Молли была сложнее, чем для меня: боль и недомогание возраста навалились на нее и все еще миновали меня.
Это несправедливо,  подумал я, но, выскользнув из спальни, выбросил эту мысль из головы.
Слишком поздно.
Молли не хорошо? 
Она не больна. Просто наши годы догоняют нас. 
Казалось, Чейд удивился.
Ей не обязательно чувствовать боль. Наша группа будет рада помочь внести небольшое изменение в ее тело. Ничего серьезного, просто… 
Ей не нравятся такого рода вмешательства, Чейд. Мы говорили об этом, и она все решила. Она стареет по своему собственному желанию. 
Как хочешь. 
Я почувствовал его осуждение.
Нет. Как хочет она . 
Скилл действительно может избавить ее от мучений. Я сам сегодня проснулся без приступов боли, которые мучили меня вчера вечером. Ценой этих крошечных исцелений был мой неутолимый, как у грузчика, аппетит. Да и не цена это на самом-то деле.
Но вряд ли ты разбудил меня, чтобы поговорить о здоровье Молли. Как ты себя чувствуешь? 
Довольно хорошо. Правда, тело все еще восстанавливается. Но, так как ваше лечение, кажется, распространилось и на множество других мелких недугов, я считаю, что это была хорошая сделка. 
В темноте я прошел через обшитые деревянными панелями коридоры, и направился к необжитому Западному крылу. Когда дети разъехались, мы с Молли почувствовали, что главного дома нам и нашим редким гостям стало более чем достаточно. Западное крыло было старейшей частью дома, холодной зимой и прохладной летом. Так как мы закрыли большинство комнат, оно стало последним прибежищем для скрипучих стульев, шатких столов и всего остального, что Рэвел посчитал слишком изношенным для ежедневного использования, но слишком хорошим, чтобы вынести на свалку. Я вздрогнул и торопливо прошел по темному коридору. Я открыл узкую дверь и в темноте спустился на один пролет лестницы для слуг. В нижнем, гораздо более узком зале, я пошел, скользя пальцами по стене, и открыл дверь в мой личный кабинет. Несколько углей еще мигали в очаге. Я прошел через стойки для свитков и опустился на колени у огня, чтобы зажечь от него свечу. Поднеся пламя к столу, один за другим зажег около половины огарков свечей. Мой последний вечерний перевод все еще лежал развернутым на столе. Я сел в кресло и зевнул.
Давай ближе к делу, старина! 
Нет. Я разбудил тебя не для того, чтобы обсудить Молли, хотя мне не безразлично ее здоровье, ведь это влияет на твое счастье и сосредоточенность Неттл. Я разбудил тебя, чтобы задать вопрос. Все твои журналы и дневники, написанные на протяжении многих лет… Ты когда-нибудь жалел, что написал их? 
Я слегка задумался. Свет от мерцающих свечей танцевал, дразня, на краях стойки для свитков позади меня. Многие из скрученных свитков были стары, некоторые совершенно древние. Их края были оборванны, пергамент запачкан. Одновременно с переводами я делал их копии. Сохранение того, что было написано на рассыпающемся пергаменте — это работа, которой я наслаждался и которую, по мнению Чейда, обязан исполнять.
Но это были не те записи, о которых говорил Чейд. Он имел в виду мои многочисленные попытки записать хроники моей собственной жизни. Как королевский бастард, я видел много изменений в Шести Герцогствах. Я видел, как изолированное и, как кто-то сказал бы, отсталое королевство превратилось в мощное торговое государство. В те годы я был свидетелем зарождения предательства, и лояльности, оплаченной кровью. Я видел смерть короля и, как убийца, сам искал способ отомстить. Не раз я жертвовал жизнью и смертью ради семьи. Я видел смерть друзей.
Время от времени я пытался записать все, чему был свидетелем и что делал сам. И достаточно часто мне приходилось поспешно уничтожать эти записи, когда я боялся, что они попадут в чужие руки. Я вздрогнул, когда подумал об этом.
Я жалел о времени, потраченном на их написание. Я всегда помню как то, что я тщательно записывал, становилось пеплом за считанные минуты. 
Но ты всегда начинал снова… 
Я чуть не рассмеялся вслух.
Это правда. И каждый раз, когда я делал это, то обнаруживал, что история изменилась, ведь изменился мой взгляд на жизнь. Были несколько лет, где я казался себе героем, и другие времена, когда я чувствовал себя несчастным и несправедливо угнетенным. 
На мгновение я мысленно перенесся в то время. Перед всем двором я преследовал убийц моего короля сквозь замок Баккип. Храбрый. Смешной. Глупый. Независимый. У меня не было выбора.
Молодой,  предположил Чейд. Молодой и полный праведного гнева. 
Боли и горя,  уточнил я. Уставший от противоречий. Надоело быть связанным правилами, которым никто не следовал. 
Это тоже,  согласился он.
Внезапно у меня пропало желание думать о том дне, о том, кем я был и что сделал, и прежде всего, почему я это сделал. Все это было из другой жизни, той, которая уже не могла коснуться меня. Старая боль теперь бессильна. Верно? Я задал ему встречный вопрос.
Почему ты спрашиваешь? Хочешь записать воспоминания? 
Возможно. Нужно хоть что-то делать, пока я выздоравливаю. Кажется, теперь я лучше понимаю, почему ты предупреждал нас о разумном использовании исцеления Скиллом. Но видит Эль, это захватило меня настолько, что сложно чувствовать самого себя! Одежда висит на мне так, что неловко за свой внешний вид. Я качаюсь, как соломенный человечек. 
Внезапно я почувствовал, что он перевел разговор. Это почти как если бы он отвернулся от меня. Он никогда любил признавать свои слабости.
Когда ты писал, зачем ты это делал? Ведь ты всегда что-то писал. 
Такой простой вопрос.
Это все Федврен. И леди Пейшенс.  Писец, который учил меня и женщина, которая стремилась стать мне матерью. Они оба часто говорили, что кто-то должен написать подлинную историю Шести Герцогств. Я решил, что они ждут этого от меня. Но каждый раз, когда я пытался писать о королевстве, я заканчивал писать о себе. 
А ты думал о том, кто бы это прочитал? Твоя дочь? 
Еще одна старая рана. Я ответил честно.
Во-первых, я не думал, что о том, кто будет это читать. Я писал для себя, как будто искал смысл в процессе. Все старые сказки, какие я слышал, имели смысл: побеждало добро или, возможно, герой трагически погибал, но его смерть что-то меняла в мире. Так что я описывал свою жизнь как сказку и искал в ней счастливый конец. Или смысл. 
Я задумался. Через много лет я вновь вернулся к мальчику, ученику убийцы, который служил семье, никогда не призна ющей его как сына. Вернулся к воину, сражавшегося топором против кораблей, полных агрессоров. Вернулся к шпиону, человеку, служившего своему пропавшему королю, когда вокруг царил хаос. «Неужели все это было со мной?» — удивлялся я. Так много жизней. Так много имен. И всегда, всегда я мечтал об ином.
Я снова вернулся к Чейду.
Все годы, когда я не мог поговорить с Неттл или Молли, я иногда говорил себе, что когда-нибудь они смогут прочитать мои записи и понять, почему я не был с ними. Даже если бы я не вернулся, возможно, в один прекрасный день они узнали бы, что я всегда этого хотел. Так что, во-первых, да, это было похоже на длинное письмо к ним, объясняющее все, что удерживало меня. 
Я сжал стены, не желая дать Чейду почувствовать мысль, что, возможно, я не был достаточно честен в этих ранних попыток. Я был молод, я простил себя, да и кто не выставит себя в наилучшем свете, когда рассказывает свою историю тому, кого любит? Или свои оправдания тому, кого он обидел. Я выбросил эту мысль и вернул вопрос Чейду.
А для кого бы ты написал мемуары? 
Его ответ потряс меня.
Может быть, это верно и для меня.  Он сделал паузу, и когда снова заговорил, я чувствовал, что его мнение обо мне в чем-то поменялось. Возможно, я напишу для тебя. Ты как мне как сын, или почти сын, что оно и то же. Может быть, я хочу, чтобы ты знал, кем я был в молодости. Может быть, я хочу объяснить тебе, почему я сделал твою жизнь такой, какой сделал. Может быть, я хочу, оправдаться за принятые мной решения. 
Понимание потрясло меня, и даже не то, что он говорит со мной, как с сыном. Он искренне верит, что я не знаю и не понимаю причин, по которым он учил меня, несмотря на все его вопросы? Хочу ли я, чтобы он объяснился? Думаю, нет. Я придержал свои мысли, пытаясь придумать ответ. Тогда я почувствовал, что он забавляется. Мягкая насмешка. Это был наглядный урок?
Ты думаешь, я недооцениваю Неттл. То, что ей не нужно или не хочется, чтобы я полностью ей открылся. 
Правда. Но я также понимаю желание объясниться. И, что сложнее для меня, понимаю, как ты заставлял себя сесть и сделать это. Я пытался, потому что считаю, что это нужно сделать больше для себя, чем для кого-то еще, кто может прийти после меня. Может быть, как ты говоришь, вложить какой-то порядок или смысл в мое прошлое. Но это сложно. Что записать, а о чем умолчать? С чего начать рассказ? Что должно стоять на первом месте? 
Я улыбнулся и откинулся на спинку кресла.
О чем бы я не начинал писать, в конце концов я начинаю писать о себе.  Внезапно меня озарило. Чейд, я хотел бы , чтобы ты написал это. Не для объяснений, но просто потому что так часто думал о тебе. Ты мне мало рассказывал о своей жизни. Вот… как ты решил стать королевским убийцей? Кто учил тебя? 
Сквозь меня прошел поток ледяного ветра, и на мгновение мне показалось, что я сейчас задохнусь. Так же внезапно, как и начался, он исчез, но я почувствовал, как быстро Чейд поднял стену. За ней были темные, тяжелые воспоминания. Возможно ли, что у него был наставник, которого он боялся так же, как я боялся Галена? Гален был больше заинтересован в попытках тихо убить меня, чем научить чему-либо. И так называемому мастеру Скилла это почти удалось. Под видом создания новой Скилл-группы в помощь королю Верити для борьбы с пиратами красных кораблей, Гален побоями и унижениями почти разрушил мой талант к магии. И подорвал преданность группы к истинному королю Видящих. Гален был инструментом королевы Дизайер, а затем принца Регала. Они пытались избавиться от бастарда Видящих и возвести Регала на престол. Темные дни.
Я знал, что Чейд мог почувствовать, когда я задумываюсь. Я признался ему, надеясь немного его отвлечь.
Что ж. Говоря «старый друг», я не имел ввиду годы. 
Только «друга». Кстати, о старых друзьях. Ты что-нибудь знаешь об одном из них? О Шуте? 
Он сознательно резко изменил тему, чтобы поймать меня врасплох? Это сработало. И когда я опять скрылся за стеной, мой защитный порыв сказал ему, все, что я пытался утаить. Шут. Я многие годы ничего о нем не слышал.
Я обнаружил, что смотрю на последний подарок Шута, камень, где он вырезал нас троих: себя, меня и Ночного Волка. Я поднял руку к нему, а затем передумал. Я никогда больше не хотел видеть изменения, произошедшие с его улыбкой. Я не хотел помнить его таким. Мы долго путешествовали по жизни вместе, пережили тяготы и близость смерти. Больше, чем просто смерти, подумал я. Мой волк умер, мой друг ушел, не простившись, и с тех пор не давал о себе знать. Быть может, он решил, что я мертв. Я отказывался думать о его собственной смерти. Это невозможно. Он часто говорил мне, что намного старше, чем я думаю, и, предполагается, проживет дольше, чем я. Он ссылался на этот факт как на одну из причин его ухода. Он предупредил меня, что уезжает, когда мы расстались в последний раз. Он полагал, что должен освободить меня от связи и обязательств, чтобы я, наконец, занялся своей собственной жизнью. Но незавершенное расставание оставило рану, и за эти годы рана стала своего рода шрамом, ноющем при смене погоды. Где он сейчас? Почему он так и не послал никакой весточки? Если он верил, что я мертв, зачем он оставил подарок для меня? Если он верил, что я жив, почему не связался со мной?
Я отвел глаза от резного камня.
Я не видел его и не получал ничего с тех пор, как оставил его на Аслевджале. Это было… сколько, четырнадцать лет назад? Пятнадцать? Почему ты вдруг спросил? 
Я так и думал. Ты же помнишь, как меня интересовали сказки о Белом Пророке, задолго до того, как Шут объявил себя таковым. 
Помню. Впервые я услышал об это от тебя. 
Я удерживал свое любопытство на коротком поводке, не задавая вопросов. Когда Чейд впервые начал показывать мне записи о Белом Пророке, я посчитал их еще одной странной религией из далеких мест. Эду и Эль я понимал достаточно хорошо. Эля, бога моря, беспощадного и требовательного, тревожить было не желательно. Эда, богиня сельскохозяйственных угодий и пастбищ, была по-матерински щедра. Но даже к этим богам Шести Герцогств Чейд научил меня проявлять почтение, как и к Са, двуличному и двуполому богу Джамелии. Поэтому его увлечение легендами о Белом Пророке озадачило меня. Свитки предсказывали, что в каждом поколении рождается бесцветный ребенок с даром предвидения и способностью влиять на ход мира манипуляциями большими и малыми случайностями. Чейд был заинтригован этой идеей и легендами о Белых пророках, которые предотвращали войны или свергали королей, создавая небольшие случайности, вызывавшие лавину перемен. Одна история повествовала о Белом Пророке, который тридцать лет жил у реки, просто чтобы предупредить одного путешественника в определенную ночь, что мост обрушится, если он попытается перейти по нему во время шторма. Путешественник, как оказалось, должен был стать отцом великого генерала, который сыграл важную роль для победы в битве какой-то далекой страны. Я полагал, что это все очаровательный бред, пока не встретил Шута.
Когда он объявил себя Белым Пророком, я воспринял это скептически, и тем более, когда он заявил, что я — его Изменяющий, который изменит ход истории. И все же, несомненно, мы это сделали. Если бы его не было в Баккипе в те дни, я давно был бы мертв. Не раз его действия сохраняли мне жизнь. В горах, когда я лежал в лихорадке и умирал в снегу, он принес меня в свою хижину и выхаживал, пока я полностью не поправился. Он сохранял мне жизнь, чтобы драконы вернулись на свое законное место в этом мире. Я все еще не был уверен, что это полезно для человечества, но не было никаких сомнений, что без него этого бы не случилось.
Я понял, как глубоко завяз в воспоминаниях, только когда мысли Чейда встряхнули меня, возвращая к его сознанию.
Итак, недавно несколько странных людей прошли через Баккип. Примерно дней двадцать назад. Я не слышал о них, пока они не ушли, иначе нашел бы способ узнать больше. Человек, который рассказал мне о них, говорил, что они путешествовали как купцы, но их товары были просто дешевыми безделушками и самыми обыкновенными вещами для обмена: стеклянные драгоценности, медные браслеты и тому подобное. Ничего по-настоящему значимого, и хотя они утверждали, что прошли долгий путь, мой человек сказал, что все это выглядело для него, как простые вещи, которые городской торговец может прикупить на сельской ярмарке, потратив не больше медяка. Ни специй из далекой страны или уникальных драгоценных камней. Просто жестяной мусор. 
Таким образом, твой шпион не поверил, что они купцы. 
Я старался сохранять спокойствие. Чейд верил, что правду можно найти, только тщательно изложив все детали. Конечно, он был прав, но хотелось, чтобы он сразу перешел к сути вопроса, оставив подробности на потом.
Он думал, что на самом деле они хотели купить, а не продать, а еще лучше — получить информацию бесплатно. Они спрашивали, не видел ли кто их друга, очень бледного человека. Но странно, что они по-разному описывали «бледного друга». Кто-то говорил о молодом человеке, путешествующем в одиночку. Другой описывал высокую бледную светловолосую женщину, путешествующую с рыжим веснушчатым парнем. Еще один спрашивал о двух молодых людях, светловолосом и темном, но с очень белой кожей. Как будто они знали только, что им нужно найти неестественно бледного человека, который мог путешествовать один или с товарищем. 
Или они искали людей, которые путешествую, переодевшись. Но все это звучит, будто они разыскивают Белого Пророка. Но почему же в Баккипе? 
Они ни разу не упомянули Белого пророка и совершенно не были похожи на благочестивых паломников.  Он помолчал. Мой человек решил, что это наемники, отправленные на задание, или, может быть, охотники, которым обещано вознаграждение за эту добычу. Однажды вечером один из них напился, и когда его товарищи пришли в таверну, чтобы забрать его, начал сыпать проклятиями. По-чалсидиански. 
Интересно. Не думаю, что у Белого Пророка есть последователи в Чалседе. В любом случае, Шута не было в Баккипе больше десяти лет. И когда в последний раз он был там, он был скорее смуглый, чем белокожий. Он выдавал себя за лорда Голдена. 
Ну конечно! Все это мне известно!  Он использовал мои размышления, чтобы обострить свою стареющую память, и это раздражало его. Но знали об этом немногие. Тем не менее их вопросы побуждали некоторых вспомнить старые сказки белого шута короля Шрюда. Но торговцы не интересовались такими старыми новостями. Они стремились узнать новости о тех, кто недавно прошел через Баккип. 
И поэтому ты подумал, что Шут вернулся? 
Удивительно, но именно так. И еще я подумал, что тебя он будет искать в первую очередь. Но если ты ничего о нем не слышал до сих пор… ну, тогда это какая-то тайна с несколькими ключами. 
Куда эти купцы направлялись? 
Я почувствовал его досаду.
Отчет пришел поздно. Мой человек не знал, будет ли эта информация мне интересна. Ходили слухи, что они пошли по Речной дороге в глубь страны. 
К Ивовому Лесу. Ты сказал, двадцать дней назад? И больше никаких вестей о них? 
Их исчезновение выглядело эффектно. 
Все-таки не купцы. 
Нет. 
Мы оба замолчали, обдумывая эти скудные сведения. Если их целью был Ивовый лес, они давно должны прибыть сюда. Возможно, они уже прошли через наш город. У нас не было достаточно фактов, чтобы сложить хоть какую-то картинку, не говоря уж о принятии решения.
Еще один интересный момент. Когда мои шпионы не нашли никаких следов бледного путешественника или этих торговцев, один из них спросил, интересуют ли меня рассказы о других удивительно бледных людях. И поведал мне об убийстве на Королевской дороге четыре года назад. Тогда нашли два тела в иностранной одежде. Их обнаружили королевские гвардейцы во время обычного патрулирования. Одного парня забили до смерти. Рядом с ним было найдено тело девушки, бледной, как живот рыбы, с волосами цвета сосульки. Она тоже была мертва, но на ее теле не было никаких признаков насилия. Вместо этого она, казалось, умерла от какой-то изнурительной болезни. Похоже, умерла после своего спутника, ибо она оторвала полоску ткани от плаща, пытаясь перевязать его рану. Возможно, этот человек ухаживал за ней, и после его смерти она тоже умерла. Ее нашли недалеко от его трупа, возле небольшого костра. Если у них и было какое-то продовольствие или животные, их украли. Никто никогда не спрашивал про них. Моему шпиону это убийство показалось странным. Они убили мужчину, но оставили больную женщину целой и невредимой. Что за разбойники могли это сделать? 
Я чувствовал странный озноб от этого рассказа.
Может быть, когда на них напали, она спряталась. А может быть и нет. 
Или что-то еще.  Отрешенный тон Чейда заставил меня задуматься. Маленькое наблюдение. На ней были желтые ботинки. Как и у твоего курьера. 
В моей голове началось тревожное покалывание. Вернулись воспоминания о том Зимнем празднике. Как Рэвел описывал того курьера? Руки белые, как лед. Я думал, они бледные от холода. Что, если она была Белой? Но новости Чейда об убийстве было четыре года. Мой курьер приходил три зимы назад. А его шпионы принесли ему весть о другом курьере или, возможно, двух, всего двадцать дней назад. Возможно, цепочка посланников, возможно, Белых. Возможно, от Шута? Я хотел обдумать это в одиночестве. Мне все это совершенно не нравилось. Мысль о потерянном сообщении от Шута разрывала мое сердце. Я отказывался верить в это.
Может быть, это не имеет к нам абсолютно никакого отношения. 
Так или иначе, я сомневаюсь. А теперь я позволю тебе вернуться в кровать. Невыспавшийся, ты всегда раздражительный. 
Ты видел это достаточно часто,  ответил я, и он рассердил меня еще больше, расхохотавшись. И исчез из моей головы.
Один из свечей оплыла, я прищипнул ее. До утра было далеко; можно зажечь еще одну свечу, ведь спать мне больше не придется. Почему Чейд сегодня связался со мной через Скилл? Спросить меня про записи или подразнить короткими новостями об иностранных путешественниках, которые может касаются Шута, а может и нет? Я знал слишком мало, чтобы всерьез обдумывать это, но достаточно, чтобы потерять сон. Возможно, сейчас мне стоит остаться за столом и продолжить перевод; благодаря Чейду, сегодня я уже не найду покоя.
Я медленно встал и огляделся. В комнате царил беспорядок. Пустые бокалы из-под бренди и два пера, которые я, затачивая, испортил прошлой ночью. Нужно навести порядок. Слугам я не позволял здесь прибираться, более того, я был бы удивлен, обнаружив, что кто-то из них, кроме Рэвела, знает, как часто я использую эту комнату. Я редко приходил сюда при свете дня или длинными вечерами, которые разделял с Молли. Нет. Это место было моим убежищем от беспокойных ночей, для тех случаев, когда сон оставлял меня или беспощадно мучили кошмары. Я всегда приходил сюда один. Чейд привил мне привычку к хитрости, которая никогда не покидала меня. Я был единственным хранителем этой комнаты в необжитом крыле дома. Приносил дрова и убирал золу, подметал и прибирался… ну, иногда подметал и прибирался. Сейчас комната очень нуждалась в таком внимании, но у меня почему-то не было на это сил.
Вместо этого, я потянулся там, где стоял, и замер с запрокинутыми над головой руками. Мой взгляд остановился на мече Верити над каминной полкой. Его сделала Ходд, лучший оружейник, которого знал Баккип. Она погибла, защищая короля Верити. А затем Верити отказался от человеческой жизни ради своего народа, войдя в дракона, созданного им. Теперь он спал в камне, навсегда для меня потерянный. Внезапная боль потери была почти физической. Неожиданно я ощутил потребность уйти из этого места. Слишком многое в этих стенах связывало меня с прошлым. Я позволил себе еще один раз окинуть взглядом комнату. Да. Вот где я храню все мое прошлое и противоречивые эмоции, порожденные во мне. Вот откуда я пришел, чтобы попытаться разобраться в моей истории. И все это я мог оставить здесь, заперев дверь, и вернуться к своей жизни с Молли.
И впервые ко мне пришел вопрос: почему? Почему я собирал это здесь, подражая старым комнатам Чейда в Баккипе, и почему я пришел сюда, один, без сна, и пребывал среди трагедий и катастроф, которых уже не исправишь? Почему бы мне не оставить эту комнату, не закрыть за собой дверь и никогда сюда не возвращаться? Я почувствовал укол вины, и вытащил клинок, чтобы рассмотреть его. Почему? Почему мой долг — помнить тех, кого я потерял, и снова оплакивать их? Я так упорно боролся за свою собственную жизнь, и я победил. Она была моей, она была в моих руках. Здесь, где я стоял, валялись пыльные свитки, испорченные перья и напоминания о прошлом, а наверху — теплая женщина, любящая меня, спала в одиночестве.
Мой взгляд упал на последний подарок Шута. Трехлицый камень памяти отдыхал на каминной полке. Всякий раз, когда я отрывался от работы за письменным столом, взгляд Шута встречался с моим. Я бросил вызов себе и медленно поднял его. Я не брал его в руки с того самого Зимнего праздника три года назад, когда услышал вопль. Теперь я бережно сжал его и всмотрелся в резные глаза. Дрожь страха пронзила меня, но я приставил большой палец к его лбу. Я «услышал» слова, которые он неизменно говорил мне. «Мне всегда не хватало мудрости».  Вот и все. Именно эта прощальная речь, его голосом. Исцеление и облегчение в то же мгновение. Я осторожно положил камень обратно на полку.
И подошел к одному из двух высоких узких окон. Я отодвинул тяжелую портьеру и посмотрел вниз на сад. Скромный пейзаж, подходящий для комнаты писца, но все же прекрасный: луна, бледно-жемчужные кружева листьев и бутонов растущих трав. Бело-галечные дорожки бежали между клумб, собирая свет. Я поднял глаза и посмотрел вдаль. За большой усадьбой Ивового леса раскинулись луга, а дальше — покрытые лесом склоны гор.
В эту прекрасную летнюю ночь овец оставили на пастбище в тихой долине, и они выглядели большими кляксами с вкраплениями групп подросших ягнят между ними. Надо всем этим в черном небе, блестели звезды как другое рассыпанное стадо. Я не мог видеть ни виноградники на холмах за овечьим пастбищем, ни Ивовую реку, которая, изгибаясь, вливалась в реку Бакк. Называли ее рекой больше из тщеславия, в большинстве мест лошадь могла легко прошлепать через нее, но все же она никогда не пересыхала летом. Ее щедрость и шумный поток обеспечивали изобилие маленькой долине. Ивовый лес был спокойным и благородным угодьем. Местом, способным укротить даже убийцу. Может, я и уверял Чейда, что должен пойти в город, чтобы обсудить цены на шерсть, но на самом деле он был прав. Старый пастух Лин и три его сына очень терпеливо доверяли мне; я многому научился у них, но настойчиво требовал своего присутствия на сделке с покупателем в основном для своей собственной гордости. Лин с сыновьями будут сопровождать меня, и хотя мое рукопожатие скрепит любой достигнутый нами договор, кивок Лина подскажет мне, когда я должен протянуть руку.
У меня отличная жизнь. Когда тоска овладевала мной, я знал, что это не что-то из моей сегодняшней жизни, но всего лишь мрак прошлого. И эти темные сожаления были только воспоминаниями, не способными причинить боль. Я подумал об этом и внезапно зевнул. Теперь можно и поспать.
Я отпустил портьеру и чихнул от поднятого ею облака пыли. Действительно, комнате требуется хорошая уборка. Но не сегодня. Может быть даже вообще не ночью. Может быть, я хотел бы оставить все, закрыть эту дверь и позволить прошлому самому заботиться о себе. Я поиграл с этой идеей, как некоторые мужчины играют с честолюбивым желанием бросить пить. Было бы отлично. Для меня и Молли. Я знал, что не сделаю этого, и не мог сказать, почему. Неторопливо я пригасил оставшиеся свечи. Когда-нибудь, пообещал я себе, и знал, что солгал.
Когда я закрыл дверь, прохладная тьма коридора поглотила меня. Пол был холодный. Рассеянный ветерок бродил по коридорам. Я вздохнул. Ивовый лес был беспорядочным местом, требующим постоянного присмотра и ремонта. Всегда были дела, занимавшие время арендатора Баджерлока. Я улыбнулся про себя. Что, мне хочется, чтобы полночный вызов Чейда оказался приказом кого-то убить? Лучше завтра посоветоваться с Рэвелом о ремонте забитого дымохода в гостиной.
Быстро и бесшумно я прошел сквозь спящий дом. Подойдя к спальне, я тихо открыл дверь и так же беззвучно прикрыл ее за собой. Мой халат снова упал на пол, а я скользнул под одеяла. Теплое тело и сладкий запах Молли манили меня. Я поежился, согреваясь и стараясь не разбудить ее. Вместо этого она повернулась ко мне лицом и обняла меня. Ее маленькие теплые ножки уперлись в мои ледяные, она прижалась головой к моей груди.
— Я не хотел тебя будить, — прошептала я.
— Ты и не разбудил. Я проснулась, а тебя нет. Я ждала тебя.
Она говорила тихо, но не шепотом.
— Извини, — сказал я. Она ждала. — Я разговаривал с Чейдом.
Ее вздох я не услышал, но почувствовал.
— Все хорошо? — спросила она тихо.
— Все в порядке, — заверил я ее. — Просто бессонный старик ищет хоть какой-то компании.
— Мм… — согласно промурчала она. — Я отлично его понимаю. Я тоже уже не сплю так, как в молодости.
— И я. Мы все становимся старше.
Она вздохнула и прильнула ко мне. Я обнял ее и закрыл глаза.
Она мягко откашлялась.
— Пока ты не спишь… если ты не слишком устал…
Она недвусмысленно прильнула ко мне, и, как всегда, у меня перехватило горло. Я улыбнулся в темноте. Это была моя прежняя Молли. В последнее время она была так задумчива и тиха, что я боялся, что чем-то обидел ее. Но когда я спрашивал, она только качала головой, опуская глаза и улыбаясь своим мыслям.
— Я еще не готова тебе сказать, — дразнила она меня.
Сегодня днем я вошел в комнату, где она обрабатывала мед и делала свечи для дома. Я застал ее задумавшейся. Длинный конус воска свисал у нее меж пальцев, а сама она смотрела куда-то вдаль.
Она снова откашлялась, и я понял, что замечтался. Я поцеловал ее шею, и она издала звук, похожий на мурлыканье.
Я прижал ее к себе.
— Я совершенно не устал. И я надеюсь, никогда не буду слишком старым.
И какое-то время в этой комнате, мы были молоды, как когда-то, только с опытом и без неловкости и колебаний. Я когда-то знал менестреля, который хвастался, что имел тысячу женщин по одному разу. Он никогда не узнал то, что открылось мне: что можно тысячу раз наслаждаться одной женщиной, и каждый раз находить в ней иное, высшее наслаждение. Теперь я понимал, что блестело в глазах старых пар, когда они смотрели друг на друга через комнату. Не раз я встречал взгляд Молли на многолюдных семейных приемах, и по изгибу ее губ и касанию пальцев знал, что она имеет ввиду, когда мы останемся одни. Моя близость с ней была более мощным любовным эликсиром, чем зелья, которые продают ведьмы на рынке.
Простой и хорошей была наша любовь. Совершенной. А после ее волосы рассыпались по моей груди, прижались две теплые точки. Я дремал, горячий и удовлетворенный. Щекоча дыханием мое ухо, она прошептала:
— Любовь моя?
— Хм?
— У нас будет ребенок.
Я распахнул глаза. Не с радостью, которую когда-то надеялся почувствовать, но с испугом. Я сделал три медленных вдоха, пытаясь найти слова, пытаясь найти мысли. Я чувствовал, будто шагнул из теплых прибрежных волн реки в холодное глубокое течение. Упал и тону. Я молчал.
— Ты не спишь? — настойчиво спросила она.
— Нет. А ты? Ты говоришь о своем сне, дорогая? — я подумал, что она уснула и, быть может, вспомнила другого человека и другое время, когда она прошептала эти судьбоносные слова, и они были правдой.
— Я не спала, — и, слегка раздражаясь, она добавила: — Ты слышал, что я тебе сказала?
— Я слышал, — я придал голосу твердость. — Молли. Ты же знаешь, что этого не может быть. Ты сама сказала мне, что больше не способна родить ребенка. Это было лет…
— И я ошибалась! — раздражение явственно чувствовалось в ее голосе. Она схватила мое запястье и приложила руку к своему животу. — Наверное, ты заметил, как я поправилась. Я чувствовала движение ребенка, Фитц. Я не хотела говорить тебе, пока не стану абсолютно уверенной. Теперь я знаю точно. Я знаю, что это странно, я знаю, что должно казаться невозможным забеременеть спустя столько лет. Но я уверена, что не ошибаюсь. Я чувствовала его. Я вынашиваю твоего ребенка, Фитц. У нас родится ребенок еще до того, как наступит зима.
— О, Молли, — сказал я. Мой голос дрожал, а когда я притянул ее ближе, задрожали и руки. Я держал ее, целуя ее лоб и глаза.
Она обвила меня руками.
— Я знала, что ты будешь доволен. И удивлен, — радостно сказала она и уселась напротив меня. — Я попрошу слуг принести колыбельку с чердака. Я нашла ее несколько дней назад. Она все еще там. Это прекрасный старый дуб, все еще очень крепкий. Наконец-то она перестанет пустовать! Пейшенс пришла бы в восторг, узнав, что в Ивовом лесу родится ребенок Видящих. Но я не буду использовать ее детскую, она слишком далеко от нашей спальни. Я думаю сделать детскую в одной из комнат на первом этаже, для себя и для нашего ребенка. Может быть, это будет Воробьиная комната. Я знаю, что становлюсь все тяжелее и не хотела бы слишком часто подниматься по лестнице…
Она продолжала, задыхаясь, подробно излагать свои планы, рассуждая о пологах, которые перенесет из старой швейной Пейшенс, о том, что нужно хорошо вычистить гобелены и ковры и о том, как хотела бы прясть и окрашивать овечью шерсть специально для нашего малыша. Я слушал ее, немея от ужаса. Она отдалялась от меня, ее разум попал в место, куда я не мог последовать. Я видел, как она постарела в последние годы, заметил, как отекают у нее пальцы, как иногда она останавливается на лестнице, чтобы отдышаться. Не раз слышал, как она называет кухарку Тавию именем ее матери. В последнее время Молли могла сделать работу наполовину и начать бесцельно блуждать. Или могла войти в комнату, оглядеться и спросить меня: «Зачем я сюда шла?»
Нас смешили такие случаи. Но не было ничего смешного в этих спутанных мыслях. Я прижимал ее к себе, пока она лепетала о своих планах, которые, очевидно, обдумывала последние несколько месяцев. Мои руки обвились вокруг нее, но я боялся, что могу ее потерять.
Ведь тогда я останусь совсем один.

Глава пятая
Прибытие

Общеизвестно, что как только у женщины проходит период деторождения, она становится более уязвимой для всевозможных недугов плоти. Когда критические дни истощаются, а затем исчезают, многие женщины испытывают внезапные приливы жара или приступы тяжелой потливости, часто встречающиеся в ночное время. Сон может бежать от них, и общая усталость овладевает ими. Кожа на руках и ногах становится тоньше, что делает порезы и раны на этих конечностях наиболее частыми. Желание обычно ослабевает, и некоторые женщины, как ни странно, могут вести себя подобно мужчинам. Уменьшается грудь и появляются волосы на лице. Даже сильнейшие из женщин-фермеров смогут выполнять меньше тяжелой работы, которую когда-то делали, не задумываясь. Кости легко ломаются, стоит женщине поскользнуться на кухне. Так же она может потерять и зубы. У некоторых начинает развиваться горб, взгляд становится цепким. Это общие моменты старения женщин.
Менее известно, что женщины могут стать более склонными к приступам меланхолии, гнева или глупым порывам. В тщетной попытке удержать потерянную молодость, даже самые надежные женщины могут скатиться до легкомысленности и разорительных привычек. Обычно эти бури проходят меньше чем за год, и к женщине вернутся гордость и достоинство, когда она примет свое старение.
Однако иногда эти симптомы могут предшествовать гибели ее разума. Если женщина становится забывчивой, называет людей неправильными именами, оставляет обычные дела недоделанными, а в крайних случаях перестает узнавать членов семьи, родственники должны признать, что она больше не может считаться надежной. На ее попечении больше нельзя оставлять маленьких детей. Забытая на кухне пища может привести к пожару, а домашний скот остаться непоенным и некормленным в жаркий день. Протесты и упреки не изменят этого поведения. Жалость станет более подходящей реакцией, чем гнев.
Позвольте выполнять женщине менее важную работу. Пусть она сидит у огня и прядет шерсть или выполняет такие дела, которые не будут никого подвергать опасности. За ослаблением ума вскоре последует ослабление тела. Семья будет испытывать меньше горя от ее смерти, если с ней обходились с терпением и добротой все это время.
Если она становится чрезвычайно беспокойной, открывает по ночам двери, бродит под ливнем или приходит в ярость, когда не может понять, кто ее окружает, следует налить ей крепкого чая с валерианой, который сделает ее управляемой. Это лекарство может принести мир и старушке, и семье, уставшей от подобной опеки.
«Про старение плоти»,  целитель Молингал

Безумие Молли было тем тяжелее, что во всем остальном она не утратила своей прагматичности и разума.
Регулы Молли закончились в самом начале нашего брака. Тогда она и сказала мне, что никогда больше не сможет зачать. Я пытался успокоить ее и себя, напоминая, что у нас есть общая дочь, даже если я и потерял ее детство. Было бы глупо просить больше, чем уже подаренная нам судьба. Я сказал ей, что полностью осознаю, что у нас не будет последнего ребенка, и действительно считал, что она тоже смирилась с этим. У нас была полная и комфортная жизнь в Ивовом лесу. Невзгоды, усложнявшие ее молодость, остались в прошлом, а я отошел от политики и интриг двора замка Баккип. Наконец-то у нас появилось достаточно времени друг для друга. Мы могли принимать странствующих менестрелей, позволить себе все, о чем мечтали, отмечать праздники так щедро, как хотелось. Мы устаивали совместные верховые прогулки, осматривали стада овец, цветущий фруктовый сад, луга и виноградники в бездельном удовольствии и на фоне безмятежного пейзажа. Мы возвращались, когда уставали, обедали в свое удовольствие и спали так долго, как нам нравилось.
Наш дворецкий, Рэвел, стал настолько сведущим, что совершенно освободил меня от дел. Хорошо, что Риддл выбрал его, даже если он никогда не станет стражем у двери. Раз в неделю дворецкий встречался с Молли, чтобы обсудить блюда и запасы, и так часто, как мог осмелиться, беспокоил меня списками вещей, которые, как он думал, нуждались в восстановлении или обновлении, или, клянусь Эдой, изменились просто потому, что человек восхищался этими изменениями. Я слушал его, выделял средства и чаще всего оставлял дела в его умелых руках. Поместье приносило достаточно дохода, чтобы более чем возместить его содержание. Тем не менее я тщательно следил за счетами и приберегал сколько мог, чтобы обеспечить будущие потребности Неттл. Пару раз она упрекнула за ремонт усадьбы за мои собственные деньги. Но корона выделяла мне щедрое вознаграждение, оплачивая годы службы принцу Дьютифулу. Поистине у нас было всего предостаточно и даже с избытком. Я верил, что мы оказались в тихой заводи наших дней, в мирное время для нас обоих. Падение Молли в тот Зимний праздник встревожило меня, но я отказывался признать, что это было предзнаменованием того, что произошло в дальнейшем.
В течение года после смерти Пейшенс Молли становилась все задумчивее. Она часто казалась отрешенной и рассеянной. Дважды у нее были головокружения, а один раз ей пришлось два дня провести в постели, прежде чем она почувствовала, что полностью выздоровела. Она худела и становилась медлительнее. Когда последний из ее сыновей решил, что пришло время найти свою собственную дорогу в мир, она отпустила его, улыбаясь, и тихо плакала рядом со мной вечером.
— Я счастлива за них. Начинается их время. Но для меня это конец, и очень трудный.
Она проводила больше времени в спокойных занятиях, стала очень молчаливой и нежной, чем во все предыдущие годы.
В следующем году она немного поправилась. Когда пришла весна, она почистила запущенные ульи и даже сходила и захватила новый рой. Ее взрослые дети приходили и уходили, всегда полные новостей о своей беспокойной жизни, привозили погостить внуков. Они были счастливы видеть, что к их матери вернулась часть ее бывшей энергии и духа. К моему восхищению, к ней вернулось и желание. Для нас обоих это был славный год. Я посмел надеяться, что все, вызывавшее ее обмороки, осталось в прошлом. Мы становились все ближе, как два дерева, посаженные в отдалении друг от друга, и заметившие, что их кроны встретились и переплелись. Ее дети уже не стояли барьером между нами настолько, чтобы она все мысли и время отдавала им. Я бесстыдно признаю, что наслаждался возможностью быть центром ее мира, и всячески показывал ей, что она всегда была частью моей жизни.
Совсем недавно она снова начала полнеть. Ее аппетит казался бесконечным, живот округлялся, и я слегка ее поддразнивал. Я остановился в тот день, когда она посмотрела на меня и сказала почти уныло:
— Я не могу быть нестареющей, каким кажешься ты, любовь моя. Я буду стареть и толстеть, хоть и не очень быстро. Года, когда я была девочкой, давно прошли, как и года, когда я могла забеременеть. Я становлюсь старухой, Фитц, и только надеюсь, что мое тело сдастся быстрее моего разума. Я не имею ни малейшего желания задерживаться во времени, когда забуду тебя или себя.
Так что, когда она объявила о своей «беременности», я начал бояться, что наши с ней худшие опасения начали сбываться. Ее живот потяжелел, спина болела, походка стала медлительной. Ее мысли уходили далеко от нашей повседневной жизни, она пренебрегала работой, которую когда-то выполняла, и часто я видел, как она пристально всматривается вдаль, недоуменно и удивленно.
Когда прошло несколько недель, а она все так же твердила о беременности, я попробовал еще раз докопаться до причины. Мы уединились в постели, и я обнимал ее. Она опять говорила о будущем ребенке.
— Молли, как это может быть? Ты сама говорила мне…
Со своей всегдашней вспыльчивостью она подняла руку и закрыла мне рот.
— Я знаю, что говорила… А теперь я знаю кое-что другое. Фитц, я вынашиваю ребенка. Я знаю, каким необычным тебе должно казаться это, ведь и я сама нахожу это более чем странным. Но в течение нескольких месяцев я подозревала это и молчала. Не хотела, чтобы ты решил, что я схожу с ума. Но это правда. Я чувствую, как ребенок двигается внутри меня. Ведь у меня было много детей и в этом-то я уж не могу ошибиться. У меня будет ребенок.
— Молли, — сказал я. Я все еще обнимал ее, но не был уверен, со мной ли она сейчас. Я больше не знал, что сказать ей. Трус во мне не стал спорить с ней. Но она понимала мои сомнения. Я почувствовал, как она напряглась в моих руках, и решил, что она готова отпрянуть от меня.
Но потом я ощутил, как утихает ее гнев. Вместо упреков она глубоко вздохнула, положила голову на мое плечо и проговорила:
— Ты думаешь, что я сумасшедшая, и, полагаю, я не могу обвинять тебя. Долгие годы я считала себя сухой оболочкой, которая никогда не понесет снова. Я сделала все возможное, чтобы принять это. Но не смогла. Этот ребенок, на которого мы так надеялись, твой и мой, мы воспитаем его вместе. И меня действительно не волнует, как это случилось, и что ты считаешь меня сумасшедшей сейчас. Потому что скоро, когда ребенок родится, ты поймешь, что я была права. А до тех пор ты можешь думать, что я сошла с ума или выжила из него, как тебе угодно, но я собираюсь быть счастливой.
Она расслабилась в моих руках, и в темноте я увидел, как она улыбается. Я попытался улыбнуться в ответ. Она откинулась на кровать и тихо заговорила:
— Ты всегда был таким упрямым человеком; всегда уверен, что лучше всех знаешь, что происходит на самом деле. Ну, может быть раз или два это и было верно. Но то, о чем я сейчас говорю — это женское знание, и в нем я разбираюсь получше, чем ты.
Я попытался в последний раз.
— Если хотеть чего-то сильно и долго, а потом приходит момент, когда ты сталкиваешься с осознанием, что не можешь иметь это, иногда…
— Иногда ты не можешь поверить, что оно сбылось. Иногда ты боишься в это верить. Я понимаю твою неуверенность.
Она улыбнулась в темноте, довольная, обратив мои слова против меня самого.
— Иногда желание недоступного может свести с ума, — хрипло сказал я, потому что чувствовал вынужденным произнести эти страшные слова вслух.
Она коротко вздохнула, но потом улыбнулась.
— В таком случае любящие тебя давно сошли с ума. Но ведь это не так. Можешь упрямиться сколько хочешь. Можешь даже думать, что я сумасшедшая. Но все это — правда. Я собираюсь родить твоего ребенка, Фитц. В конце зимы в этом доме появится ребенок. Так что завтра тебе лучше попросить слуг спустить с чердака колыбель. Я хочу привести в порядок комнаты прежде, чем стану слишком тяжелой.
Вот так Молли оставалась в моем доме и моей кровати, и все же покидала меня, уходя тропой, по которой я не мог за ней последовать.
Уже на следующий день она объявила о своем состоянии нескольким служанкам. Она приказала переделать Воробьиную комнату в детскую и гостиную для себя и своего воображаемого ребенка. Я не противоречил ей, но видел лица женщин, когда они покидали комнату. Позже я увидел двух из них, кудахтающих голова к голове. Но когда они посмотрели вверх и заметили меня, то прекратили болтать и искренне пожелали мне хорошего дня, стараясь не встречаться со мной взглядом.
Молли гналась за своей иллюзией с энергией, которая, я думал, давно в ней угасла. Она шила крохотные платья и маленькие шляпки. Она контролировала уборку в Воробьиной комнате от начала и до конца. Недавно был прочищен дымоход и заказаны новые драпировки на окна. Она настаивала, чтобы я связался Скиллом с Неттл и попросил ее приехать провести темные зимние месяцы здесь, чтобы помочь с нашим долгожданным ребенком.
И действительно, Неттл приехала, хотя в наших разговорах через Скилл мы решили, что Молли обманывает сама себя. Она отметила с нами Зимний праздник и оставалась до внезапного выпадения снега, укрывшего обнаженные тропинки. Ребенка не было. Я думал, Молли будет вынуждена признать свое заблуждение, но она твердо настаивала, что если и ошиблась, то только не в отношении беременности.
Наступила цветущая весна. Вечерами, которые мы проводили вместе, она иногда роняла рукоделие и восклицала: «Вот! Вот, он движется, иди потрогай!» Но каждый раз, когда я послушно прижимал руку к животу, я ничего не чувствовал.
— Он остановился, — будет она настаивать, и я серьезно кивну. Что еще я мог сделать?
— Он придет летом, — заверила он нас, и маленькая одежда, которую она вязала, была теперь легкой, а не теплой и пушистой. И в мерно текущие жаркие дни лета, под стрекот кузнечиков, в гардеробе ее воображаемого ребенка прибавился еще один слой одежды.
С триумфальным блеском наступила сень. Ивовый лес был прекрасен, как и всегда осенью, в алых брызгах ольхи, золотых, похожих на монетки, листьях берез, и листочках-кудряшках тонкой желтой ивы, сорванных ветром и летящих к земле, сталкивающий их в глубокие насыпи по краям тщательно ухоженной земли. Мы больше не выезжали вместе верхом, Молли настаивала, что так может потерять ребенка, но много гуляли пешком. Я собирал орехи гикори и слушал ее планы перестановки ширм в детской, чтобы создать закрытое местечко для колыбели. Шли дни, река, наполненная стремительными дождями, разлилась по долине. Выпал снег, и Молли вязала теплые вещи для нашего призрачного ребенка, уверенная теперь, что, родившись зимой, он будет нуждаться в мягких одеялах и шерстяных сапогах и шапках. И, как река, укрытая льдом, я старался скрыть от нее растущее отчаяние.
Но уверен, она знала о нем.
Она была неустрашима и плавно двигалась против сомнений, которыми остальные обременяли ее путь. Она знала о разговорах слуг. Они считали ее сумасшедшей или совсем дряхлой, и удивлялись, как такая разумная женщина, которой она когда-то была, может устраивать детскую для придуманного ребенка. Она сохраняла достоинство и спокойствие, и этим заставила относиться к себе с уважением. Но все же она отдалилась от них. Всего один раз она провела время в обществе местного дворянства. С тех пор она не планировала ужины и никогда не выходила на рыночный перекресток. И не просила что-нибудь соткать или сшить для ребенка.
Воображаемое дитя захватило ее целиком. Она уделяла все меньше времени мне или делам, которые когда-то ее интересовали. Она проводила вечера, а иногда и ночи, в гостиной-детской. Мне не хватало ее в нашей постели, но я не требовал, чтобы она поднялась по лестнице и присоединилась ко мне.
Иногда по вечерам я, бывало, сиживал рядом с ней в этой уютной комнате, захватив переводы, над которыми работал. Она всегда рада меня видеть. Тавия принесет нам поднос с чашками и травами, повесит над очагом чайник и оставит нас наедине. Молли будет сидеть в мягком кресле, ее опухшие ноги лежат на маленьком пуфике. В углу приютился мой столик для работы, а Молли постоянно занята вязанием или плетением кружев. Иногда я слышу, как стихает стук спиц. Я смотрю на нее, а она задумчиво глядит в огонь, скрестив руки на животе. В таких случаях я всем сердцем жаждал, чтобы ее самообман оказался правдой. Несмотря на наш возраст, я думал, что мы с ней могли бы воспитать ребенка. Я даже спросил ее как-то, не хочет ли она усыновить младенца. Она тихо вздохнула и сказала:
— Будь терпеливее, Фитц. Твой ребенок растет внутри меня.
Больше я об этом не заговаривал. Раз фантазии делают ее счастливой, сказал я себе, то действительно, кому это мешает?
Я смирился.
В разгар того лета я получил известие, что умер король Эйод. Это не было неожиданностью, но создало щекотливую ситуацию. Кетриккен, бывшая королева Шести Герцогств, была наследницей короля Эйода, а ее сын, король Дьютифул, соответственно, ее наследником. Многие в Горном королевстве надеялись, что она вернется на их трон, хотя она часто и ясно заявляла, что ждет, когда Дьютифул возьмет Горное королевство под свою руку, сделав его седьмым герцогством нашей монархии. Смерть Эйода ознаменовала перемену, через которую Шесть Герцогств должны были пройти торжественно и с уважением. Кетриккен, конечно, отправилась в путешествие, вместе с королем Дьютифулом и королевой Эллианой, принцами Проспером и Интегрети, в сопровождении мастера Скилла и небольшого кортежа, лорда Чейда, лорда Сивила… список тех, кто должен был принять участие в поездке, казался бесконечным, и многие мелкие дворяне, пытаясь выслужиться, собрали свои собственные отряды. Мое имя тоже вошло в список. Ехать я должен был как арендатор Баджерлок, младший офицер гвардии Кетриккен. Чейд настаивал, Кетриккен просила, Дьютифул практически приказал, а Неттл убеждала. Я упаковал вещи и решился.
За этот год одержимость Молли довела меня до усталого признания ее правоты. Я не удивился, когда она отказалась сопровождать меня, ибо почувствовала, что ее «время совсем близко». Часть меня не хотела оставлять жену, пока ее разум настолько неуравновешен, а другая часть жаждала передышки от удовлетворения ее иллюзий. Я отозвал Рэвела в сторону и попросил его обращать особое внимание на ее просьбы в мое отсутствие. Он выглядел почти обиженным, что я посчитал необходимым напомнить ему об этом.
— Как всегда, сэр, — сказал он с легким ледяным поклоном, который означал «ты идиот» .
Поэтому я оставил ее и спокойно уехал из Ивового леса, незаметно присоединившись к высокой процессии Шести Герцогств, двигавшейся на север, в Горное Королевство, для похоронного обряда. Мне было странно идти по тем же дорогам, которые я однажды уже проходил, когда мне не было и двадцати лет, и я отправился в Горное Королевство с предложением Кетриккен стать невестой будущего короля Верити. Во время моей второй поездки в горы я часто сходил с дорог и пересек всю страну вместе с моим волком.
Я знал, что Бакк изменился. Теперь я увидел, что изменения коснулись всех Шести Герцогств. Дороги стали шире, чем я помнил, а земли — более заселенными. Нивы колосились там, где когда-то были открытые пастбища. Города растянулись вдоль дороги так, что иногда казалось, не успевал закончиться один, как уже начинался следующий. Стало больше гостиниц и поселков, хотя размер нашей группы иногда поражал постоялые дворы. Дикие земли были освоены, распаханы и огорожены для пастбищ. Я задавался вопросом, где же теперь охотятся волки.
Как один из гвардейцев Кетриккен, одетый в ее белый и фиолетовый цвета, я ехал рядом с королевским отрядом. Кетриккен всегда обходилась без формальностей, и ее просьба ехать стремя в стремя просто принималась теми, кто ее знал. Мы тихо разговаривали, звон сбруи и стук копыт вокруг создавали нам странное уединение. Я рассказывал ей о моем первом путешествии в горы. А она говорила о своем детстве и об Эйоде, не как о короле, но как о любящем отце. Я ничего не сказал Кетриккен о болезни Молли. Скорби из-за смерти отца ей было более чем достаточно.
Мое положение как члена ее гвардии означало, что я останавливался в тех же гостиницах, где останавливалась и Кетриккен. Часто это значило, что и Неттл была неподалеку, и иногда мы могли найти тихое место и время для разговора. Было приятно видеть ее, и большим облегчением откровенно обсуждать иллюзии ее матери. Когда к нам присоединялся Стеди, мы прекращали откровенничать: Неттл сама выбрала политику скрытности. Я не мог решить, думала ли она, что ее младший брат слишком молод для таких вестей или считала, что это слишком женская тема. Баррич дал своему сыну правильное имя. Из всех мальчиков Стеди больше походил на него: и телосложением, и взвешенными суждениями, и таким же твердым понятием о чести и долге. Когда он был с нами, казалось, будто его отец сидит за столом. Я отметил легкую зависимость Неттл от силы ее брата, и не только в Скилле. Я радовался, видя, как часто он находится рядом с ней, и все-таки немного тосковал. Хотелось бы мне, чтобы он был моим сыном, даже в те моменты, когда с удовольствием узнавал в нем его отца. Думаю, кое-что из моих чувств он воспринимал. Он был почтителен со мной, и все же иногда черные глаза впивались в мои, будто могли разглядеть мою душу. И тогда я остро скучал по Барричу.
В более уединенных случаях Неттл делилась со мной ежемесячными письмами ее матери, где подробно описывался ход беременности, растянувшейся на два года. Размышления Молли о выборе имени, об ее успехах в пошиве одежды для ребенка, который никогда не родится, разбивали мне сердце. Тем не менее никто из нас не мог ничего сделать, кроме как слегка отвлечься от этого волнения.
Когда мы прибыли в горы, нас ожидал теплый прием. Светлые дома, из которых был построен Джампи, столица Горного королевства, по-прежнему напоминали колокольчики цветов. Среди них стояли более древние здания, построенные внутри деревьев, как мне напомнили. Но даже сюда пришли перемены, и окраина города была больше похожа на Фарроу и Тилт, застроенная домами из камня и досок. Это огорчило меня, я чувствовал, что перемены не во благо, если подобные дома язвами вырастают над лесом.
В течение трех дней мы оплакивали короля, которого я глубоко уважал, но не дикими стенаниями и океанами слез, а спокойными рассказами о том, каким он был и насколько хорошо царствовал. Его люди горевали по своему павшему королю, но в равной мере они приветствовали дома свою дочь. Они были счастливы увидеть короля Дьютифула, нарческу и обоих принцев. Несколько раз я слышал, как люди с тихой гордостью говорят, что молодой Интегрети очень напоминает брата Кетриккен, его покойного дядю, принца Руриска. Я не видел сходства, пока не услышал о нем, а после уже не смог об этом забыть.
В конце времени скорби Кетриккен встала перед народом и напомнила, что ее отец и будущий король Чивэл начали процесс примирения между Горным королевством и Шестью Герцогствами. Она говорила о том, как мудро они поступили, обеспечив этот мир ее браком с Верити. Она спросила, смотрят ли они на короля Дьютифула как на своего будущего монарха и напомнила, что мир, которым они теперь пользуются, следует рассматривать как величайший триумф короля Эйода.
С момента окончания формальных похорон короля Эйода началась настоящая работа. Ежедневно проводились встречи с советниками Эйода, длительные споры по порядку передачи власти над Горным Королевством. Я присутствовал на некоторых из них, иногда стоя у стены, как дополнительные глаза и уши Чейда и Дьютифула, а иногда сидел снаружи на солнышке, с закрытыми глазами, но связанный Скиллом с обоими, если встреча проводилась на очень высоком уровне. Но по вечерам меня иногда отпускали по своим делам.
И вот однажды я обнаружил, что стою у искусно вырезанной и окрашенной двери, задумчиво глядя на работу рук Шута. Здесь он жил, когда считал, что потерпел поражение как Белый Пророк. В ночь, когда умер король Шрюд, Кетриккен бежала из Баккипа и Шут ушел с ней. Вместе они проделали трудный путь в Горное Королевство, в дом ее отца, где, как она верила, будет безопасно для ее нерожденного ребенка. Но судьба нанесла Шуту два удара. Ребенок Кетриккен не выжил, и до Шута дошли слухи о моей смерти в застенках Регала. Он потерпел неудачу в стремлении обеспечить наследника линии Видящих. Он потерпел неудачу в стремлении исполнить свое собственное пророчество. Его жизнь, жизнь Белого Пророка, закончилась.
Когда он поверил в мою смерть, то остался в горах с Кетриккен, обосновался в этом домике и пытался наладить скромную жизнь резчика по дереву и кукольника. Потом он нашел меня, слабого и умирающего, и принес сюда, в дом, который делил с Джофрон. Когда появился я, она уехала. После того, как я поправился, мы с Шутом сопровождали Кетриккен в горы в безнадежном стремлении пройти по холодным следам ее мужа. Шут оставил домик и все свои инструменты Джофрон. По красочно разрисованными марионеткам, болтающимся в окне, я предположил, что она все еще живет тут и до сих пор делает игрушки.
Я не стучал в дверь, но стоял в длинном летнем вечере и изучал резных монстриков и пикси, что резвились на ставнях. Как и многие из старомодных горных жилищ, этот домик был ярко и детально раскрашен, будто детская коробочка с сокровищами. Опустевшая коробочка, ведь мой друг давно покинул ее.
Дверь открылась, и на улицу пролился желтый свет лампы. Высокий бледный парень лет пятнадцати, со светлыми волосами, рассыпанными по плечам, показался в проеме.
— Незнакомец, если вы ищете кров, вам нужно было только постучать и спросить. Ведь вы в горах.
Он улыбнулся, распахнул дверь, отступив в сторону, и жестом пригласил меня войти.
Я неторопливо направился к нему. Его черты были смутно знакомы.
— Джофрон до сих пор живет здесь?
Его улыбка стала шире.
— Живет и работает. Бабушка, к тебе гость!
Я медленно вошел в комнату. Она сидела за верстаком у окна, с лампой у локтя и рисовала что-то маленькой кистью, точными взмахами желтого золотарника.
— Момент, — попросила она не отрывать ее от работы. — Если я позволю высохнуть краске, цвет станет неравномерным.
Я молчал, стоял и ждал. В длинных светлых волосах Джофрон появились прожилки серебра. Четыре косы обрамляли ее лицо. Манжеты ярко вышитой блузки сложены на локтях. Ее жилистые руки измазаны краской желтого, синего и бледно-зеленого цвета. Прошло гораздо больше мгновения, прежде чем она опустила кисть, откинулась назад и повернулась ко мне. Ее глаза были такими же голубыми, какими я их запомнил. Она легко улыбнулась мне:
— Добро пожаловать, гость. Человек из Бакка, судя по всему. Прибыли оказать нашему королю последние почести, полагаю.
— Так и есть, — сказал я.
Когда я заговорил, в ее глазах задрожало и разгорелось понимание. Она вздохнула и покачала головой.
— Ты. Его Изменяющий. Он украл мое сердце и заставил мой дух искать мудрость. А потом пришел ты и украл его у меня. И был прав, — она подняла пеструю ткань с рабочего стола и начала бесцельно протирать пальцы. — Никогда не думала, что снова увижу тебя под этой крышей.
В ее голосе не было враждебности, только потеря. Старая потеря.
Я сказал то, что могло бы утешить ее.
— Когда он решил, что наше время истекло, он покинул и меня, Джофрон. Полных семнадцать лет прошло с того момента, и ни одного слова и ни одной встречи с тех пор.
Она склонила голову. Ее внук тихо заглянул в комнату. Он отважился сгладить нашу беседу и откашлялся:
— Незнакомец, можем мы предложить вам чаю? Хлеба? Может, вы посидите у нас или переночуете? — очевидно, парень жаждал узнать, что же за связи у его бабушки и надеялся уговорить меня задержаться.
— Пожалуйста, принеси ему стул и чай, — сказала Джофрон, не спрашивая моего мнения. Парень поспешно удалился и вернулся, держа в руках стул с прямой спинкой. Когда ее голубые глаза вернулись ко мне, они были полны сочувствия. — Правда? Ни слова, ни встречи?
Я покачал головой. Я говорил с ней, думая, что она была одной из немногих людей в моей жизни, который может понять мои слова.
— Он сказал, что потерял способность видеть будущее. Что наша общая работа закончена, и что если бы мы остались вместе, то могли бы невольно погубить часть сделанного.
Она впитывала информацию, не мигая. Затем очень медленно кивнула.
Я стоял, сомневаясь в себе самом. Старые воспоминания о голосе Джофрон в то время, когда я лежал на полу перед очагом, вернулись ко мне.
— Не думал, что когда-либо смогу поблагодарить вас за помощь, когда Шут впервые принес меня сюда, годы назад.
Она снова тяжело кивнула, но поправила меня:
— Я помогала Белому Пророку. Я была призвана для этого и ни разу не пожалела с тех пор.
Молчание опять повисло между нами. Это было похоже на попытку поговорить с котом. Я обратился к банальностям.
— Надеюсь, у вас и вашей семьи все хорошо.
И, как у кошки, ее глаза сузились на мгновение. Потом она произнесла:
— Моего сына здесь нет.
— Да?..
Она снова схватила тряпку и начала тщательно вытирать пальцы. Вернулся внук с небольшим подносом. В чашечке меньше моего кулака плескался один из ароматических настоев гор. Я был признателен за передышку. Я поблагодарил его, а затем отхлебнул, почувствовав дикую смородину и какую-то специю из коры горных деревьев, которую не пробовал уже много лет. Было очень вкусно. Я так и сказал.
Джофрон поднялась. Распрямившись, она пересекла комнату. Одна стена комнаты была расписана под дерево. Должно быть, это ее работа, я не видел такого, когда в последний раз был здесь. Листья и плоды всех сортов выступали на резных ветвях. Она потянулась к большому листу над головой, аккуратно отвела его в сторону, открыв небольшое углубление, и достала маленькую шкатулку.
Потом вернулась и показала ее мне. Это была работа не Шута, но я узнал руки, изогнутые так, чтобы создать ее крышку. Джофрон вырезала его руки. Я с пониманием кивнул ей. Она передвинула пальцы, и я услышал характерный щелчок, будто открылся тайник. Из шкатулки вытек незнакомый, но притягательный аромат. Она и не пыталась скрыть ее содержимое от меня. Я увидел небольшие свитки, не меньше четырех, а под ними могли быть скрыты и остальные. Она взяла один и закрыла крышку.
— Это его последнее сообщение для меня, — сказала она.
Последнее. Такой острой зеленой зависти я еще никогда не ощущал. Мне он не прислал ни одной птицы с запиской, а у Джофрон хранился небольшой ларец свитков от него! Мягкая коричневая бумага была перехвачена тонкой оранжевой лентой. Она потянула ленту и та развязалась. Очень осторожно она развернула свиток. Ее глаза забегали по строчкам. Я думал, она прочтет его мне. Вместо этого она подняла синие глаза и упрямо посмотрела на меня.
— Это самое короткое послание. Ничего о его жизни. Ни приветствия, ни пожелания здоровья. Только предупреждение.
— Предупреждение?
В ее лице не было никакой враждебности, только решимость.
— Предупреждение, что я должна защищать своего сына. Что я не должна говорить о нем с незнакомцами, которые могут возникнуть на пороге.
— Я не понимаю.
Она подняла одно плечо.
— Я тоже. Но мне не обязательно полностью понимать, чтобы принять во внимание его предостережение. И поэтому я говорю тебе: моего сына здесь нет. И это все, что я скажу о нем.
Неужели она видит во мне опасность?
— Я даже не знал, что у вас есть сын. И про внука тоже не знал, — мои мысли гремели, как семена в сухом стручке. — Я не буду говорить с вами о нем. И я не чужой вам.
Она согласно кивала на каждое из моих утверждений. Потом спросила:
— Вам понравился чай?
— Да. Спасибо.
— Мои глаза теперь быстро устают. Я считаю, сон помогает мне: когда я просыпаюсь, зрение возвращается, и самую лучшую работу я делаю на рассвете.
Она свернула маленький бурый лист и снова обвязала его оранжевой лентой. Я наблюдал, как она положила его в шкатулку. И закрыла крышку.
Горные народы очень вежливы. Она не скажет мне, что пора уходить. Но худшее, что я мог сделать — это задержаться здесь. Я моментально поднялся. Возможно, если я уйду немедленно, то смогу вернуться завтра и попробую узнать о Шуте больше. Теперь же я должен оставить ее. Я знал, что сейчас не стоит ничего спрашивать, но все-таки я спросил.
— Пожалуйста, скажите, как доходили к вам сообщения?
— Через многие руки и долгим путем, — она почти улыбнулась. — Того, кто принес эту последнюю записку, давно здесь нет.
Я всмотрелся в ее лицо и понял, что это был мой последний шанс разговорить ее. Завтра она меня уже не примет.
— Джофрон, я не опасен для вас или вашей семьи. Я прибыл, чтобы проститься с мудрым королем, который хорошо ко мне относился. Спасибо, что сказали о сообщениях Шута. По крайней мере, я знаю, что он до сих пор жив. Я будут вспоминать вашу доброту как утешение.
Я встал и низко поклонился ей.
Думаю, я увидел крошечную трещину в ее защите, маленькое предложение сочувствия, когда она сказала:
— Последнее сообщение пришло два года назад. И ему понадобилось по меньшей мере год, чтобы добраться до меня. Так что, в судьбе Белого Пророка не может быть уверен ни один из нас.
Мое сердце похолодело от ее слов. Ее внук пошел к двери и открыл ее.
— Я благодарю вас за гостеприимство, — сказал я им обоим. Я поставил крошечную чашку на угол ее рабочего стола, еще раз поклонился и вышел.
На следующий день я не попытался вернуться.
Два дня спустя король Дьютифул и его свита уехали из Горного Королевства. Кетриккен осталась, чтобы провести больше времени со своей обширной семьей и среди своего народа, заверить его, что теперь, когда начат долгий переход в состав Шести Герцогств, она будет чаще навещать эти земли.
Никем не замеченный, я задержался, пока последняя королевская группа не скрылась из виду, и выехал вслед за ними после полудня. Я хотел проехаться в одиночестве и подумать. Я оставил Джампи без забот и мыслей о том, где я буду спать в эту ночь.
Я верил, что смогу найти хоть какой-нибудь покой в горах. Я был свидетелем, как изящно они отдали своего короля смерти, освободив место для продолжения жизни. Но когда я выехал, я увез с собой больше зависти, чем покоя. Они потеряли своего короля после его длинной мудрой жизни. Он умер с достоинством, его разум остался неповрежденным. Я же терял любимую Молли, и, к своему ужасу, понимал, что дальше будет только хуже, намного хуже, до самого конца. Я потерял Шута, лучшего друга, который когда-либо у меня был, много лет назад. Я думал, что примирился, стал невосприимчив к этой утрате. Но чем глубже Молли погружалась в безумие, тем больше я чувствовал его отсутствие. Он всегда был единственным, к кому я мог обратиться за советом. Чейд сделал бы все, что смог, но он был гораздо старше меня, и к тому же — моим учителем.
Когда я посетил старый дом Шута, я думал только чуть-чуть посмотреть на него, прикоснуться к камню, где однажды жил друг, который хорошо меня знал и все-таки любил. Вместо этого, я обнаружил, что, возможно, знал его не так хорошо, как думал. Неужели дружба с Джофрон значила для него гораздо больше, чем все, что мы с ним разделили? Пугающая мысль уколола меня. Может, она была для него больше, чем друг или последователь Белого Пророка?
Тогда ты бы ему завидовал? Что какое-то время он жил сегодняшним днем, и было в его жизни что-то хорошее, когда все надежды покинули его? 
Я поднял глаза, всей душой желая увидеть серую тень, скользящую среди деревьев и кустарников вдоль дороги. Но, конечно, ее не было. Мой волк ушел много лет назад, ушел еще дальше, чем Шут. Теперь он жил только во мне, и его волчья натура иногда вторгалась в мои мысли. По крайней мере, он по-прежнему был со мной. Как легкий туман.
«Я бы не стал завидовать ему», — вслух сказал я и подумал, что даже если я и солгал, нет нужды стыдиться этого. Я покачал головой и попытался вернуть мысли в настоящий момент. День был прекрасен, дорога хороша, а проблемы, которые ждали меня дома, были еще далеко. И действительно, моя тоска по Шуту сегодня не отличалась от тоски в любой другой день, что я провел без него. Значит, он отправлял послания Джофрон, а не мне? Вероятно, это длилось много лет. Теперь я знал об этом. Это было единственное отличие.
Я пытался убедить себя, что этот маленький факт не имеет никакого значения, когда услышал стук копыт по дороге позади меня. Кто-то галопом ехал на лошади. Возможно, курьер. Ну, дорога достаточно широка, чтобы он проехал мимо меня без особых усилий. Тем не менее я натянул поводья, уводя лошадь в сторону, и оглянулся.
Черный конь. Всадник. И через три шага я понял, что это Неттл на своей кобыле Инки. Я думал, что она поехала с другими, а потом решил, что она, должно быть, торопится догнать их после задержки по каким-то причинам. Я остановил лошадь и ждал, когда она пронесется мимо.
Но как только она увидела, что я остановился, она тоже придержала лошадь, и к тому времени, как достигла меня, Инки уже шла рысью.
— Хо! — прикрикнула на нее Неттл, и Инки аккуратно встала рядом с нами.
— Я думала, ты собирался остаться еще на одну ночь, а потом, когда поняла, что ты уехал, мне пришлось постараться, чтобы догнать тебя, — объявила она, задыхаясь.
— Почему ты не с Дьютифулом? Где твоя охрана?
Она посмотрела на меня.
— Я сказала Дьютифулу, что буду с тобой, и никакой другой охраны мне не надо. Они с Чейдом согласились.
— Почему?
Она пристально смотрела на меня.
— Ну, они знают о твоей признанной репутации очень умелого убийцы.
На мгновение я потерял дар речи. Они по-прежнему думают обо мне так, хотя это уже давно не правда? Я привел мысли в порядок.
— Нет, я имел в виду, почему ты решила поехать со мной? Не то чтобы я не рад тебя видеть, я просто удивлен, — добавил я, увидев, как ее взгляд потемнел. — Не думаю, что кто-нибудь заметил мое отсутствие.
Она наклонила голову.
— Ты бы заметил, если бы меня не оказалось в свите короля?
— Да, конечно!
— Все увидели, что ты тихо отстал. Несколько дней назад Дьютифул заметил, что ты кажешься более угрюмым, чем можно было ожидать от этой похоронной процессии, и предположил, что сейчас тебя лучше не оставлять одного. Кетриккен подтвердила его слова и добавила, что возможно, эта поездка пробудила твои старые воспоминания. Печальные воспоминания. И вот я здесь.
И в самом деле, она была здесь. Я почти разозлился за то, что она испортила мою прекрасную хандру. А потом понял, чем же я занимался. Я сердился, потому что Шут писал Джофрон, а не мне. И поэтому, как ребенок, я испытывал людей, которые любили меня, отдаляясь от них и наблюдая, пойдет ли кто за мной.
И она пошла. Трудно раздражаться в такой ситуации, и как же глупо, что смех Неттл меня очень уколол.
— Хотела бы я, чтобы ты смог увидеть сейчас выражение своего лица! — воскликнула она. — Брось. Неужели после всех этих лет так страшно, если у нас обоих, у тебя и меня, появится несколько дней и ночей для разговоров, без трагедий или мешающих мальчишек?
— Было бы хорошо, — согласился я, и мое настроение улучшилось.
И мы поехали домой.
Я никогда не путешествовал с такой беззаботностью. Я захватил немного припасов, решив, что на обратной дороге обойдусь без особых удобств. Неттл же выехала налегке, за исключением бумажника, полного серебряных. Первый раз, когда я предложил найти спокойное место для ночевки, она поднялась в стременах, огляделась, а затем указала на дым.
— Это слегка похоже на дом, а скорее всего — это деревня с гостиницей, впрочем, достаточно скромной. И это то самое место, где я намерена остановиться сегодня, а если там есть горячая ванна, она будет моей. И хорошая еда!
И она была права. Там оказалось все, что требовалось, и она выложила серебро за нас обоих, заметив:
— Чейд попросил проследить, чтобы ты не наказывал себя за глупость.
В течение нескольких мгновений я обдумывал ее слова, пытаясь понять, действительно ли они относились ко мне. Я был уверен, что нет, но не смог придумать оправдания. Она откашлялась.
— Поговорим о Нэде? Знаешь ли ты, что, несмотря на то, что он менестрель и бродит один, говорят, у него есть возлюбленная в Дараткипе, и он ей верен? Она ткачиха в городе.
Я не знал ни этой, ни многих других сплетен, которыми она поделилась со мной. Тот вечер Неттл провела со мной, хотя в гостинице было несколько других мелких аристократов. И еще долго после того, как гости разошли по комнатам, мы сидели у очага в большом зале. От нее я узнал, что политика Баккипа была терниста, запутанна и полна сплетен, как никогда. Она поссорилась с королем Дьютифулом, потому что опасалась за безопасность подростков-принцев, слишком часто уезжающих с матерью на Внешние острова. Он осмелился сказать ей, что это не ее дело, и она ответила, что если это будет его дело, то она не сможет выйти замуж, пока он раз за разом подвергает своих наследников опасности, а значит, она имеет право высказывать ему свои мысли. У королевы Эллианы недавно случился выкидыш: это была девочка, ребенок, о котором она так мечтала; ужасная потеря и плохая примета для ее материнского дома. Когда они поспешно покидали Баккип, было похоже, что Эллиана собирает принцев в очередное длительное путешествие на родину. Некоторые из герцогов начали возмущаться, что ребята слишком часто уезжают из дома. Король Дьютифул оказался между герцогами и королевой, и, по-видимому, не мог найти компромисса.
Когда я спросил про Риддла, Неттл сказала, что, когда они в последний раз виделись, с ним было все в порядке, а потом решительно сменила тему. Она, казалось, потеряла всякую надежду когда-нибудь получить от короля Дьютифула разрешение на брак, но я еще никогда не видел, чтобы она проявляла интерес к другому мужчине. Я страстно желал узнать, что творилось в ее сердце, и хотел, чтобы она доверяла мне больше, чем когда-то ее мать.
Вместо этого она перевела разговор на проблемы, назревающие на границе.
Драконы летают в Чалседе, охотясь, где им заблагорассудится, и уже начинают пересекать границу и опустошать стада в Шоке и даже в Фарроу. Народ Шести Герцогств ждет, когда королевская группа Скилла прогонит их, или, по крайней мере, начнет с ними переговоры. Но понятия дипломатии и компромисса были смешны для драконов. Если они вообще могли смеяться, в чем мы с Неттл сомневались.
Мы обдумывали, можно ли договориться с драконами, и какими были бы последствия убийства дракона, и если платить дань драконам с убойных стад, было бы это трусостью или просто практичностью.
Некоторые из ее новостей касались не политики, а семьи. Недавно в Баккип приезжали Свифт и Уэб. Птица-партнер Свифта была здоровой и сильной. Но чайке Уэба было так плохо, что он снял в городе комнату, окна которой выходили на реку. Чаще всего птица сидела на подоконнике; он кормил ее, потому что теперь она летает очень плохо. Конец недалек, и они оба ждали его. В то время как сама Неттл не обладала Уитом, через меня и брата Свифта она понимала, что значит потерять животное-партнера.
Но мы не только сплетничали. Мы говорили о еде, наслаждались музыкой и старыми любимыми балладами. Она рассказывала мне истории из своего детства, в основном про то, как они с братьями проказничали. В свою очередь, я говорил о моем детстве в Баккипе и о том, чем отличались город и замок тех времен. Мы часто вспоминали Баррича.
В наш последний вечер, прежде чем мы покинули Речную дорогу и вышли на узкую тропу к Ивовому лесу, она спросила меня о лорде Голдене. Действительно ли когда-то он был шутом короля Шрюда? Да, был. И он, и я были… очень близки?
— Неттл — сказал я. Она ехала, глядя прямо перед собой. Я подождал, пока она не повернулась, чтобы посмотреть на меня. Ее загорелые щеки были краснее обычного. — Я любил этого человека, как я не любил никого другого. Я не говорю, я любил его больше, чем люблю свою мать. Эта любовь была иной. Но если ты слышала что-то непристойное о нашей связи, то знай — это неправда. Мы никогда не были друг с другом. То, что у нас было, выходило за эти рамки.
Она не подняла глаз, но кивнула.
— И что с ним стало? — мягко спросила она.
— Я не знаю. Он оставил Баккип, когда я все еще блуждал в камнях. Больше я никогда ничего о нем не слышал.
Думаю, что мой голос сказал ей гораздо больше, чем слова.
— Мне очень жаль, папа, — сказала она тихо.
Знала ли она, что впервые оказала мне честь, назвав папой? Я очень долго молчал, наслаждаясь моментом. А потом мы поднялись на холм, и деревня, обнимающая нежную речную долину, открылась перед нами. Мы достигнем Ивового леса еще до наступления вечера. Я понял, что жалею о таком скором окончании нашего совместного путешествия. Более того, я боялся, что она начнет думать о матери и о том, как далеко зашла ее болезнь.
Впрочем, поначалу прием оказался теплым. Когда мы приехали, Молли горячо меня обняла, а затем восторженно повернулась к своей старшей дочери. Она не ожидала, что я вернусь так быстро, и совершенно не думала увидеть Неттл. Мы прибыли после полудня и оба очень проголодались. Мы втроем пошли на кухню, где весело перепугали слуг, устроив набег на кладовую. Для обычного пира нам требовался хлеб, колбаса и пиво, и мы не стали ждать, пока нам приготовят что-нибудь посложнее. Когда кухарка Натмег заупрямилась и погнала нас из своей кухни, мы устроили посиделки на одном конце огромного обеденного стола. Мы рассказали Молли о нашем путешествии, простой, но трогательной церемонии, которая предшествовала погребению короля, и о решении Кетриккен остаться на некоторое время в горах. И так как от любой поездки, независимо от ее важности, бывают смешные моменты, мы болтали и смеялись.
У Молли тоже было, чем поделиться. Нескольким козам удалось пробраться в виноградник и повредить много старых лоз. Их подлечили, но в этом году урожая с той части сада будет невелик. Произошло несколько крупных нашествий диких свиней на покосы; самый большой урон они нанесли, растоптав и раскидав сено так, что его почти невозможно собрать. Лозум привел собак из деревни и пошел искать стадо. Он убил большого кабана, а один из его псов был разорван во время охоты. Я вздохнул про себя. Я был уверен, что это станет одной из первых проблем, которые мне придется решать. Я никогда не любил охоту на кабанов, но надо что-то делать. А Тальман снова начнет просить завести собственную свору гончих.
И каким-то образом, пока я молча обдумывал кабанов, собак и охоту, тема сменилась и Молли, дергая меня за рукав, спросила:
— Разве ты не хочешь увидеть, что мы сделали?
— Конечно, хочу, — ответил я и поднялся от жалких остатков нашего случайного пиршества, чтобы следовать за женой и дочерью.
Мое сердце упало, когда я понял, что она ведет нас к своей детской. Неттл посмотрел на меня через плечо, но я сохранил невозмутимость. Неттл не видела эту комнату с тех пор, как Молли занялась ею. И когда она открыла дверь, я понял, что тоже многое пропустил.
Первоначально комната предназначалась для приема важных гостей. В мое отсутствие она превратилась в тщательно обставленное, почти до роскоши богатое место, где беременная женщина могла ждать будущего ребенка.
Колыбель из мягкого дуба в центре была хитро устроена так, чтобы, при нажатии на рычаг она аккуратно укачивала ребенка. С изголовья смотрел вырезанный олень Видящих. Думаю, эту колыбель сделали для леди Пейшенс в ее первые дни в Ивовом Лесу, когда она еще надеялась зачать ребенка. Пустая, она ждала долгие десятилетия. Теперь в нее была уложена мягкая перина, а сверху ее прикрыли кружевом, чтобы насекомые не смогли кусать малыша. Невысокий диванчик хвастался толстыми подушками, в которых мать, откинувшись, может кормить ребенка. Под ногами лежали тяжелые ковры. Высокие окна выходили в осенний сад, окутанный первыми опавшими листьями. Толстое стекло было занавешено сначала тюлью, потом полупрозрачным шелком и, наконец, плотной шторой, которая позволит укрыться от яркого солнечного света или холода. Вокруг лампы Молли тоже расставила окрашенные стекла, чтобы приглушить свет. В широком очаге, за причудливой ширмой с изящными железными цветами и пчелами, танцевал небольшой огонь.
Она улыбнулась нашему изумлению.
— Разве это не прекрасно? — спросила она тихо.
— Это… превосходно. Такая мирная комната, — выдавила из себя Неттл.
А я онемел. Я старался не думать о фантазиях Молли, и теперь оказался в самом их центре. Глупые желания, подумал я, подавляя рычание, рвущееся, как огонь сквозь обугленные ветки. Ребенок. Как сладко было бы, если бы здесь был наш ребенок, здесь, где я мог бы наблюдать, как он растет, а Молли снова бы стала матерью! Я притворно кашлянул и потер лицо. Я подошел к лампе и стал рассматривать украшенное цветами стекло с вниманием, которого оно явно не заслуживало.
Молли, прогуливаясь, разговаривала с Неттл.
— Когда был жива Пейшенс, она показала мне эту колыбель. Она лежала на чердаке. Ее сделали в те годы, когда она с Чивэлом жили здесь и мечтали о ребенке. Все эти годы колыбель ждала. Для меня она оказалась слишком тяжелой, но я позвала Рэвела. И он установил ее здесь. Как только древесину отполировали, колыбелька стала такой прекрасной, что мы решили сделать комнату под стать ей.
— Ох, подойди сюда и просто погляди на эти сундуки. Рэвел нашел их на другом чердаке, но разве не удивительно, как совпадают их цвета и цвет колыбели? Он подумал, что, может быть, они сделаны из одного дуба, который вырос здесь, в Ивовом лесу. Тогда понятно, почему цвета такие похожие. А вот одеяла, некоторые из шерсти для зимних месяцев, а некоторые полегче, для весны. А в этом сундуке, ты удивишься, есть все для малыша. Я и не знала, как много я на самом деле сшила одежды, до тех пор, пока Рэвел не предложил поместить все это в одном месте. Конечно, там разные размеры. Я не настолько глупа, чтобы сделать всю одежду маленькой.
И так далее. Слова лились из Молли, будто долгие месяцы она жаждала возможности открыто поговорить о своих надеждах на ребенка. А Неттл смотрела на мать, улыбалась и кивала. Они сидели на диване, вытаскивали одежду из сундука, раскладывали и рассматривали ее. Я стоял и смотрел на них. Думаю, что на мгновение Неттл поддалась мечте своей матери. А может быть, подумалось мне, это тоска, которой они делились друг с другом: Молли — по ребенку, которого никогда не родит, а Неттл — по ребенку, которого ей запрещено рожать. Я видел, как Неттл взяла маленькое платьице, приложила его к груди и воскликнула:
— Такое крошечное! Я и забыла, какими бывают маленькие дети; прошло уже много лет с рождения Хирса.
— О, Хирс, он был почти самым большим из моих детей. Только Джаст был больше. Одежду, которую я делала для Хирса, он перерос за несколько месяцев.
— Я помню это! — воскликнула Неттл. — Его маленькие ножки болтались ниже рубашки, и только мы его укрывали, как он тут же скидывал все одеяла.
Чистая зависть душила меня. Они ушли, вернулись во времена, когда меня не было в их жизни, вернулись в уютный, шумный дом, полный детей. Я не упрекал Молли за брак с Барричем. Он был хорошим человеком для нее. Но их воспоминание об опыте, которого у меня никогда не было, кинжалом проворачивалось в моей груди. Я пристально следил за ними, снова изгнанный. А потом, будто поднялся занавес или открылась дверь, я понял, что изгнал себя сам. Я подошел и сел рядом с ними. Молли подняла из сундука крошечную пару башмачков, улыбнулась и предложила их мне. Я молча взял их. Они полностью поместились на моей ладони. Я пытался представить себе крошечную ножку, которой такая обувь впору, но так и не смог.
Я посмотрел на Молли. В уголках ее глаз и около рта собрались морщинки. Ее розовые, полные губы превратились в бледно-розовые дуги. Я вдруг увидел ее не как Молли, но как женщину пятидесяти с лишним лет. Ее пышные темные волосы поредели, и кое-где прожилками мелькала седина. Но она, склонив голову набок, смотрела на меня с надеждой и любовью. И я увидел что-то еще в ее глазах, что-то, чего там не было десять лет назад. Уверенность в моей любви. Настороженность, которой были окрашены наши отношения, исчезла, сведенная на нет за последнее десятилетие вместе. Она поняла, что я люблю ее, что я всегда ставлю ее на первое место. Наконец-то я заслужил ее доверие.
Я посмотрел вниз на маленькие пинетки в моей руке и просунул внутрь два пальца. Я поставил их на ладонь и станцевал ими пару шагов по своей руке. Она схватила мои пальцы, унимая, и стянула с них ботиночки.
— Очень скоро, — сказала она и наклонилась ко мне. Неттл смотрела на меня и такая благодарность светилась в ее глазах, что я чувствовал, будто выиграл битву, даже не зная, что сражался.
Я откашлялся и умудрился заговорить без хрипоты.
— Я хочу чашку горячего чая, — сказал я им, и Молли выпрямилась, воскликнув:
— Знаешь, мне тоже хочется чая!
И, несмотря на усталость от поездки, вторая половина дня прошла весело. Намного позже той же ночью мы разделили обед, соответствующий представлениям кухарки Натмег, и чуть-чуть бренди, которое превысило мои ожидания. Мы уединились в кабинете, где Неттл отказалась просмотреть мою учетную книгу, сказав, что и так уверена, что все в порядке. Она настаивала, что должна уехать завтра, в первой половине дня. Молли пыталась отговорить ее, но безрезультатно. Я чуть было не задремал в кресле у камина, когда Неттл тихо заговорила со своего углового дивана.
— Видеть это гораздо хуже, чем просто слышать, — она тяжело вздохнула. — Мы действительно ее теряем.
Я открыл глаза. Молли оставила нас, сказав, что хотела бы посмотреть, есть ли белый острый сыр в кладовке, которого ей внезапно захотелось. Она выразила свое желание, но, как всегда, не стала звонить слугам в столь поздний час. Она была любима слугами только потому, что удерживалась от необдуманных приказов.
Я поглядел на место, где только что сидела Молли. На подушках все еще хранился отпечаток ее тела, а в воздухе витал ее аромат. Я тихо сказал:
— Она медленно ускользает от меня. Сегодня еще не так плохо. Бывают дни, когда она так сосредоточена на этом «ребенке», что не может говорить ни о чем другом.
— Все, что она делает, кажется таким настоящим, — сказала Неттл, и в ее голосе смешались тоска и страх.
— Я знаю. Это тяжело. Я пытаюсь объяснить ей, что это невозможно. И в такие моменты я чувствую, что жесток к ней. Но сегодня, когда мы играли вдвоем… в этом чувствуется еще большая жестокость. Как будто я отказался от нее… — я пристально смотрел в огонь. — Мне пришлось просить служанок потакать ей. Я видел, как они закатывают глаза, когда она проходит мимо. Я сделал им выговор за такое поведение, но, думаю, это только…
В глазах Неттл замелькали злые искорки. Она выпрямилась.
— Меня не волнует, если моя мать не в своем уме! Они обязаны относиться к ней с уважением. Ты не имеешь права потакать им, «терпимо» ухмыляясь! Она — моя мать и твоя жена. Леди Молли!
— Я не уверен, что знаю, как с этим бороться, чтобы не сделать еще хуже, — признался я ей. — Молли всегда сама заботилась о ведении домашнего хозяйства. Если я вмешаюсь и начну наказывать слуг, она может обидеться, что я попираю ее авторитет. Да и что я им скажу? Мы оба знаем, что твоя мама не беременна! Как долго должен я приказывать им поддерживать этот обман? Когда все это закончится? С рождением воображаемого ребенка?
Неттл побледнела от моих слов. На мгновение ее лицо стало белым и пустым, как застывшие склоны горы под снегом. Затем она быстро спрятала его в ладонях. Я смотрел на бледный пробор в ее блестящих темных волосах. Она заговорила сквозь пальцы.
— Мы теряем ее. Дальше будет только хуже. Мы оба знаем это. Что ты будешь делать, когда она перестанет тебя узнавать? Когда она не сможет больше о себе позаботиться? Что с ней будет?
Она подняла голову. Беззвучные слезы блестели, скатываясь по ее щекам.
Я пересек комнату и взял ее руку.
— Клянусь тебе, я буду заботиться о ней. Всегда. Я буду любить ее. Всегда, — я собрал всю свою волю. — И лично поговорю со слугами. Скажу, что, независимо от того, как долго они работают здесь, если они дорожат своим местом, то должны относиться к леди Молли, как и положено относиться к хозяйке этого дома. Неважно, что они будут думать о ее просьбах.
Неттл фыркнула, высвободила свои руки из моих, и потерла лицо тыльной стороной запястья.
— Я знаю, что я уже не ребенок. Но как только я подумаю, что могу потерять ее…
Она не договорила, ее голос стих, и она не произнесла того, что мы оба знали. Она по-прежнему оплакивала Баррича, единственного настоящего отца в ее жизни. Она не хочет потерять мать, и даже хуже: она боялась момента, когда Молли перестанет ее узнавать.
— Я буду заботиться о ней, — снова пообещал я. И о тебе,  продумал про себя. Но сомневался, позволит ли она мне это когда-нибудь. — Даже если это означает, что мне придется делать вид, что я верю в ее беременность. Хоть я и чувствую себя лжецом. Сегодня… — я запнулся, чувство вины поднялось во мне. — Я вел себя, будто Молли действительно беременна, потакая ей, как капризному ребенку. Или сумасшедшей.
— Ты был добр к ней, — тихо сказала Неттл. — Я знаю свою мать. Ты не сможешь убедить ее отказаться от этого заблуждения. Ее разум расстроен. Ты можешь…
С крепким стуком Молли поставила поднос на стол. Мы оба виновато подскочили. Молли посмотрела на меня, ее глаза почернели. Она сжала губы, и сначала я подумал, что она опять не обратит внимания на наши слова. Но Неттл была права. Она твердо стояла на своем и говорила прямо.
— Вы оба думаете, что я сошла с ума. Ну, на самом деле, это понятно. Но я скажу вам откровенно, что я чувствую ребенка, а моя грудь наполняется молоком. Уже близко то время, когда вы оба будете извиняться передо мной.
Мы с Неттл, пойманные за тайными переживаниями, сидели, онемев. Неттл ничего не смогла ответить матери. Молли повернулась и вышла из комнаты. Мы виновато смотрели друг на друга, но ни один из нас не пошел за ней. Вместо этого мы поспешили разойтись по кроватям. По дороге домой я мечтал о приятной встрече с женой и о ночи, проведенной вместе. Однако Молли осталась на диване в детской, а я в одиночестве пошел в нашу спальню. Она показалась мне холодной и пустой.
Уже на следующий день Неттл уехала, еще до полудня, чтобы вернуться в замок Баккип. Она сказала, что слишком надолго оставила своих учеников, которые забросят работу без нее. Я не сомневался в ее словах, но не верил, что это было главной причиной ее отъезда. Молли обняла ее на прощание, и посторонний, возможно, подумал бы, что между и матерью и дочерью все хорошо. Но Молли не упоминала про ребенка с тех пор, как оставила нас накануне вечером, и не просила Неттл вернуться к родам.
А в последующие дни она больше не говорила о своем вымышленном ребенке со мной. Мы вместе завтракали, обсуждали вопросы, связанные с поместьем, а за ужином говорили о прошедшем дне. И спали раздельно. Или, как в моем случае, не спали. В эти ночные часы я сделал переводов для Чейда больше, чем в предыдущие шесть месяцев.
Через десять дней после того случая, в один поздний вечер, я осмелился зайти в ее детскую. Дверь была закрыта. Несколько долгих мгновений я стоял перед ней прежде, чем решил, что должен постучать, а не уйти прочь. Я тихо постучал, подождал, а затем постучал сильнее.
— Кто это? — голос Молли звучал удивленно.
— Это я, — я приоткрыл дверь. — Я могу войти?
— Никогда тебе не запрещала, — раздраженно ответила она.
Слова жалили, и все же улыбка задрожала на моем лице. Я слегка отвернулся от нее, чтобы она не заметила. Это была Молли Красные Юбки, которую я знал.
— Это правда, — сказал я тихо. — Но я знаю, что задел тебя, сделал больно, и если тебе не хотелось видеть меня, я решил, что не должен навязываться.
— Навязываться, — тихо повторила она. — Фитц, ты уверен, что это не ты избегаешь меня? Сколько лет я просыпалась ночью, а с твоей стороны кровати было холодно и пусто. Ты выскальзывал из нашей кровати глухой ночью, чтобы спрятаться в своей комнате с пыльными свитками и строчить, пока все пальцы не будут в чернилах.
Я склонил голову, соглашаясь. Я и не подозревал, что она знает о тех временах. Было соблазнительно считать, что она оставила нашу кровать из-за этой детской. Я проглотил все колкости. Сейчас не лучшее время для битвы. Я вошел в ее дверь и почувствовал себя волком, впервые оказавшимся в доме. Я не был уверен, где мне встать и мог ли я сесть. Она вздохнула, и приподнялась на диване, где лежала. Она была в ночной рубашке, но сдвинула незаконченную вышивку, освобождая место для меня.
— Наверное, я тратил слишком много времени на переводы, — извинился я и сел рядом с ней. Я ощутил ее запах и вдруг сказал: — Всякий раз, когда я чую тебя, мне хочется тебя поцеловать.
Она посмотрела на меня с удивлением, усмехнулась и печально сказала:
— В последнее время я сомневалась, что ты вообще хочешь быть рядом со мной и дальше. Старой и морщинистой, а теперь еще и сумасшедшей…
Я сжал ее в объятиях прежде, чем она договорила. Я целовал ее макушку, щеки и губы.
— Я всегда хочу целовать тебя, — сказал я ей в волосы.
— Ты не веришь, что я беременна.
Я не отпустил ее.
— Ты два года говоришь мне о своей беременности. Что я должен думать, Молли?
— Я сама этого не понимаю, — сказала она. — Но все, что я могу сказать в оправдание, что, должно быть, я ошиблась с самого начала. Я думала, что беременна до того, как беременность наступила. Может быть, я знала, что это произойдет, — она положила голову на мое плечо. — Мне так было трудно, когда ты уезжал на несколько дней кряду. Я знаю, что служанки хихикают за моей спиной. Они так мало знают о нас. Думают, что стыдно такому молодому и крепкому человеку, как ты, жениться на старухе вроде меня. Они разносят слухи, что ты женился из-за денег и положения! Заставляют меня чувствовать себя старой дурой. Кто мне нужен, кто понимает, кто мы такие на самом деле и что значим друг для друга? Только ты. И когда ты отказываешься от меня, когда ты выставляешь меня такой же глупой, как и они, то… О, Фитц, я знаю, как трудно тебе поверить в это. Но я верила в гораздо более сложные вещи ради тебя, и мне было достаточно одного твоего слова.
Я чувствовал, будто весь мир замер вокруг меня. Да. Это правда. Я никогда не думал обо всем с такой точки зрения. Я наклонил голову и поцеловал ее соленую от слез щеку.
— Ты беременна, — я вздохнул. — Я верю, Молли.
Она подавилась смехом.
— О, Фитц. Пожалуйста. Нет, ты не веришь. Но я попрошу тебя сделать вид, что веришь. Только когда мы здесь, вместе. И в свою очередь, когда я не нахожусь в этой комнате, я буду притворяться, что не беременна, так хорошо, как смогу, — она покачала головой, ее волосы потерлись о мою щеку. — Я уверена, так будет намного легче для слуг. За исключением Рэвела. Наш дворецкий выглядел совершенно счастливым, помогая мне обустраивать это гнездышко.
Я подумал о Рэвеле, высоком, почти отталкивающем своей худобой, всегда серьезном и учтивым со мной.
— На самом деле? — это казалось невероятным.
— О да! Это он нашел ширмы с анютиными глазками и почистил их даже прежде, чем сообщил мне. В один прекрасный день я пришла сюда, а они уже стоят вокруг колыбели. И кружева над ним, от насекомых.
Анютины глазки. От Пейшенс я знал, что их иногда называют «спокойствие души». Я обязан Рэвелу.
Она встала, освобождаясь из моих рук. Она отошла от меня, и я посмотрел на нее. Длинная ночная рубашка слегка распахнулась, а у Молли всегда была красивая фигура. Она пошла к очагу, и я увидел, что там стоит поднос с чайными приборами. Я изучал ее профиль. Сейчас она выглядела немного иначе, чем пять лет назад. Конечно, если бы она была беременна, я бы заметил. Я оценил выпуклость ее живота, широкие бедра и большую грудь, и вдруг совершенно позабыл про каких-либо детей.
Она посмотрела на меня, с чайником в руках, спрашивая: «Хочешь?», но встретила мой взгляд. Ее глаза медленно расширились, и порочная улыбка тронула ее губы. Эта улыбка была достойна обнаженной девушки с короной из остролиста.
— О, безусловно хочу, — ответил я.
Когда я поднялся и пошел к ней, она двинулась мне навстречу. Мы были нежны и неторопливы друг с другом, и в ту ночь мы оба спали в ее постели в детской.
На следующий день в Ивовый лес пришла зима, с мокрым снегом, который сбил оставшиеся листья на березах и выпрямил их изящные белые ветви. Тишина, которую всегда приносит первый снегопад, мантией осела над землей. В усадьбе вдруг появилось время и для горящих дров, и для горячего супа, и для свежего хлеба в полдень.
Я вернулся в кабинет, и ярко горело лимонное дерево в камине, когда в дверь постучали.
— Да, — отозвался я, отрываясь от письма от Уэба.
Дверь медленно открылась, и вошел Рэвел. Его узкая куртка обтягивала широкие плечи и тонкую талию. Он всегда был безупречно одет, а его манеры всегда были совершенны. На десяток лет моложе меня, он держался так, что я чувствовал себя мальчишкой с грязными руками и в заляпанной тунике, когда он смотрел на меня сверху вниз.
— Вы посылали за мной, арендатор Баджерлок?
— Посылал, — я отложил письмо Уэба в сторону. — Я хотел бы поговорить с вами о комнате леди Молли. Ширмы с анютиными глазками…
Ожидание моего недовольства мелькало в его глазах. Он выпрямился во весь рост и посмотрел на меня с достоинством, которое всегда излучает действительно хороший дворецкий.
— Сэр, как вам угодно. Ширмы лежали без дела лет десять, и все же они восхитительны и достойны этой комнаты. Я знаю, что действовал без непосредственного разрешения, но леди Молли выглядела… подавленной в последнее время. Перед отъездом вы приказали мне позаботиться о ее нуждах. Я это сделал. Что касается колыбели, я наткнулся на леди, сидящую на верху лестницы, запыхавшуюся и заплаканную. Это тяжелая колыбель, сэр, и все же ей удалось далеко ее передвинуть. Мне было стыдно, что она не пришла ко мне и просто не сказала, чтобы я это сделал. А с ширмами — я пытался угадать, что ей захочется. Она всегда была добра ко мне.
Он замолчал. Очевидно, он чувствовал больше, чем мог рассказать такому бестолковому и черствому человеку, каким я, несомненно, был. Я встретил его взгляд, а затем тихо заговорил.
— Как и ко мне. Я благодарен за вашу службу ей и поместью. Спасибо.
Я позвал его, чтобы сказать, что решил удвоить его жалование. Этот шаг, до сих пор казавшийся правильным, внезапно стал выглядеть продажным. Он делал это не за деньги. Он ответил на добро добром. Пусть он узнает о нашей щедрости в день выплаты жалования. Тогда сам все поймет. Но деньги не имели большого значения для этого человека.
— Вы отличный дворецкий, Рэвел, и мы высоко вас ценим. Я хочу убедиться, что вы это знаете.
Он слегка наклонил голову. Это был не поклон, но согласие.
— Теперь я это знаю, сэр.
— Спасибо, Рэвел.
— Всегда к вашим услугам, сэр.
И он вышел из комнаты так же тихо, как и входил.
Зима завладела Ивовым лесом. Дни становились все короче, снег не прекращался, а ночи стали темными и морозными. Мы с Молли заключили перемирие и оба старались сохранить его. Это делало жизнь проще. Я действительно думаю, что мир — это то, чего мы больше всего желали. Большинство ранних вечеров я проводил в комнате, о которой привык думать, как о кабинете Молли. Она, как правило, там и засыпала. Я хорошенько ее укрывал и уползал в свое неустроенное логово и к своей работе. Так же было и тем поздним вечером, почти в середине зимы. Чейд прислал мне очень любопытный набор свитков, на языке, близком к языку Внешних островов. В них было три иллюстрации, и, похоже, на них были изображены стоящие камни с мелкими значками по краям, которые можно было принять за глифы. Это была своего рода головоломка, и я боялся, что у меня нет ключа к ее разгадке, и все же не мог оставить ее в покое. Я работал со свитками, страница за страницей, делая копии выцветших иллюстраций, подставляя слова, которые мог бы перевести, и оставляя место для остальных. Я пытался получить общее представление о содержании свитка, но был крайне озадачен несомненным использованием слова «каша» в его названии.
Было поздно, и я считал, что, кроме меня, все уже спят. На улице густо валил мокрый снег, и я задернул пыльные шторы. Когда дул ветер, мокрый снег шлепал по стеклу. Я лениво размышлял, будет ли идти снег до утра и подморозит ли он виноградные лозы. Внезапно Уит встряхнул меня, я огляделся, а через мгновение дверь приоткрылась. Из-за нее выглянула Молли.
— Что такое? — спросил я. Из-за внезапной тревоги мой вопрос прозвучал резче, чем хотелось. Я не мог вспомнить, когда в последний раз она навещала меня здесь.
Она вцепилась в дверной косяк. Мгновение она молчала, и я испугался, что обидел ее. Потом она заговорила, почти не дыша.
— Я здесь, чтобы сдержать обещание.
— Что?
— Я не могу больше притворяться, что не беременна. Фитц, я рожаю. Ребенок родится сегодня ночью.
Легкая улыбка просочилась сквозь ее стиснутые зубы. Через мгновение она глубоко вдохнула.
Я озадаченно смотрел на нее.
— Я знаю точно, — ответила она на мой невысказанный вопрос. — Я почувствовала первые схватки несколько часов назад. Я ждала, пока они не станут сильнее и чаще, чтобы узнать наверняка. Ребенок готов родиться, Фитц.
Она ждала.
— Может, ты чем-то отравилась? — спросил я. — Соус к баранине в обед, показался мне слишком острым, и может быть…
— Я не больна. И я не ужинала, если ты не заметил. Я рожаю. Благословение Эде, Фитц, у меня было семь детей, которые родились живыми, и два выкидыша. Тебе не кажется, что я точно знаю, что чувствую сейчас?
Я медленно встал. Ее лицо блестело от пота. Лихорадка, усугубляющая ее безумие?
— Я пошлю за Тавией. Она может пойти к целителю, а я пока помогу тебе лечь.
— Нет, — резко ответила она, — я не больна. Так что целитель мне не нужен. И акушерка не придет. И она, и Тавия, и ты — вы все думаете, что я сумасшедшая.
Она вздохнула, замерла, закрыла глаза, сложила губы, ее костяшки, сжимающие дверной косяк, побелели. После долгой паузы она заговорила.
— Я могу сделать это одна. Баррич всегда помогал мне с родами, но я могу все сделать одна, если это необходимо.
Хотела ли она уязвить меня настолько глубоко, как у нее это вышло?
— Позволь мне помочь тебе в твоей детской, — сказал я.
Я почти ожидал, что она ударит меня, когда я возьму ее руку, но она лишь тяжело на меня налегла. Мы медленно шли по темным залам, останавливаясь три раза, и я уже думал, что, возможно, придется взять ее на руки. С ней определенно происходило что-то неправильное. Волк во мне, так долго молчавший, был встревожен ее запахом.
— Тебя вырвало? — спросил я ее. — У тебя жар?
Она не ответила ни на один вопрос.
До ее комнаты мы добирались целую вечность. Внутри уже пылал камин и было душно. Когда она села на низкий диван и застонала от судороги, скрутившей ее, я спокойно сказал:
— Я могу принести тебе чай, который может очистить тебя. Я действительно думаю…
— Я пытаюсь родить твоего ребенка. Если не можешь помочь, то оставь меня, — сказала она свирепо.
Я не выдержал. Я поднялся со своего места рядом с ней, повернулся и отошел к двери. Там я остановился. Я никогда не узнаю, почему. Может быть, почувствовал, что лучше войти в ее безумие, чем позволить ей уйти одной. Или, возможно, что присоединиться к ней лучше, чем оставаться в рациональном мире без нее. Я изменил свой голос, позволив моей любви прозвучать в нем.
— Молли, скажи, что тебе необходимо. Я никогда не делал этого. Что я должен принести, что я должен делать? Должен ли я позвать женщин, чтобы они ухаживали за тобой?
Ее мышцы напряглись после моего вопроса; прошло несколько мгновений, прежде чем она ответила:
— Нет. Мне никто не нужен. Они будут только хихикать и ухмыляться над глупой старухой. Так что мне нужен только ты. Если найдешь в себе силы поверить мне. По крайней мере, в этой комнате, Фитц, сдержи свое слово. Притворись, что веришь мне, — у нее снова перехватило дыхание, и она наклонилась вперед. Через какое-то время она сказала: — Принеси таз с горячей водой, чтобы выкупать младенца после рождения. И чистую ткань, вытереть его. Немного бечевки, чтобы перетянуть пуповину. Кувшин холодной воды и чашку для меня.
Потом ее снова скрутило, она протяжно и низко застонала.
И я пошел. На кухне я налил в кувшин горячей воды из чайника, всегда кипевшего у очага. Вокруг меня был уютный знакомый беспорядок ночной кухни. Огонь бормотал сам с собой, в глиняных горшках поднималось тесто для завтрашнего хлеба, у задней стенки очага кастрюля коричневого говяжьего бульона источала ароматный запах. Я нашел таз и наполнил большую кружку холодной водой, взял чистую ткань из стопки, нашел большой поднос и сгрузил все на него. Я долго стоял, вдыхая спокойствие, благоразумие организованной кухни в эти тихие мгновения.
— О, Молли, — сказал я молчаливым стенам.
Потом я собрал все свое мужество, будто вытягивал тяжелый клинок, взял поднос, сблансировал его, и отправился по тихим залам Ивового леса.
Я толкнул плечом незапертую дверь, поставил поднос на стол и подошел к дивану у камина. В комнате пахло по том. Молли молчала, опустив голову на грудь. После всего этого она уснула, сидя перед огнем?
Она сидела, широко расставив ноги, на краю дивана, ее ночная рубашка задралась до бедер. Ее руки лежали между колен и крошечный младенец, каких я никогда не видывал, отдыхал в них. Я пошатнулся, чуть не упал, а затем рухнул на колени, не отводя взгляда. Такое маленькое существо, в белых и красных прожилках. Глаза ребенка были открыты. Мой голос задрожал, когда я спросил:
— Это ребенок?
Она подняла глаза и посмотрела на меня с высоты своих лет. Глупый, любимый мужчина . Даже в таком истощении, она улыбнулась мне. Триумф в этом взгляде и любви я не заслужил. Ни одного упрека в моих сомнениях. Она тихо проговорила.
— Да. Она — наш ребенок.
Наконец-то. Крошечная темно-красная малютка с бледной толстой пуповиной, тянущейся от ее животика к последу на полу у ног Молли.
Я задыхался, но попытался взять себя в руки. Чистая радость столкнулась с глубоким стыдом. Я сомневался в ней. Я не достоин этого чуда. Несомненно, жизнь накажет меня. Мой голос звучал по-детски, как мне казалось, когда я спросил:
— Она живая?
Голос Молли звучал опустошенно.
— Да, но она такая маленькая. Вполовину меньше амбарной кошки! О, Фитц, как это может быть? Такая долгая беременность и такой маленький ребенок, — она слабо вздохнула, деловито удерживая слезы. — Принеси мне таз с теплой водой и мягкие полотенца. И что-нибудь, чтобы отрезать пуповину.
— Сейчас!
Я принес все требуемое и сложил к ее ногам. Малышка все еще отдыхала на руках матери, глядя на нее. Молли провела пальцем по маленькому ротику ребенка, погладила ее по щеке.
— Ты такая спокойная, — сказала она, и ее пальцы двинулись к груди малышки. Я видел, как она прижала их и почувствовала биение сердца. Молли посмотрела на меня.
— Как птичье сердечко.
Малышка слегка пошевелилась и глубоко вздохнула. Вдруг она вздрогнула, и Молли прижала ее к груди. Она посмотрела в ее личико и прошептала:
— Такая крошечная. Мы ждали тебя так долго, мы ждали годы. А теперь ты пришла, и я сомневаюсь, что ты задержишься хоть на денек.
Я хотел бы успокоить ее, но знал, что она права. Руки Молли начали дрожать от усталости. Тем не менее она сама связала и обрезала пуповину. Она наклонилась, чтобы проверить, теплая ли вода, а затем опустила ребенка в таз. Руками аккуратно смысла всю кровь. Крошечный череп был покрыт пушистыми светлыми волосиками.
— У нее голубые глаза!
— Все дети рождаются с голубыми глазами. Они изменятся.
Молли подняла ребенка так легко и ловко, что я позавидовал, перенесла ее в полотенце на мягкое белое одеяло и запеленала в аккуратный сверток, гладкий, как кокон мотылька. Молли посмотрела на меня и покачала головой на мое немое удивление.
— Возьми ее, пожалуйста. Мне нужно прийти в себя.
— Я могу уронить ее! — я был в ужасе.
Серьезный взгляд Молли встретился с моим.
— Возьми ее. Не выпускай. Я не знаю, как долго она будет с нами. Подержи ее, пока есть возможность. Если она оставит нас, мы проводим ее вместе, не бросим одинокой в колыбели.
От ее слов по моим щекам потекли слезы. Но я повиновался, теперь совершенно кроткий, осознав, насколько я был не прав. Я придвинулся к спинке дивана, сел, держа на руках мою маленькую дочь, и посмотрел ей в лицо. Ее голубые глаза решительно встретились с моими. Она не плакала, как, я считал, делают все новорожденные. Она была совершенно спокойна. И очень тиха.
Я встретил ее взгляд; она посмотрела на меня, как будто знала ответ на каждую загадку. Я наклонился ближе, вдохнул ее запах, и волк во мне высоко подпрыгнул. Моя.  Внезапно она стала моей во всех смыслах. Мой детеныш, которого надо защитить. Моя. С этого момента я бы скорее умер, чем позволил бы причинить ей вред. Моя. Уит сказал мне, что это маленькая искра жизни разгорится сильнее. Такая крошка, но она никогда не будет жертвой.
Я взглянул на Молли. Она умывалась. Я приставил указательный палец ко лбу моего ребенка и очень осторожно протянул к ней Скилл. Я не был уверен в правильности того, что делаю, но отбросил все угрызения совести по этому поводу. Она была слишком мала, чтобы спрашивать ее разрешения. Я точно знал, чего хотел. Если бы я увидел, что с ребенком что-то не так, какой-нибудь физический изъян, я хотел бы сделать все, что в моих силах, чтобы исправить это, даже если это потребует предела моих способностей и использует все ее небольшие запасы прочности. Ребенок был спокоен, ее глубокие голубые глаза рассматривали меня, пока я исследовал ее. Такое маленькое тело. Я почувствовал, как ее сердце качает кровь, как в легкие входит воздух. Она была маленькая, но если что-то в ней было неправильное, я не смог этого найти. Она слабо изогнулась, сморщила крошечный ротик, будто собираясь заплакать, но я не отступал.
Тень упала между нами. Я виновато посмотрел. Молли стояла над нами в чистом мягком халате, уже готовая забрать ребенка. Я отдал ее и сказал спокойно:
— Она идеальна, Молли. И внутри, и снаружи.
Малышка устроилась в ее руках, явно отдыхая. Может она сердилась на такое прощупывание Скиллом? Я посмотрел в сторону, стыдясь своего невежества, и спросил:
— Она правда слишком маленькая для новорожденной?
Ее слова поразили меня, как стрелы.
— Любовь моя, я никогда не видела, чтобы такой крошечный младенец прожил больше часа.
Молли раскрыла одеяло и стала рассматривать ее. Она развернула крошечную ручку и разглядела ее пальчики, погладила небольшую головку, а затем рассмотрела маленькие красные ноги. Она пересчитала ее пальчики.
— Но, может быть… она не недоношенная, это точно! И все у нее на месте, даже волосы, хотя они такие белые, что и не разглядишь. Все мои дети были темные. Даже Неттл.
Последнее она добавила, как будто ей потребовалось напомнить мне, что именно я был отцом ее первой дочери, даже если не видел ее новорожденной и не наблюдал, как она растет. Я не нуждался в этом напоминании. Я кивнул и потянулся, чтобы коснуться кулачка ребенка. Она прижала его к груди и закрыла глаза.
— Моя мать была из Горного королевства, — спокойно сказал я. — И она, и бабушка были светловолосые и голубоглазые. Как и многие в тех краях. Может быть, я передал это нашему ребенку.
Молли удивилась. Наверное, потому что я очень редко говорил о матери, которая бросила меня, когда я был маленьким. Я больше не отказывал себе в этих воспоминаниях. У нее были светлые волосы, заплетенные в одну длинную косу. Голубые глаза, высокие скулы и узкий подбородок. И ни одного кольца на пальцах. Она дала мне имя Кеппет. Когда я думал о том далеком детстве в горах, оно казалось больше сказкой, которую я слышал когда-то, чем моим прошлым.
Молли оборвала мои блуждающие мысли.
— Ты говоришь, она идеальна, «внутри и снаружи». Ты использовал Скилл, чтобы это узнать?
Я виновато посмотрел на нее, зная, как непросто она относится к магии. Я опустил глаза и признался:
— Не только Скилл, но и Уит, который сказал мне, что у нас есть очень маленький, но очень здоровый малыш, любовь моя. Уит говорит мне, что искра жизни в ней сильная и яркая. Крошечная, но она есть, и я не вижу причин, почему она не сможет жить и процветать. И расти.
Свет зажегся на лице Молли, будто я подарил ей невероятное сокровище. Я наклонился и потрогал щечку младенца. Меня поразило, как, повернув лицо к моему пальцу, она сморщила губки.
— Она голодна, — сказала Молли и довольно рассмеялась, слабо, но с благодарностью. Она устроилась в кресле, распахнула халат и начала кормить ребенка. Я смотрел на то, что никогда не видел прежде, со слезами на глазах. Я подошел, опустился на колени рядом с ними и осторожно обнял жену, рассматривая сосущего грудь ребенка.
— Я был таким идиотом, — сказал я. — Я должен был тебе поверить с самого начала.
— Да, должен был, — согласилась она, а потом заверила меня: — Ничего страшного.
И прижалась к моим рукам. И эта ссора осталась в прошлом.

Глава шестая
Секретный ребенок

Голод по Скиллу не проходит, независимо от возраста или частоты его использования. Любопытство рядится в одежды оправданного желания мудрости и увеличивает искушение. Только дисциплина может держать этот голод в узде. Поэтому лучше всего, если члены группы держатся вместе на протяжении всей своей жизни, чтобы помогать друг другу правильно использовать Скилл. Важно также, чтобы члены группы наблюдали за учениками, а мастера следили и за учениками, и за всей группой. Одиночкам же необходимо быть крайне бдительными. Они часто выказывают свой авантюрный и высокомерный характер, который и мешает им объединиться в группу. Крайне важно, чтобы мастер Скилла пристально следил за каждым Одиночкой. Если Одиночка становится скрытным и излишне замкнутым в привычках, может возникнуть необходимость созвать всех мастеров Скилла и обсудить ограничение его силы, чтобы не дать ему возможности потерять контроль и причинить вред себе и другим.
Но кто должен следить за пастухом?
Этот вопрос затрагивает сложную проблему. Только сам мастер Скилла, с его высоким уровнем знаний, может организовать себя. Вот почему на это место никого нельзя назначать по политическим мотивам, оно не должно быть подарком или честью. Только самый знающий, самый сильный и самый строгий к себе человек может занять его. Когда мы собрались, чтобы обсудить злоупотребление Скиллом, ужасающий ущерб, нанесенный деревне Каушелл, и проступок мастера Клэрити, мы должны были противостоять тому, что политизация этого титула сделала со всеми нами. Неосторожный мастер Клэрити, увлекшись мечтами и попавший под влияние идей, решил судьбу тех, кого он считал злом, наделил их своим «добром», удачливостью в торговле и браке в этой небольшой общине, в опрометчивой попытке «создать гармоничный город, где ревность, зависть и непомерное честолюбие были приглушены на благо всех». Тем не менее мы все стали свидетелями того, что эта благородная цель на самом деле сотворила: деревню, где народ был вынужден действовать против собственных натур, где эмоции никак не проявлялись, и где, в конечном счете, в течение одного сезона самоубийства и убийства унесли жизни более чем половины населения.
Принимая во внимание значительность причиненных страданий, мы можем только потребовать от себя, чтобы владеющие Скиллом остались в неведении о том, каким образом мастер Клэрити смог совершить сделанное. Для того, чтобы избежать такого ужасного злоупотребления Скиллом в будущем, были приняты следующие меры: мастер Клэрити будет запечатан от возможности использования Скилла в любом виде. Будет проведен выбор нового мастера Скилла. Король или королева предложат трех кандидатов из числа мастеров, и голосованием будет выбран лучший. Голосование будет тайным, голоса подсчитают публично и результаты объявят три случайно выбранных менестреля, допущенных к правде.
Эта встреча мастеров принимает решение, что ни один Одиночка никогда не должен снова получить звание мастера Скилла. Если бы Клэрити имел собственную группу, он не смог бы скрыть свои действия.
Отныне мастер Скилла должен держать ответ перед мастерами по крайней мере один раз в год. Если путем голосования он будет признан недееспособным, его полагается сместить. В крайних случаях злоупотребления или недальновидности он будет запечатан.
Жителям деревни Каушелл, уцелевшим после трагедии, будет предоставлено денежное возмещение и помощь. Хотя никто из них не должен знать, что именно Скилл был источником безумия, постигшего их деревню в ту ночь, необходимо исправить все, что возможно, и насколько возможно щедро, и не прекращать этого воздаяния до их естественной смерти.
Решение мастеров после трагедии в деревне Каушелл

В первый вечер, когда малышка начала жить вне тела Молли, я удивлялся ей. Еще долго после того, как Молли уснула у колыбели, я сидел у огня и смотрел на них обеих. Я придумал сотни вариантов будущего для нее, радостные и многообещающие. Молли сказала, что она маленькая; я выбросил это из головы. Все дети были маленькими! С ней все будет в порядке, и даже более чем. Она будет умной, моя маленькая девочка, и прекрасной. Она будет танцевать, как пух на ветру, и отлично ездить верхом. Молли научит ее бортничать, познакомит с названиями и свойствами каждого растения в саду. Я научу ее читать и считать. Она будет чудесная. Я представил себе ее, какими испачканными будут ее маленькие ручки, когда она станет помогать мне с переписыванием или копированием картинок, которые не получились у меня. Я представил ее в бальном зале замка Баккип, кружащуюся в алом платье. Мое сердце было полно ею, и я хотел, чтобы весь мир ликовал со мной.
Я смеялся вслух, представляя, как будет изумлен каждый, кто услышит о ней. Мы с Неттл не распространялись о желании Молли считать ее беременной. Мы рассматривали это как несчастье, которое не стоит выносить на люди. А теперь как глупо мы оба будем выглядеть, когда в мир пришла моя малышка, маленькая дочь, прекрасная, как маргаритка. Я представлял прием в ее честь. Приедут ее братья с семьями, и Нэд. О, и я мог придумать какой-нибудь способ отправить словечко Шуту! Я улыбнулся, подумав об этом, и страстно желал, чтобы это на самом деле было так. В день, когда она получит имя, мы устроим праздник с музыкантами. В Ивовый лес приедут Кетриккен, Дьютифул и его королева, принцы и даже Чейд.
С этого места мой восторг начал рассыпаться. Ребенок уже не был просто ребенком, спящим на руках матери. Что увидят в ней Кетриккен и Чейд? Я мог представить скептицизм Чейда, что такая светловолосая девочка может родиться в династии Видящих. А Кетриккен? Если она признает, что моя мать из Горного королевства была порядочной женщиной, и подтвердит, что малышка — дочь Фитца Чивэла Видящего, что тогда? Подумает ли она, что вправе решать за мою дочь? Будет ли этот ребенок, подобно Неттл, секретным резервом крови Видящих, наследницей, которую признают, если основная линия каким-то образом прервется?
Во мне выросла тревога, холодная волна которой утопила мое сердце в страхе. Как я мог желать этого ребенка и никогда не задуматься об опасностях, окружающих ее просто потому, что она — моя дочь? Чейд захочет узнать ее способности к Скиллу. Кетриккен будет уверена, что трон Видящих имеет право выбирать для нее мужа.
Я встал и бесшумно зашагал по комнате, как волк, охраняющий свое логово. Молли изнуренно спала. Запелёнатый младенец рядом с ней слегка пошевелился и снова затих. Я должен был защитить их, дать ребенку будущее, в котором у нее будет собственный выбор. В моей голове роились идеи. Побег. Мы могли бы собрать вещи и сбежать. Уйти туда, где можно поселиться просто как Молли, Том и их ребенок… Нет. Молли никогда не согласится разорвать связи с другими детьми. Я не смогу просто так уйти от тех, кого люблю, независимо от того, какой угрозой они могут казаться в этот момент.
Так что же я могу сделать? Я смотрел на них, спящих так мирно, так беззащитно. Я сберегу их, поклялся я себе. Неожиданно я подумал, что ее светлые волосы и голубые глаза могут сыграть нам на руку. Никто не будет смотреть на нее, и думать, что это наш с Молли ребенок. Мы могли бы заявить, что она подкидыш, взятый в семью. В моей голове созрел план обмана. Это так легко сделать! Даже Неттл не надо ничего знать. Когда я объясню Молли, что  может угрожать ребенку, возможно, она согласится на эту хитрость. Неттл бы поверила, что мы удочерили малышку, чтобы успокоить желание ее матери иметь младенца. Никто не должен знать, что она действительно Видящая. Одна незатейливая ложь способна обеспечить ее безопасность.
Если я смогу получить согласие Молли.
В ту ночь я пошел в нашу комнату, собрал постельное белье и вернулся в детскую. Я спал на полу у двери, как волк, охраняющий свое логово и детеныша. И чувствовал себя отлично.
Следующий день был наполнен наслаждением и тревогой. При свете утренней зари я понял, какими нелепыми были мои планы отказаться от ребенка. Слуги в большом доме знают все, и Рэвел немедленно поймет, что никакого подкидыша не могли принести этой ночью. Я не мог скрыть от слуг, что Молли родила ребенка, поэтому предупредил всех, что младенец очень маленький, а мать устала. Уверен, что они посчитали меня совсем сумасшедшим, как и Молли, когда я настоятельно потребовал собрать еду и не беспокоить ее. Не только моя искренность относительно младенца в доме, но и мой авторитет как мужчины в этом женском окружении мгновенно были поставлены под сомнение. По одному, по двое-трое служанки Ивового леса то и дело находили срочные поручения, требующие посетить детскую. Сначала кухарка Натмег настаивала, что должна обсудить с Молли меню на обед и ужин в такой знаменательный день. Ее дочь Майлд проскользнула вместе с ней тонкой тенью за крепким материнским станом. Молли не знала о моих усилиях сберечь ее покой. Я не мог винить ее за некоторое чопорное самодовольство, когда она предъявила ребенка кухарке и ее дочери.
Молли, думаю, понимала только, что доказывает их неправоту, что она на самом деле была беременна, и что все их презрительные отказы ее желанию обустроить детскую были ошибкой. Она была величественна, как королева, когда они придвинулись, разглядывая крошечный сверток, который она покровительственно держала. Кухарка взяла себя в руки, улыбнулась и отметила, какая «славная малютка» наша дочь. Майлд менее сдерживали приличия.
— Она такая крохотная! — воскликнула девочка. — Как куколка! И бледная, как молоко! Какие голубые глаза! Она слепая?
— Конечно, нет, — ответила Молли, глядя на своего ребенка с обожанием.
Кухарка шлепнула дочь и прошипела:
— Что за манеры!
— Моя мать была светловолосая. С голубыми глазами, — заявил я.
— Ну, тогда это все объясняет, — ответила Натмег с каким-то неестественным облегчением. Она присела в реверансе перед Молли. — Госпожа, на обед у нас будет речная рыба или соленая треска? Все знают, что рыба — самое лучшее блюдо для роженицы.
— Речной рыбы, пожалуйста, — ответила Молли, и после принятия этого громадной сложности решения кухарка с дочерью быстро удалились.
Едва прошло время, достаточное, чтобы Натмег вернулась к своим обязанностям, как на пороге комнаты возникли две горничные с вопросом, требуется ли матери или ребенку свежее белье. Каждая несла охапку, и они чуть не затоптали меня, стараясь пройти в комнату, настаивая, что «если не сейчас, то скоро понадобится, все знают, как быстро младенец марает кроватку».
И снова я наблюдал нервный спектакль, когда женщины безумно удивлены, а затем выражают восхищение моей дочерью. Молли, казалось, не замечала этого, но все инстинкты сигналили мне об опасности. Я хорошо знал, как обходятся с маленькими существами, которые отличаются от всех. Я видел, как заклевывали до смерти хромых цыплят, как коровы отталкивали слабых телят, а маленьких поросят не допускали к соскам. У меня не было никаких оснований думать, что люди в этом отношении были лучше животных. Я буду настороже.
Появился даже Рэвел, держа поднос, на котором стояли невысокие вазочки с цветами.
— Зимние анютины глазки. Они так выносливы, что цветут в теплицах леди Пейшенс почти всю зиму. Правда, они выглядят не очень свежими. За ними не так хорошо ухаживают, как когда-то.
Он покосился в мою сторону, однако я стойко пропустил его слова мимо ушей. А потом Молли оказала ему честь, как никому другому. Она положила крошечный сверток в его неуклюжие руки. Я наблюдал, как Рэвел замер, приняв его. Длинные пальцы охватили младенца, и заботливая улыбка сделала глупым его обычно мрачное лицо. Он посмотрел на Молли, их глаза встретились, и я был так близок к ревности, как мужчина, который видит, что кто-то разделяет его восхищение женщиной. Он не сказал ни слова, пока держал младенца, и передал ее Молли только когда в дверь постучалась горничная и попросила его совета. Прежде чем уйти, он тщательно расставил вазочки с маленькими цветочками так, что цветы и ширмы очаровательно совпали. Это заставило Молли улыбнуться.
В первый день жизни дочери мне не хотелось много работать. Как только выдавалось свободное время, я заглядывал в детскую. Я наблюдал за Молли и нашей малышкой, и чем дальше, тем больше моя тревога сменялась восхищением. Младенец был таким крошечным. Каждый ее взгляд казался чудом. Ее маленькие пальчики, венчик бледных волос на затылке, нежно-розовый цвет ее ушек — мне казалось удивительным, что такой набор чудесных деталей мог незаметно вырасти внутри моей жены. Безусловно, она была итогом самоотверженной работы какой-то волшебного художника, а не результатом простой взаимной любви. Когда Молли ушла мыться, я остался у колыбели и смотрел, как она дышит.
У меня не возникло желания взять ее на руки. Она казалась слишком нежной для моих рук. Как бабочка,  подумал я. Я боялся, что прикосновением могу навредить этой мерцающей жизни, остановить ее. Вместо этого я смотрел, как она спит, как еле заметно подымается и опускается одеяльце. Ее розовые губки шевелились, будто и во сне она сосала грудь. Когда мать вернулась, я пристально наблюдал за ними, как за актерами, разыгрывающими пьесу. Молли была очень спокойной, уверенной и сосредоточенной матерью, какой я ее никогда не видел. Это исцелило что-то во мне, пропасть, о которой я не ведал, пока она не заполнилась. Какой же чудесной матерью она была! В ее объятиях мой ребенок был в безопасности и окружен заботой. То, что она семь раз становилась матерью до этого дня, казалось для меня не менее удивительным. Я подумал о женщине, которая держала меня и смотрела так же. Тихая печаль охватила меня, когда я задумался: что, если она еще жива? что, если бы она узнала все, что со мной произошло? Похожа ли моя маленькая дочка на нее? Но когда я смотрел на ее профиль, я видел только, как она бесподобна.
В ту ночь мы с Молли поднялись по лестнице в нашу спальню. Она легла, устроив запеленутого ребенка в центре кровати, и когда я присоединился к ним, то почувствовал, будто создал вторую половину оболочки вокруг драгоценного семени. Молли заснула сразу же, положив одну руку на спящего ребенка. Я неподвижно лежал на краю кровати, и странно было осознавать крошечную жизнь, отдыхающую между нами. Я медленно двигал руку, пока смог вытянуть один из пальцев и коснуться руки Молли. Тогда я закрыл глаза и соскользнул в сон. Я проснулся, когда ребенок завертелся и захныкал. Даже в темноте я почувствовал, как Молли поднимает ее и прикладывает к груди. Я слушал слабое причмокивание ребенка и глубокое медленное дыхание Молли. И снова заснул.
И увидел сон.
Я вновь стал мальчиком из замка Баккип и шел по каменной стене, окружающей сад. Был теплый и солнечный весенний день. Пчелы гудели среди ароматных цветов вишни, щедро усыпавших дерево, склонившееся к стене. Я почувствовал себя увереннее, когда достиг объятий его ветвей в розовых лепестках. Наполовину скрывшись в них, я замер, услышав голоса. Азартно кричали дети, наверное, увлеченные какой-то активной игрой. Страстное желание присоединиться к ним наполнило меня.
Но даже во сне я знал, что это невозможно. В замке Баккип я был не ко двору: слишком прост, чтобы иметь друзей среди детей знатных семейств, а мой статус бастарда королевской крови не позволял играть с детьми слуг. Так что я слушал, остро завидуя, до момента, когда невысокая гибкая фигурка угрем проскользнул в ворота сада, почти захлопнув их за собой. Это был худой мальчик, одетый во все черное, за исключением белых рукавов. Плотно облегающий черный колпак оставил на виду только кончики светлых волос. Он прыжками пересек сад, пролетая над клумбами, не потревожив ни листочка, почти беззвучно приземляясь на каменные дорожки, прежде чем перескочить следующую клумбу. Он двигался почти в тишине, оставив своих галдящих преследователей далеко позади. Они распахнули ворота в тот же момент, когда он скользнул за решетку с вьющимися розами.
Я затаил дыхание. Его укрытие было ненадежным. Весна была ранней, и он казался черной тенью позади редких ветвей и распустившихся зеленых листьев шпалерной розы. Улыбка искривила мой рот, когда я понял, кто сейчас выиграет. Дети, человек шесть, рассыпались по саду. Две девочки и четыре мальчика, года на три меня постарше. Одежда выдавала в них детей прислуги. Два старших мальчика, уже наряженные в туники и чулки синего баккипского цвета, вероятно, сбежали от порученной им работы.
— Он забежал сюда? — пронзительно закричала одна из девочек.
— Сюда, точно! — закричал в ответ мальчик, но в его голосе слышалась неуверенность. Преследователи бросились врассыпную, каждый старался первым увидеть свою добычу. Я стоял неподвижно, с колотящимся сердцем, гадая, примут ли они меня в игру, если обнаружат? Даже зная, где спрятался мальчик, я видел только его силуэт. Бледные пальцы сжимали шпалеры. Мне было видно, как поднимается и опускается его грудь, выказывая, как долго он бежал.
— Он пробежал мимо ворот! За мной! — закричал один из старших мальчиков, и, как стая собак, потерявших лисицу, дети бросились назад, беспорядочно следуя за ним к воротам. Позади них жертва повернулась и уже искала опору на нагретой солнцем каменной стене позади решетки. Я видел, как он шагнул вперед, а затем крик одного из преследователей выдал, что кто-то оглянулся и заметил движение.
— Он там! — закричала девочка, и толпа помчалась обратно в сад. Когда одетый в черное мальчик начал по-паучьи взбираться на высокую стену, дети замерли. В одно мгновение воздух заполнился комьями земли и галькой. Они попадали в розовый куст, в шпалеры, в стену, и я услышал глухие удары, когда они застучали по худой спине мальчишки. Я слышал хриплый стон боли, но он не отцепился от стены и поднимался все выше.
Игра вдруг превратилась в жестокую охоту. Распластанный на стене, он не мог укрыться, и, чем выше он поднимался, тем больше камней и комков земли летело в него. Я мог бы закричать, чтобы остановить их. Но я знал, что это не спасет его. Я бы просто стал для них еще одной мишенью.
Один из камней так крепко попал ему в затылок, что голова его ударилась о стену. Я слышал шлепок плоти о камень и видел, как он остановился, наполовину оглушенный, и его пальцы заскользили по стене. Но он не заплакал. Он вздрогнул, а затем начал двигаться снова, еще быстрее. Его ноги скользили в поисках опоры, скользили и тогда, когда его рука коснулась верхней части стены. Как будто достижение этой цели изменило игру, другие дети бросились вперед. Он достиг верха стены, прижался на короткое мгновение, его глаза встретились с моими, и он опрокинулся на другую сторону. Кровь бежала по его подбородку, отвратительно красному по сравнению с бледным цветом лица.
— Вокруг, вокруг! — завопила одна из девочек, и скуля, как гончие, дети повернулись и бросились вон из сада. Я слышал резкий лязг ворот, закрывшихся за ними, и дикий топот ног по дороге. На бегу они жестоко смеялись. Мгновение спустя я услышал пронзительный, отчаянный крик.
Я проснулся. Я дышал, как резко, будто только что выдержал бой. Моя ночная рубашка вспотела, прилипла к груди и перекрутилась вокруг меня. Не сознавая, где нахожусь, я сел и отбросил одеяло.
— Фитц! — упрекнула меня Молли, прикрывая рукой ребенка. — О чем ты думаешь?
Внезапно я снова стал взрослым человеком, а не испуганным малышом. Я сжался в постели рядом с Молли, рядом с нашей крошечной малышкой, которую мог придавить в своих метаниях.
— Я сделал ей больно? — воскликнул я, и в ответ раздался тонкий плач.
Молли потянулась и схватила меня за запястье.
— Фитц. Все в порядке. Ты просто разбудил ее, вот и все. Ложись. Это всего лишь сон.
После стольких лет вместе она хорошо знала все мои кошмары. И, как ни досадно, знала, что будить меня в такие моменты может быть опасно. Теперь я чувствовал себя пристыженным, как побитая собака. Неужели она посчитает, что я опасен для нашего ребенка?
— Думаю, я лучше посплю в другом месте, — предложил я.
Молли не отпустила мое запястье. Она перевернулась на бок, придвинув поближе младенца. В ответ малышка слегка икнула и зачмокала губами.
— Ты будешь спать здесь, рядом с нами, — заявила Молли. Прежде, чем я смог ответить, она тихо засмеялась и сказала: — Ей кажется, что она снова хочет есть.
Она отпустила мою руку, чтобы освободить грудь. Я замер рядом с хорошо устроившейся женой и прислушивался к слабым умиротворенным звукам молодого существа, наполняющего живот. От них так хорошо пахло: слабый запах младенца и запах женщины. Я вдруг почувствовал себя большим, жестоким самцом, нарушителем домашнего мира и безопасности.
Я начал поднимать, стремясь уйти.
— Я должен…
— Ты должен оставаться там, где ты находишься.
Она снова поймала меня за запястье и потянула к себе, сближая нас. Она не успокоилась, пока я не оказался достаточно близко, чтобы ее пальцы добрались до моих волос. Ее прикосновение было светлым и успокаивающим, когда она откинула потную прядь с моего лба. Я закрыл глаза под ее рукой, и через несколько мгновений мое сознание затуманилось.
Сон, растаявший после пробуждения, снова обрел краски в моей голове. Мне пришлось дышать медленно и осторожно, несмотря на то, как мучительно сжалось что-то в груди. Сон, сказал я себе. Не память. Я никогда не прятался, и никогда не видел, как другие дети изводят Шута. Никогда.
Но я мог быть среди них,  настаивала моя совесть. Если бы я был в том месте и в то время… мог бы… Любой ребенок вел бы себя точно так же.  Как бывает в столь поздний час и после такого сна, я просеивал свои воспоминания, пытаясь выяснить, почему мне приснился такой тревожный сон. Ничего не было.
Ничего, кроме воспоминаний о том, что дети говорили о бледном шуте короля Шрюда. Шут был там, в моих детских воспоминаниях, с первого дня, как я прибыл в Баккип. Он жил в замке до моего появления и, если верить его словам, все это время ждал меня. Однако много лет наше общение ограничивалось неприличным жестом от него или моим уродливым подражанием ему, когда он шел за мной по коридору. Я избегал его так же усердно, как и остальные дети. Я не мог, как ни хотел, освободиться от чувства вины за жестокость по отношению к нему. Я никогда не издевался над ним и никогда не выражал своего отвращения. Нет, я просто избегал его. Я полагал, что он шустрый безобидный парень, акробат, который услаждает короля своими выходками, но при всем том слегка глуповат. Если что-то случалось, я жалел его, сказал я себе. Потому что он был совершенно другим.
Так же, как и моя дочь будет отличаться от всех своих приятелей.
Не все дети в Бакке были темноглазые, темноволосые и с теплой кожей, но она все равно будет ярко выделяться среди остальных детей. А если она не будет быстро расти, чтобы соответствовать их росту, если она останется крошечной и бледной, что тогда? Какое детство у нее будет?
Что-то холодное выползло из моего живота и достигло сердца. Я еще ближе прижался к Молли и моему ребенку. Они оба спали, но я так и не смог уснуть. Бдительный, как охраняющий волк, я слегка обнял обеих. Я буду защищать ее, пообещал я себе и Молли. Никто не посмеет издеваться над ней или мучить ее. Даже если мне придется скрывать ее от всего внешнего мира, чтобы спасти.

Глава седьмая
Официальное представление

Жили да были муж с женою. Они работали всю жизнь, и постепенно судьба подарила им все, чего они только могли пожелать. Но вот детей у них не было.
Однажды, когда жена гуляла в саду и плакала, что у нее нет ребенка, из-за лавандового куста вышел пикси и спросил ее: «Женщина, отчего ты плачешь?»
«Я плачу, потому что у меня нет ребеночка», ответила женщина.
«О, вот оно что! Как это глупо!» заявил писки. «Если бы ты только попросила, я бы рассказал тебе, как заполучить младенца еще до конца этого года».
«Тогда скажи мне!» стала умолять его женщина.
Пикси улыбнулся. «Это легко сделать. Сегодня вечером, как только солнце поцелует горизонт, разложи на земле квадратный лоскут шелка так, чтобы лежал он плотно, без складок. А завтра забери то, что найдешь под ним».
Женщина поспешила сделать, как ей было сказано. Когда солнце коснулось горизонта, она плотно, без единой морщинки, разложила шелк на земле. Но когда в саду стемнело, и она ушла в дом, к шелку пробрались любопытные мышки, обнюхали его и стали прыгать по ткани, оставляя по краям крошечные морщинки.
При первом луче зари женщина поспешила в сад. Она услышала тихие звуки и увидела, как шевелится шелк. А когда она подняла ткань, то нашла безупречного ребенка с яркими черными глазами. Но малыш был не больше ее ладони…
Старая баккипская сказка

Через десять дней после рождения нашего ребенка я наконец решил, что должен признаться Молли. Я боялся, но это было неизбежно, а задержка уже не могла упростить положение.
Так как мы с Неттл сомневались в беременности Молли, кроме семьи, мы никому не говорили об этом. Неттл рассказала братьям, но только как признак увядания матери и ослабления ее ума. Все ребята были заняты своей жизнью, а в случае Чивэла это означало, что необходимо заботиться не только о жене и усадьбе, но и о трех младших братьях. Они слишком увлечены своей собственной жизнью, женами и детьми, чтобы предложить больше, чем мимолетное беспокойство, что их мать может потерять разум. Они были уверены, что Неттл и Том справятся с любой драмой, да и что можно сделать, если мать стареет? Очень корректно признавать беспомощность старости — дело молодых. А теперь придется им сообщить про рождение ребенка. И не только им, но и всему миру.
Столкнувшись с этой трудностью, я пренебрег ею. За пределами Ивового леса никто ничего не узнал, даже Неттл оставалась в неведении.
Пора признаться в этом Молли.
Перед тем, как приступить к этой задаче, я вооружился. На кухне я попросил поднос маленьких сладких булочек, которые любила Молли, блюдо жирных подслащенных сливок и малинового варенья. Большой котелок свежезаваренного черного чая тоже вместился на мой поднос. Я заверил Тавию, что вполне способен справиться сам, и отправился в детскую Молли. По дороге я перебрал все доводы, будто готовился к бою и подгонял оружие по руке. Во-первых, Молли устала, и я не хотел, чтобы гости ее тревожили. Во-вторых, ребенок очень маленький и, наверное, очень хрупкий. Молли сама говорила мне, что она может не выжить, и, конечно, тревожить ее лишний раз не стоит. В-третьих, я никогда не хотел, чтобы кто-нибудь предъявлял требования к нашему ребенку, кроме нее самой… Нет. Это не имело для Молли большого значения. По крайне мере, не сейчас.
Мне удалось открыть дверь в комнату, не уронив поднос. Я аккуратно поставил его на невысокий столик, а затем у меня получилось передвинуть столик с подносом ближе к Молли и ничего не перевернуть. Она положила ребенка на плечо и напевала, похлопывая ее по спине. Мягкая рубашка свисала ниже ножек малышки, а ее рук не было видно из-за рукавов.
Молли зажгла свечу с запахом жимолости, и по комнате разливался резкий сладковатый аромат. В небольшом камине горело лимонное дерево. Других источников света не было, что делало комнату уютной, как в сельском домике. Молли наслаждалась роскошью постоянного достатка, но так и не стала жить как знатная дама.
— Я делаю так, как мне нравится, — не раз говорила она мне, когда я намекал, что личная горничная вполне уместна для ее нынешнего положения. Тяжелую работу в усадьбе, мытье полов и протирание пыли, приготовление пищи и стирку позволялось делать слугам. Но Молли убирала и подметала нашу спальню, стелила свежее, высушенное на солнце белье на кровати или грела перину перед очагом в холодную ночь. По крайней мере, в этой комнате мы были Молли и Фитц.
Ширмы с анютиными глазками были сдвинуты, чтобы поймать и удержать тепло огня. Горящие дрова тихо потрескивали, по комнате танцевали тени. Ребенок почти засыпал в объятиях матери, когда я установил столик с подносом.
— Что это? — спросила Молли с испуганной улыбкой.
— Я просто подумал, что у нас выдалась спокойная минутка, и мы могли бы перекусить чего-нибудь сладкого.
Ее улыбка стала шире.
— Не представляю, чего мне хочется больше!
— Вот и я тоже.
Я сел рядом, стараясь не толкнуть ее, и наклонился, чтобы заглянуть в крошечное лицо моей дочери. Она была красной, и сосредоточенно морщила светлые брови. Ее волосы торчали пучками, ноготки были меньше рыбьей чешуйки и очень нежные. Какое-то время я просто смотрел на нее.
Молли взяла печенье и окунула его в варенье, а затем зачерпнула немного сливок.
— Запах и вкус совершенно летний, — сказала она, помолчав.
Я налил чаю для нас обоих, и аромат от него смешался с запахом малины. Я взял печенье и намазал его вареньем и сливками гораздо обильнее, чем она.
— Это точно, — согласился я.
Какое-то время мы просто делили еду, чай и тепло огня. На улице падал легкий снежок. Мы были здесь, внутри, в безопасном и теплом логове. Может быть, лучше поговорить с ней завтра…
— Что такое?
Я удивленно посмотрел на нее. Она покачала головой.
— Ты два раза вздохнул и начал ерзать, будто у тебя блохи, а ты не решаешься почесаться. Выкладывай.
И будто сорвали повязку с раны. Все произошло очень быстро.
— Я не буду говорить Неттл о рождении малышки. И не отправлю твои письма мальчикам.
Она слегка напряглась, и ребенок открыл глаза. Я чувствовал, как Молли старается расслабиться и успокоиться ради ребенка.
— Фитц? Почему же нет?
Я колебался. Не хотелось разозлить ее, но я отчаянно желал быть понятым. Наконец я неловко заговорил.
— Я подумал, что мы могли бы какое-то время держать ее рождение в тайне. Пока она не подрастет.
Молли положила руку на ребенка. Я видел, как она измеряет крошечную грудь, меньше, чем расстояние между пальцами.
— Ты понимаешь, как она необычна? — тихо сказала она. — Такая маленькая.
Ее голос стал хриплым. Я кивнул.
— Я слышал, что говорят служанки. Я не хочу, чтобы они ее видели. Молли, они испугались ее. «Как живая кукла, такая маленькая, с бледно-голубыми глазками, всегда широко раскрытыми. Она должна быть слепой, а кажется, что она смотрит сквозь тебя». Вот что Тавия сказала Майлд. А Майлд добавила, что она «неестественная». Ни один ребенок не может быть таким крошечным, и молодежь надо подготовить к этому.
На меня будто зашипела кошка. Глаза Молли сузились, плечи сжались.
— Вчера они приходили сюда прибраться. Я сказала им, что не нуждаюсь в их помощи, но я точно знаю, зачем они пришли. Чтобы увидеть ее. Потому что вчера я взяла ее на кухню. Ее увидела кухарка Натмег. Сказала: «Малютка совершенно не подросла, правда?» Конечно, правда. Но это не касается кухарки, — она стиснула зубы. — Выгони их. Всех их. Служанок и кухарку. Выгони их прочь.
Ее голос был полон гнева и боли.
— Молли, — я сохранял спокойствие, пока перебирал причины, по которым не могу исполнить ее желание. — Они жили здесь много лет. Колыбель Майлд стояла на кухне, и только в прошлом году она начала работать судомойкой. Она еще совсем ребенок, и ее дом был всегда здесь. Пейшенс наняла кухарку Натмег много лет назад. Тавия была с нами шестнадцать лет, а до этого — ее мать Салин. Ее муж работает на виноградниках. Если мы их прогоним, это вызовет недовольство среди остальных слуг! И разговоры. И слухи, что с нашей малышкой что-то не так, и мы стараемся это скрыть. И мы не будем знать ничего о новых людях, которых примем взамен этих, — я потер лицо, а затем добавил еще тише: — Они должны остаться. И, возможно, нам придется хорошо им заплатить, чтобы убедиться в их лояльности.
— Мы и так платим им хорошо, — отрезала Молли. — Мы всегда были щедры с ними, всегда брали на работу их детей, когда они достаточно подрастали. Когда муж Тавии сломал ногу и был вынужден пропустить всю жатву, мы сохранили место за ним. А кухарка Натмег больше сидит, чем занимается готовкой в эти дни, но мы ничего ей не сказали. Мы просто наняли больше людей ей в помощь. Фитц, ты серьезно думаешь, что я должна подкупить их, чтобы они не думали плохо о моем ребенке? Ты считаешь, они опасны для нее? Потому что, если так, то я убью их обоих.
— Если бы я думал, что они опасны, я бы уже убил их, — ответил я. Сказанное привело меня в ужас. Потому что я понял, что сказал правду.
Возможно, любая другая женщина была бы встревожена, но я видел, как Молли расслабилась, обнадеженная моими словами.
— Значит, ты ее любишь? — спросила она тихо. — Ты не стыдишься ее? Не в ужасе, что я подарила тебе такого странного ребенка?
— Конечно, я люблю ее! — вопрос встряхнул меня. Как она могла сомневаться во мне? — Она моя дочь, ребенок, которого мы ждали все эти годы! Как ты могла подумать, что я не полюблю ее?
— Потому что некоторые мужчины не смогли бы, — просто сказала она.
Она повернула дочку и положила на колени, чтобы я лучше рассмотрел ее. Это ее разбудило, но она не заплакала, а смотрела на нас обоих глубокими голубыми глазами. Она почти тонула в мягкой рубашонке. Даже горловина была слишком широкой, обнажая маленькое плечико. Молли одернула ее, закрывая.
— Фитц, произнеси то, что мы оба знаем. Она — странное маленькое существо. Я была беременна так долго. Я знаю, ты сомневаешься, но просто поверь мне. Я вынашивала ее в течение двух лет. Может быть, даже дольше. И все же она родилась такой маленькой. Посмотри на нее теперь. Она редко плачет, но наблюдает, как сказала Тавия. Все еще слишком маленькая, чтобы держать голову, а выглядит такой понимающей. Наблюдает, переводит глаза от тебя ко мне, пока мы говорим, будто слушает и понимает каждое слово.
— Может быть и правда понимает, — сказал я с улыбкой, но не смог поверить в это.
Молли снова взяла ее на руки и с трудом продолжала, не поднимая глаз.
— Любой другой человек посмотрит на нее и назовет меня потаскухой. Волосы светлые, как у весеннего ягненка, и такие голубые глазки… Никто не поверит, что она — твоя дочь.
Я рассмеялся вслух.
— Ну, только не я! Она моя. Моя и твоя. Дарованная нам, как чудо, как ребенок, подаренный пикси в старой сказке. Молли, ты же знаешь, что у меня есть Уит. И я скажу тебе откровенно: когда я впервые ощутил ее запах, то сразу понял, что она моя. И твоя. Наша. Я никогда не сомневался в этом, — я освободил одну из рук Молли, развернул стиснутые пальцы и поцеловал ладонь. — И я никогда не сомневался в тебе.
Я осторожно потянул ее ближе, чтобы она прислонилась ко мне, тронул ее локон и стал накручивать его на палец. Потребовалось какое-то время, прежде чем я почувствовал, как ее зажатые мышцы расслабились. Она успокоилась. Установился короткий мир. Тихо бормотал огонь, ветер на улице шумел в старых ивах, давших название этому месту. В течение нескольких мгновений мы были просто семьей.
Потом я собрал все свое мужество и заговорил снова.
— Но я не хотел бы разглашать ее рождение как можно дольше. Не потому, что сомневаюсь, что она моя, или боюсь ее необычности.
Молли слегка покачала головой. Чувствовалось, что она считает меня крайне глупым. Я понимал это, но не выпускал из объятий, и она не отодвигалась от меня. Прижавшись лбом к моей груди, она весело заговорила:
— Как долго, дорогой? Год? Два? Может, откроем ее миру на шестнадцатый день рождения, как принцессу в старой сказке?
— Я знаю, это звучит смешно, но…
— Это ПРАВДА смешно. Вот почему это звучит смешно. Слишком поздно для секретов. Слуги знают, что у нас есть ребенок, значит, узнает деревня, и, несомненно, все их родственники вверх и вниз по реке тоже узнают. Фитц, дорогой, ты должен был послать эти письма. Теперь Неттл и мальчики будут удивляться, почему они задержались. Если у нас появится секрет, старый лорд Чейд начнет вынюхивать вокруг да около, как собака лису на дереве. Я уж не говорю о том, как будет удивлена старая королева. И чем дольше мы замалчиваем новость, тем больше вопросов у людей появится. Действительно ли она наша? Или это ребенок какой-то бедной девушки, которой пришлось отдать ее? Может мы нашли ее в дупле дерева в лесу, или она какой-то подменыш, которого пикси оставили на нашем пороге?
— Это нелепо! Никто не поверит в такое!
— Проще поверить в это, чем в то, что родители скрывают законнорожденного ребенка даже от ее братьев и сестры. Вот мне уже трудно в это поверить.
— Ну что ж, — я проиграл. — Завтра я отошлю письма.
Она не позволила мне уйти вот так. Склонив голову, она смотрела.
— Ты должен связаться с Неттл тотчас же. Сейчас. Она ближе к своим братьям, и сможет быстрее разослать курьеров. Ох, Фитц.
Она закрыла глаза и покачала головой. Полное поражение.
— Хорошо.
Я встал и отошел на шаг.
Когда-то способность Неттл к Скиллу была секретом. Но теперь Неттл стала лидером королевской группы Скилла, члены которой были магической линией обороны Шести Герцогств. Все должны были догадываться, что она — бастард Видящих, хотя большинство, из политических соображений, никогда не обсуждали это. Молли было неуютно рядом с этой магией, но она смогла принять ее. Так же, как и признать, что Свифт обладает Уитом. Еще более странным оказалось, что Стеди тоже обладает способностями к Скиллу. Неудивительно что теперь мы оба были озадачены: наследует ли дочь какую-нибудь из этих магий от меня?
— Посмотри, она почти улыбается, — прошептала Молли.
Я открыл глаза. Я связался с Неттл, передал ей новость, и теперь наполовину поднял стены, чтобы закрыться от ее возмущения, что ей ничего не сообщили, от потока вопросов о том, как это возможно, и от исступленного перенесения всех дел, чтобы прибыть к нам так быстро, как только возможно. Лавина информации от Неттл угрожала сокрушить мои собственные мысли. Я закрыл глаза, передал ей, что мы были бы рады видеть ее в любое время, как и всех ее братьев, которые решат посетить нас, если она передаст им эту новость. А потом поспешно отшатнулся, подняв стены и пряча собственные мысли.
Я знал, что еще отвечу за это, когда мы с ней окажется в одной комнате. Тогда уж я не смогу укрыться от ее нагоняя. И я был доволен, что это случится не скоро.
Я опустил плечи.
— Теперь Неттл знает и передаст мальчикам. Скоро она приедет в гости, — сказал я Молли.
Я вернулся к ней, но сел на пол у ее ног, перегнулся через них и поднял мою чашку с чаем.
— Она воспользуется камнями? — в ее вопросе был страх.
— Нет. Я добился своего, и колонны теперь будут использоваться только в вопросах первостепенной важности и тайно. Она приедет, как только сможет это устроить, на лошадях и с охраной.
Молли была занята своими мыслями.
— Ты боишься королеву? — спросила она тихо.
Я поднял брови.
— Вряд ли. Она вообще не обращает внимания на меня. Она и Дьютифул забрали обоих принцев и уехали в Бернс на десять дней. Думаю, он, наконец, послушался Чейда. Предполагается, что королевская семья посетит все шесть герцогств и Горное Королевство, оставаясь, по крайней мере на десять дней в каждом. Признаюсь, меня не удивит, если герцоги уже начнут представлять своих дочерей принцам, надеясь на первые помолвки для…
— Не пытайся отвлечь меня. Ты хорошо знаешь, о какой королеве я говорю.
Конечно, я знал. Я опустил глаза под ее сердитым взглядом.
— Кетриккен сейчас возвращается домой с гор. Дьютифул передал мне эту новость несколько дней назад. Она смогла заключить соглашение между народом гор и нашими герцогами. Теперь больше времени она будет проводить там, быть может, даже половину года. Ее не будут называть королевой, но ей придется часто советоваться с Дьютифулом. Когда она прибудет в Баккип, то они намерены выбрать одного из учеников группы Скилла, чтобы он сопровождал ее в каждом путешествии и поддерживал мгновенную связь между Горным Королевством и Шестью Герцогствами. Думаю, что и ей, и Дьютифулу так будет лучше. Там она по-прежнему королева, даже если ее так не называют. А у королевы Эллианы будет гораздо больше возможностей привести двор и замок в соответствие своим представлениям. По-моему, они нашли мудрый компромисс.
Молли покачала головой.
— Так будет, если Дьютифул оправдает надежды, возложенные на него, и защитит их от нарчески. Мальчиков нужно ежегодно отправлять на пару месяцев в горы, чтобы они хорошо выучили язык и обычаи нового герцогства. Иначе, когда королева Кетриккен умрет, Дьютифул может обнаружить, что его любимое седьмое герцогство восстало против идеи сделаться полноценной частью Шести Герцогств.
Я кивнул, испытывая облегчение от смены темы разговора.
— Ты должна правильно понять, что именно меня беспокоит. Две королевы всегда раздражали друг друга и…
Молли была упорна.
— Это не дает ответа на мой  вопрос. Что касается нашей малышки и твоей дурацкой идеи — от кого ты хочешь скрыть ее? Вот что меня интересует, и единственный ответ, который я могу придумать — это королева Кетриккен. Или, может, лорд Чейд?
Я мялся в нерешительности, а затем склонил голову к ее коленям. Она повела рукой, и ее пальцы начали перебирать мои волосы. Она тихо проговорила.
— Я никогда не была глупой, ты же знаешь.
— Вовсе нет. Я знаю, что ты годами собирала все в единое целое, даже если мы редко говорили об этом вслух. Но когда мы обсуждаем это, память о том, как я обманул тебя и обманывал столько лет — это как меч в моей груди. Молли, я такой…
— Хитрый, — перебила она меня нарочито легким тоном. — Фитц, ты извинялся уже тысячу раз, и я простила тебя. Так что, пожалуйста, не зли меня, пытаясь сбить с толку. Кого и чего ты боишься?
Повисло молчание.
— Я боюсь всего, — признался я шепотом. Я признал это для себя и для нее. — Мы с тобой видим ребенка, которого так желали, ребенка, который так сильно отличается, что другие могут презирать ее только по этой причине. Но кто-то может увидеть в ней тайную принцессу, или возможного носителя Скилла, или политическую пешку, женщину, в будущем способную выйти замуж наиболее полезно для престола. Я знаю, они должны увидеть ее. Подобно тому, как увидели меня: как королевского бастарда и очень дельный инструмент. Убийцу и бесполезного дипломата. Подобно тому, как они увидели в Неттл племенную кобылу для наследника трона, если семя Дьютифула по каким-либо причинам не прорастет. Когда Чейд и Кетриккен запретили помолвку Неттл и Риддла…
— Пожалуйста, Фитц! Не начинай снова! Что сделано, то сделано и нет необходимости тревожить старые раны.
— Как я могу считать это «сделанным», когда Неттл до сих пор одинока? — Старое возмущение, которое я чувствовал в отношении прав моей дочери, вскипело во мне. — Я никогда, никогда не понимал, как она могла смириться с этим тайным повелением трона и продолжить служить им. Поэтому я подошел очень близко, чтобы оборвать все связи с Баккипом. Только требование Неттл успокоиться и позволить ей «решать самой за себя» помешало мне. Каждый раз, когда я думаю об этом…
— Ох, Фитц, — вздохнула Молли. Она почувствовала мое настроение и ее рука, успокаивая, переместилась на мою шею. Она разминала мои напряженные мышцы своей спокойной силой, и тихо говорила: — Неттл всегда была скрытной. Она кажется одинокой и покорной королевскому трону, запретившему ей брак с Риддлом. Но внешность может быть обманчива.
Я выпрямился и повернулся, чтобы взглянуть на нее.
— Неттл может бросить вызов трону Видящих?
Она тряхнула головой.
— Вызов? Возможно, нет. Проигнорировать? Да. Подобно тому, как мы с тобой проигнорировали приказы леди Пейшенс и короля Шрюда. Твоя дочь очень похожа на тебя, Фитц. Она преследует свои собственные цели и защищает свои собственные желания. Уверена, если она все еще хочет быть с Риддлом, она с ним.
— Святая Эда, а что, если она забеременеет? — беспокойство захрипело в моем голосе.
Молли сдержанно рассмеялась.
— Фитц! Тебе всегда необходимо перепрыгивать от одного воображаемого страха к другому? Послушай, что я тебе скажу: я не знаю, какую дорогу выбрала Неттл. Но если она сейчас одинока, то только потому, что сама выбрала одиночество, а не потому что кто-то приказал ей. Ее жизнь — это ее жизнь, а не исправление твоей.
— Значит, ты не думаешь, что она и Риддл вместе?
Она снова вздохнула.
— Я ничего об этом не думаю. Намеренно не думаю. Но заметь, Риддл ушел от нас, чтобы работать в Баккипе, а Неттл не дает никому повода ухаживать за ней. В любом случае, она уже достаточно взрослая женщина. И мне больше не надо переживать ее горести, а тебе тем более не стоит оценивать ее решения. Любовь моя, у нас есть все необходимое в этих четырех стенах. Остальные дети выросли и живут своей жизнью. Даже у Хирса теперь есть девушка и ученики в Ривертауне. Пусть Неттл и Риддл живут сами по себе, а у нас будет немного покоя. Если уж тебе так хочется иметь ребенка для беспокойства — что ж, вот тебе один. Здесь. Подержи ее чуть-чуть.
Она наклонилась и положила малышку мне на руки. Как всегда, я взял ее с неохотой. Это не имело ничего общего с тем, что я чувствовал к ней. Скорее это был страх, что я возьму ее неправильно и сделаю больно. Щенки и жеребята не зародили во мне такого ужаса, а вот ей удалось. Она была такой крошечной, беззащитной и слабой в сравнении с любым другим детенышем, за которым я когда-либо ухаживал. Жеребенок после рождение поднимается на ноги. Щенки могут скулить и ерзать, добираясь до сосков матери. Мой младенец не мог даже держать голову. Но когда я брал ее на руки, искра жизни в ней выглядела невероятно яркой для моего Уита. И Скилла? Я коснулся ее крошечной ручки и что-то почувствовал.
Молли поднялась, с легким стоном выпрямляя спину.
— Я слишком долго сидела. Схожу за горячим чаем. Возьму котелок и сразу вернусь.
— Может, я попрошу слугу?
— Ну нет. Я прогуляюсь до кухни и обратно. Я быстро.
Она уже стояла в дверях.
— Ну хорошо, — ответил я рассеянно.
Я не отводил взгляда от ребенка, но она глядела через мое плечо. Я услышал удаляющееся шарканье тапочек Молли. Мы с дочерью остались вдвоем. Нет причин беспокоиться. Сколько молодняка прошло через мои руки в конюшнях Баккипа? Ребенок не должен слишком отличаться. Я завоевывал доверие и пугливых жеребят, и настороженных щенят.
— Эй, малышка. Посмотри на меня. Посмотри на папочку.
Я пытался перехватить ее взгляд. Она перевела глаза, ее руки двигались, избегая моего прикосновения. Я попытался еще раз.
— Ну что, малышка, ты будешь жить и останешься с нами на какое-то время, а? — я говорил не высоким тоном, как многие говорят с детьми, а специально понижал голос. Как говорил бы со щенком или лошадью. Мягко. Я щелкнул языком. — Эй, малышка. Посмотри на меня.
Тщетно. Этого я действительно не ожидал.
Терпение. Просто продолжай говорить.
— Ты такая маленькая. Надеюсь, скоро ты начнешь расти. Как мы тебя назовем? Скоро мы дадим тебе имя. Хорошее имя, сильное имя. Давай придумаем сильное имя для тебя. Но хорошее. Лейси? Тебе нравится это имя? Лейси?
Никакого ответа. Мне показалось, что искра, которую я чувствовал, стала бледнее, будто она перестала обращать на меня внимание. Разве это возможно?
Мой палец двигался кругами по ее груди.
— Может быть, название цветочка? Как твоя сестра Неттл. Как насчет… Ферн? — Я не мог ошибиться. Безусловно, ее занимало что-то другое. Я подумал и попробовал снова. — Мэттл? Фоксглав? Тайм?
Казалось, она прислушивается. Почему она не смотрит на меня? Я коснулся ее щеки пальцем, пытаясь заставить ее посмотреть на меня. Она повернула лицо в сторону прикосновения, но избегала моих глаз. Я вдруг вспомнил, что Ночной Волк редко встречал мой прямой взгляд, но все равно меня любил. Не заставляй ее встречаться с твоим взглядом. Пусть щенок придет к тебе сам, как ты позволил мне прийти к тебе.  Я кивнул на эту волчью мудрость и перестал ловить ее взгляд.
Разжав маленькие пальчики, я вложил в ее ладошку свой мизинец. Даже мой самый маленький палец был все еще слишком большой, чтобы она смогла его обхватить. Она отпустила его и притянула ручку к груди. Я поднял ее, прижал и глубоко вздохнул, вбирая ее запах. В этот момент я стал зверем, вспомнил связь с Ночным Волком так живо, что снова ощутил боль потери. Я смотрел на своего щенка и знал, каким откровенным удовольствием было бы ее рождение для него. Ох, Ночной Волк. Если бы ты мог оказаться рядом сейчас.  Слезы жалили мои глаза. И каково же было мое изумление, когда я увидел, как глаза младенца тоже заполняют слезы и текут по ее щекам.
Я подавил старую боль от потери моего волка. Могла ли она разделить мои чувства? Я пристально посмотрел на нее и решился. Я открыл для нее Скилл и Уит.
Малышка вдруг беспомощно взмахнула руками и вскинула ножки, будто пыталась уплыть от меня. Затем, к моему ужасу, она широко открыла рот и заревела в голос. Звук оказался слишком громким и пронзительным для такого маленького существа.
— Тсс-с! Тсс-с! — умолял я ее, боясь, что услышит Молли. Я положил ее на колени и отвел руки подальше. Конечно, она не может открыться мне. Я как-то неправильно ее держал. Может, прищемил что-то или слишком крепко прижал? Я мог только в полном отчаянии смотреть на нее.
Я услышал торопливый шорох тапочек по вымощенному плиткой полу, и Молли с мокрым чайником в руке оказалась в комнате. Она поспешно бросила его на поднос и наклонилась, протянув руки, чтобы взять ребенка.
— Что случилось? Ты уронил ее? Она никогда раньше так не плакала!
Я откинулся назад, подальше от дочери, и позволил Молли взять ее. Почти сразу ее вопли прекратились. Ее лицо было ярко-красным и, пока мать поглаживала ее, она тяжело дышала, приходя в себя после такого громкого крика.
— Я не знаю, что я сделал. Я просто держал ее и смотрел на нее и вдруг она начала кричать. Подожди! Я вложил палец в ее ладошку! Я сделал больно ее пальчикам? Я не знаю, что такого сделал, что обидело ее! Поранил ее руку? С ней все в порядке?
— Ш-ш-ш. Дай мне посмотреть!
Молли взяла ребенка за руку, мягко и очень нежно развернула ее пальчики. Малышка не вздрогнула и не закричала. Вместо этого она посмотрела вверх, на мать, с облегчением, как мне показалось. Молли прижала ее к своему плечу, и начала ее успокаивать, покачивая при ходьбе.
— С ней все в порядке, с ней все в порядке, — напевала она, шагая по комнате. — Кажется, теперь все хорошо, — дойдя до меня, сказала она мягко. — Наверное, немного воздуха попало в ее животик. Ох, Фитц, как же я испугалась, когда услышала ее плач. Но знаешь, — и улыбнулась, поразив меня, — какое же это было облегчение. Она была так тиха, так спокойна, что я удивилась, что она вообще может плакать. Будто для нее слишком просто издавать такой звук, — она хихикнула. — С мальчиками я всегда хотела, чтобы они были потише, усыпить их. Но с ней все наоборот. Я переживала, что она слишком спокойная. Может, она глупенькая? Но с ней все в порядке. Не знаю, что ты сделал, но ты доказал, что у нее — твой характер.
— Мой характер? — осмелился я спросить, и она притворно-строго взглянула на меня.
— Конечно твой! Кто же еще мог передать ей такое наследство?
Она снова заняла свое место в кресле. Я кивнул на лужу на подносе возле чайника.
— Похоже, мы тебя прервали. Сходить на кухню за горячей водой?
— Думаю, нам хватит чаю, который здесь есть.
Она удобнее устроилась в кресле. В комнате становилось тише, в ней снова воцарился мир. Молли разговаривала с дочкой.
— Однажды я видела черно-белую лошадь, один глаз у нее был голубой, такой же, как твои. Человек, которому она принадлежала, сказал, что это «дикий глаз» и не надо стоять с его стороны.
Она некоторое время молчала, рассматривая свою малышку. Она качала ее нежно, успокаивая всех нас.
Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что она просит убедить ее, что с ребенком все в порядке. Уверенности во мне не было. Но я осторожно заговорил.
— Я не думаю, что Баррич мог привести в конюшню голубоглазого коня. Или собаку с разными глазами. Он говорил тебе что-нибудь об этом?
— О, нет. Не глупи, Фитц. Она девочка, а не лошадь или щенок. И голубоглазая королева Кетриккен, кажется, пользуется твоим доверием.
— Это так, — согласился я.
Я налил чуть-чуть чая из котелка. Слишком слабый. Я убрал его в сторону, чтобы дать настояться еще немного.
— Кажется, она меня не любит, — отважился я произнести тихо.
Молли подавила раздраженный вздох.
— Любовь моя, тебе обязательно всегда искать повод для переживания? Она вряд ли вообще знает тебя. Дети плачут. Вот и все. Теперь у нее все хорошо.
— Она не смотрит на меня.
— Фитц, я не собираюсь потакать тебе! Так что хватит. Кроме того, нам надо обдумать более важный вопрос. Ей нужно имя.
— Я только что думал об этом.
Я пододвинулся поближе к ним и снова потянулся к чайнику. Молли остановила меня.
— Подожди! Ему надо настояться.
Я замер и поднял брови.
— Подожди?
— Я думала над этим. Но она такая маленькая…
— Так… ей нужно коротенькое имя? — я был в полном замешательстве.
— Ну, ее имя должно соответствовать ей. Я думаю… — она заколебалась, но я ждал, что она скажет. Наконец она произнесла: — Би. Потому что она маленькая.
— Би? — переспросил я и улыбнулся. Би. Конечно. — Прекрасное имя.
— Би, — произнесла она твердо. Ее следующий вопрос был для меня неожиданностью. — Не мог бы ты закрепить за ней имя?
Молли имела в виду старый обычай королевской семьи. Когда принцу или принцессе Видящих давали имя, проходила публичная церемония, где вся аристократия выступала свидетелями. По обычаю, ребенка проносили через огонь, посыпали землей и погружали в воду, чтобы закрепить имя малыша перед огнем, землей и водой. Но так делали с детьми, подобными Верити, Чивэлу или Регалу. Или Дьютифулу. И когда таким образом имя закреплялось, ожидалось, что ребенок будет развиваться в соответствии с его значением.
— Думаю, нет, — сказал я тихо, рассудив, что подобная церемония привлечет слишком много ненужного внимания. Даже теперь я все еще надеялся сберечь покой ее жизни.
Последние надежды улетучились через пять дней, когда прибыла Неттл. Она покинула Баккип сразу же, как закончила со всеми делами, и поехала верхом, чтобы добраться как можно скорее. С ней был небольшой эскорт из двух гвардейцев — слишком незначительная охрана, которую можно было ожидать для королевского мастера Скилла. Один гвардеец был седым стариком, другой — грациозной девушкой, но оба выглядели более измотанными, чем моя дочь. Я увидел их мельком из окна кабинета, отодвинув шторы, когда услышал ржание лошадей.
Я сделал глубокий вдох, чтобы набраться смелости, отпустил штору и покинул кабинет. Торопливо пересек усадьбу, чтобы перехватить Неттл. Но прежде, чем я достиг главного входа, я услышал, как отворилась дверь, зазвенел ее голос в поспешном приветствии Рэвелу, а затем ее ботинки застучали по коридору. Я вышел из бокового перехода, и она чуть не налетела на меня. Я схватил ее за плечи и посмотрел в лицо.
Темные волосы Неттл растрепались, лента упала на плечи. Ее щеки и лоб покраснели от холода. Она на ходу снимала плащ и перчатки.
— Том! — приветствовала она меня. — Где моя мать?
Я указал на дверь в детскую дальше по коридору, она дернула плечами, скидывая мои руки, и ушла. Я оглянулся. У входной двери Рэвел встречал ее эскорт. У нашего дворецкого все было под контролем. Гвардейцы, сопровождавшие Неттл, выглядели уставшими, замерзшими и желали хорошенько отдохнуть. Рэвел позаботится о них. Я повернулся и последовал за Неттл.
Когда я догнал ее, она стояла у открытой двери в детскую. Она ухватилась за косяк и словно застыла.
— Ты действительно родила ребенка? Ребенка? — спросила она у матери.
Молли улыбнулась. Я замер. Когда Неттл осторожно шагнула в комнату, я бесшумно последовал за ней и встал там, где мог наблюдать, никем не замеченный. Неттл остановилась у пустой колыбели, стоявшей у камина. Смиренное раскаяние звучало в ее голосе, когда она воскликнула:
— Мама, прости, что сомневалась в тебе. Где она? Как ты себя чувствуешь?
Молли сидела. Она выглядела спокойной, но я чувствовал ее тревогу. Заметила ли Неттл, как заметил я, что Молли тщательно оделась для встречи с ней? Ее волосы выглядели недавно уложенными, шаль аккуратно расправлена на плечах. Ребенка она запеленала в мягкое светло-розовое одеяло, чепчик в тон прятал ее крохотное личико. Молли не стала тратить время и усилия на ответ Неттл, а протянула ей младенца. Я не мог видеть лицо Неттл, но заметил, как опустились ее плечи. Сверток, предложенный матерью, был слишком мал для ребенка, даже для новорожденного. Она пересекла комнату осторожно, как волк — незнакомую территорию. Она все еще опасалась безумия. Когда она взяла ребенка, я видел, как ее мышцы подстроились под вес младенца. Она посмотрела в лицо Би, испуганная ее существованием, а еще больше — ее голубым взглядом, и подняла глаза на мать.
— Она слепая, да? Ох, мама, мне так жаль. Она долго проживет, как ты думаешь?
В ее словах я услышал то, чего боялся. Не только мир, но даже ее сестра воспринимала нашу Би как необычного ребенка.
Молли быстро забрала Би, укрывая ее в своих объятиях, будто слова Неттл могли ей навредить.
— Она не слепая. Фитц думает, что скорее всего у его матери были голубые глаза, и ей они достались. И хотя она такая крошечная, во всем остальном она совершенна. Десять пальцев на руках, десять — на ногах, хорошо ест и спит хорошо, и почти никогда не капризничает. Ее зовут Би.
— Пчелка? — Неттл была озадачена, но потом улыбнулась. — Она такая маленькая. Интересно, что о ней подумает старая королева.
— Королева Кетриккен? — голос Молли был встревоженным и смущенным.
— Она едет, немного отстала от меня. Она вернулась домой, в Баккип, как раз перед моим отъездом. Я успела поделиться с ней новостью, и она очень обрадовалась за вас обоих. Она должна прибыть завтра. Я была так рада, что смогла добиться у Дьютифула разрешения на отъезд. Кетриккен явно хотела, чтобы я ее дождалась здесь, — она сделала паузу, затем ее привязанность к матери одержала верх. — Фитц знал, что она едет, я сама говорила ему! И он ничего тебе не сказал, судя по всему. А значит, слуги еще не начали проветривать комнаты и вообще готовиться к прибытию гостей! Ох, мама, этот твой мужчина…
— Этот мужчина — твой отец, — напомнила Молли, и, как всегда в таких случаях, Неттл ничего не ответила. Ибо если ребенок может перенять черты приемного отца, то Неттл унаследовала упрямство Баррича.
Неттл быстро сменила тему, перейдя к более важным заботам.
— Я попрошу слуг открыть комнаты, проветрить и убедиться, что в каждой есть дрова. И распоряжусь на кухне. Не волнуйся!
— Я и не волнуюсь, — ответила ее мать. Горная королева никогда не была для нас простым гостем, это правда. Но Молли не договорила. — Неттл.
Ее тон остановил дочь, уже готовую убежать.
— Зачем она едет сюда? Чего она хочет?
Неттл встретила ее прямой взгляд.
— Ты знаешь, чего она хочет. Она желает видеть младшую дочь Фитца Чивэла Видящего. Засвидетельствовать закрепление ее имени и предъявить на нее права. С ней приедет и менестрель. Она покажет ему только необходимое, но он засвидетельствует рождение ребенка. Человек, которому он доверяет, не поет, пока не увидит сам, а потом поет только правду.
Теперь пришла очередь Молли молчать, не отводя глаз. Мое сердце похолодело, когда я понял, что Неттл хорошо представляет причину визита Кетриккен.
Между Молли и Кетриккен были странные отношения, смесь любви и ревности. Королева Кетриккен всегда обходилась с Молли, Барричем и их детьми безупречно справедливо. Но Молли так и не забыла и не простила, что ее заставили поверить в мою смерть. Сначала она оплакивала меня, потом мое место занял другой человек, и все это время королева знала, что бастард Видящих жив. Моей вины в этом было столько же, сколько и Кетриккен, но, думаю, Молли сложнее было простить женщину. Особенно женщину, которая знала, каково это — жить с тяжелой уверенностью, что ее любимый мертв.
И эта трещина так и осталась, признанная обеими женщинами, как брешь, которая никогда не закроется. В характере Кетриккен было поверить, что она заслужила этот горький привкус в дружбе с моей женой.
Неттл коротко кивнула и вышла из комнаты, на ходу окликая Тавию и распоряжаясь привести в порядок комнаты для леди Кетриккен, которая может прибыть уже к вечеру. Неттл так же мало соблюдала формальности со слугами, как и ее мать. Проходя мимо, она одарила меня взглядом, полным упрека, прежде чем позвать и Рэвела. Я проскользнул мимо нее и вошел в детскую.
— Она сама откроет окна и вытряхнет все одеяла, — сказала мне Молли, и я знал, что она гордится своей деятельной дочерью.
— Иногда она напоминает мне Верити, — я улыбнулся. — Она не просит никого делать то, что может сделать сама. А если считает, что дело должно быть сделано, то не откладывает.
— Ты знал, что Кетриккен приедет, и не сказал мне, — вместо приветствия упрекнула меня Молли.
Я знал. Я молча смотрел на нее и решил, что не стану ей врать. Ей это не понравилось. Ее гнев ледяным огнем звенел в голосе, когда она произнесла:
— Мне не легче, когда не остается времени подготовиться.
— Я все обдумал. Мы ничего не можем сделать, чтобы подготовиться. Просто встретим это сегодня. Я не видел смысла волновать тебя раньше времени. Слуги смогут быстро приготовить комнаты.
Ее голос задрожал.
— Я говорила не о подготовке комнат. Мне самой нужно собраться с мыслями и набраться терпения.
Она покачала головой, а потом сказала прямо:
— Фитц, Фитц. Между нами все идет хорошо, пока не встревает твое наследие Видящих. Тогда ты молча возвращаешься на обманчивый путь, который один раз уже навредил нам… Освободишься ли ты когда-нибудь от этого? Наступит ли время, когда ты не будешь скрывать то, что знаешь?
Ее речь стрелой пронзила меня. Я вздрогнул.
— Прости меня, — сказал я, и испытал отвращение к этим словам. Я действительно пожалел, что скрыл от нее сообщение. Я на самом деле задумался над ее вопросом: почему же я всегда становлюсь жертвой стремления сохранить все знания в себе? Эхом отозвалось давнее предупреждение Чейда. Старик предостерегал меня, что слишком частые извинения могут быстро потерять свой смысл для всех, даже для меня самого. Я подумал, не достиг ли я этой точки с Молли.
— Молли… — начал я.
— Фитц, — сказала она твердо. — Просто помолчи.
Я замолчал. Она прижала малышку к себе.
— Послушай меня. Я разделяю твое беспокойство. Сейчас не время для споров. Позже, после отъезда Кетриккен, мы все обсудим. Но не раньше, и уж точно не при Неттл. Если старая королева прибывает, чтобы посмотреть на нашу малышку, мы должны встретить ее вдвоем. И дать ей понять, что мы лучше знаем, как правильно растить Би.
Я знал, что ее гнев не прошел, но укрощен. И знал, что заслужил это.
— Спасибо тебе, — спокойно сказал я, и ее глаза сверкнули. Затем, почти грустно, она покачала головой и улыбнулась мне.
— Они забрали эту часть тебя задолго до того, как я смогла заявить на тебя права. Ты не виноват, Фитц. Ты не виноват. Хотя иногда я думаю, что ты можешь что-то сделать с этим, если сильно постараешься.
Она положила малышку на плечо, а затем посмотрела на меня, будто уже излила весь свой гнев на Внешние острова.
Весь оставшийся день Неттл заставляла слуг пошевеливаться. Только Рэвел, казалось, каждое мгновение наслаждался трудной подготовкой к приему высоких гостей. Раз восемь он приходил посоветоваться со мной по поводу меню и спален. Когда же он появился в дверях, чтобы спросить, надо ли нанять музыкантов для вечернего представления, я бессердечно посоветовал ему обратиться к Неттл.
Но в итоге мы смогли провести один тихий семейный вечер, поужинать втроем и засидеться допоздна, чтобы наговориться. Неттл и Рэвел сделали все, что могли. Когда спустилась ночь, мы собрались в детской и нам принесли еду. Мы ели и говорили, говорили и ели. Неттл взяла ребенка на руки и разглядывала личико Би, которая смотрела куда-то мимо ее плеча.
Неттл рассказывала нам новости Баккипа, но Молли больше интересовали вести о ее мальчиках. Неттл рассказала и о них. Стеди не было в Баккипе, он уехал к Хирсу. Она послала ему сообщение. Свифт путешествовал с Уэбом. Она бы отправила сообщение и ему, но понятия не имела, когда оно найдет их. Чивэл процветал. Баррич оставил ему прекрасных лошадей, и Чивэл смог преумножить их число. Недавно он приобрел участок земли, расширив пастбище и получив возможность построить большую конюшню. И так далее, о каждом из братьев, разбросанных по всем Шести Герцогствам. Молли слушала и качала Би, прижав ее к себе. Я смотрел на нее и, кажется, понимал, что она чувствует. Это был ее последний ребенок, тот, кто будет рядом, пока она стареет. Я видел, как взгляд Неттл переходил от меня к матери, а затем к Би. На ее лице читалось сострадание. Сострадание ко всем нам, ведь, по ее мнению, Би либо скоро умрет, либо будет чахлой, ограниченной в уме и теле. Она не говорила этого вслух, но Баррич научил ее смотреть на юных существ и оценивать их шансы. А я подумал, что у меня все-таки больше опыта. Би, может, действительно останется маленькой, но искра жизни в ней есть. Она будет жить. Как именно — сейчас никто не смог бы сказать, но Би будет жить.
Утром прибыл глашатай, сообщил о скором приезде Кетриккен. К вечеру, когда прибыла старая королева, все гостевые комнаты были готовы, на плите дымилась простая хорошая еда и выпечка, а Би была переодета в поспешно подогнанное по размеру платье. Неттл сама пришла, чтобы доложить Молли и мне о прибытии Кетриккен и ее стражи. Она нашла нас в детской. Молли два раза переодевала Би и трижды меняла свой костюм. Каждый раз я уверял ее, что она прекрасно выглядит, но она решила, что первое платье ее слишком молодит, а второе делает ее «полоумной старушкой». В третий раз она надела нечто, что я никогда на ней не видел: длинные свободные брюки, настолько широкие, что походили на юбку. Поверх белой блузы с широкими рукавами было накинуто что-то, похожее на длинную нижнюю рубашку, огромный пояс стягивал талию. Рубашка, брюки и пояс переливались всеми оттенками синего. Волосы она убрала назад, в шишку, перевязав их голубой лентой.
— Как я выгляжу? — спросила она меня, войдя в детскую. Я не знал, что сказать.
— Тапочки мне нравятся, — наконец сказал я осторожно. Они были красными, с черной бисерной вышивкой и очень острыми носами.
Молли улыбнулась.
— Это все привезла мне Неттл. Джамелийский стиль, он сейчас популярен в Баккипе.
Она медленно повернулась, приглашая меня полюбоваться нарядом.
— Очень удобно. Это просила надеть Неттл, в нем я не выгляжу слишком провинциальной. И знаешь, Фитц, пожалуй, я так и сделаю.
Я сам надел простой коричневый жилет поверх голубой рубашки, темные брюки и черные высокие сапоги. На воротнике блестела булавка с лисой, которую дала мне Кетриккен. На миг я задумался, не выгляжу ли слишком провинциально, потом решил, что это не важно.
В комнату вошла Неттл, улыбнулась и подняла брови, приятно удивленная видом матери. Ее одежда тоже была выдержана в темно-коричневых и янтарно-желтых цветах. Потом она взглянула вниз, в колыбель Би, и заметно вздрогнула.
— В таком длинном платье она выглядит побольше, — смущенно заметила она. — Мам, она такая маленькая… до нелепости.
Несмотря на это, она взяла сестричку на руки и прижала к себе, вглядываясь в ее лицо. Малышка смотрела мимо ее плеча. Пока Неттл разглядывала ее, Би вдруг взмахнула ручками, потом ее рот широко раскрылся, она глубоко вздохнула и издала пронзительный протестующий вопль.
Молли тут же подошла, чтобы взять ее.
— Что случилось, моя маленькая Би? Что случилось?
В тот момент, когда Молли взяла ее у Неттл, малышка расслабилась, и ее плач перешел в сиплые всхлипы. Молли обняла ее, погладила, и она быстро успокоилась. Молли сконфуженно посмотрела на Неттл.
— Ничего страшного. С отцом она ведет себя так же. Думаю, она достаточно большая, чтобы понимать, что я ее мама, и считает, что всегда должна охранять ее.
Я легко и грустно улыбнулся Неттл.
— А я немного утешен. Ведь я уж начал думать, что она просто не любит меня.
Молли и Неттл возмущенно посмотрели в мою сторону.
— Би не может невзлюбить Неттл! — Молли была непреклонна. — Она просто… — она замолчала, и ее глаза широко раскрылись. Потом, прямолинейная, как и Неттл, она посмотрела на старшую дочь и спросила: — Ты что-то сделала с ней? Своим взглядом?
— Я… нет! Ну, не намеренно. Иногда… — она замолчала, подбирая слова. — Это трудно объяснить непосвященному. Я касаюсь людей, когда я рядом с ними. Не всегда сознательно. Это как… — она подбирала сравнение. — Как принюхиваться к кому-то. Даже если это может показаться грубым, я действительно ничего не могу поделать. Просто я таким образом воспринимаю людей.
Молли обдумывала ее слова, покачиваясь из стороны в сторону, как всегда, когда держала ребенка.
— Значит, у твоей сестры есть Скилл? Как у тебя?
Неттл рассмеялась и покачала головой.
— Я не могу сказать это, просто подержав ее. И потом, она еще слишком маленькая.
Она осеклась, раздумывая о своем таланте к Скиллу и о раннем его пробуждении. Она взглянула на меня, и я ощутил ее ищущий усик Скилла, протянувшийся к ребенку. У меня перехватило дыхание. Остановить ее? Я видел, как Би прижалась к матери и уткнулась лицом в ее шею. Неужели она чувствует, что сестра касается ее? Я смотрел в лицо Неттл. Недоумение, потом смирение. Она не нашла Скилла в ребенке.
Мне стало любопытно, я тоже протянул ниточку Скилла к Би, двигаясь с предельной осторожностью. Но ощутил только Молли. В ней совершенно не было Скилла, но это касание переполнило меня чувствами. Я нежно улыбнулся ей.
Потом Неттл откашлялась, и я снова осознал себя в комнате, рядом с дочерью и женой. Молли глубоко вздохнула и расправила плечи.
— Что ж. Я пойду встречать Кетриккен. Как ты думаешь, стоит брать с собой Би?
Неттл поспешно покачала головой.
— Нет. Нет, думаю, лучше выбрать другое время, чтобы впервые показать ее горной королеве, и в более уединенной обстановке. Может ее кормилица останется с ней, пока мы… — она замолчала. Потом рассмеялась. — Я слишком долго живу при дворе, правда? Я здесь уже целый день, и еще не видела рядом с ней никого, кроме тебя. У нее есть кормилица? Или няня, или вообще кто-нибудь, кто мог бы за ней присмотреть?
Молли удивленно хмыкнула и покачала головой.
— Не больше, чем у тебя в ее возрасте, — ответила она.
— Может, попросить кого-нибудь из кухонных девочек? Или одну из служанок? — Неттл превосходно знала, что у матери не было горничной. «У меня не хватит работы, чтобы все время занимать ее чем-нибудь», всегда говорила она дочери.
Молли покачала головой.
— Все заняты своими делами. Нет. Ей будет хорошо здесь, в детской. Она спокойная малышка.
Молли положила Би в колыбельку и тепло укрыла.
— И все-таки странно оставлять ее здесь одну, — недовольно возразила Неттл, пока Молли расправляла кружевную накидку.
— Вовсе нет, — спокойно ответила мать.
Она прошлась по комнате, опуская шторы. Сгустились сумерки, и только теплые отблески огня остались единственным источником света. Затем Молли повернулась к старшей дочери, вздохнула и сказала:
— Ты действительно слишком долго прожила при дворе. Тебе нужно больше свободного времени, чтобы приезжать сюда, или навещать братьев. Тебе следует как-то отвлечься от постоянных сомнений и настороженности королевского двора. Посмотри, она уже задремала. Здесь ей будет хорошо.
— Уверен, ей здесь будет очень хорошо одной, — охотно солгал я. Я осмелился подойти поближе и заглянуть в колыбель. Глазки Би медленно закрывались.
— Идем, — сказала Молли, взяв меня за руку. — Пора встретить королеву.
Я позволил ей вывести меня из комнаты.
Дворецкий Рэвел стал бы куда как лучшим хозяином поместья, чем я. Мы не пошли в холл, где, как я был уверен, он разделял наших гостей по степени их важности. Гвардейцы и младшие слуги будут отправлены в простые, но чистые комнаты, и им будет предложено или незамедлительно посетить парильни Ивового леса, или же умыться перед тем, как спуститься к горячей сытной трапезе из супа, хлеба, масла, сыра, пива и вина. Рэвел всегда сочувствовал тяжело работающим слугам. Когда они посещали Ивовый лес, то становились гостями наших собственных слуг. Уверен, что они были только рады такому гостеприимству после утренней холодной скачки по свежевыпавшему снегу.
После генерального смотра своего войска Рэвел пополнил его временными помощниками из деревни. Этим старательным, но неопытным рукам доверили обслуживать мелкую знать: донести багаж до комнаты, приготовить воду для умывания, разжечь камин и сделать прочие мелкие бытовые дела. Нашим опытным слугам будет оказана честь ждать более высоких гостей, а сам Рэвел и его правая рука — Диксон, окажутся в полном распоряжении леди Кетриккен. Все эти приготовления были терпеливо растолкованы мне накануне. Я бесконечно кивал и дал разрешение на все, что он предложил.
Молли, Неттл и я поспешили в Большой зал, где, как решил Рэвел, мы будем встречать наших гостей. Я вошел и увидел, что комната за ночь преобразилась. Обшитые панелью стены сияли, освеженные каким-то ароматным маслом, большой и уютный огонь горел в очаге, а длинный стол был украшен вазами с цветами. Мои дамы категорично велели мне идти туда, где ждали наши отдохнувшие гости, а сами бросились на кухню последний раз проверить, все ли готово. Я подождал, пока не стих шумок их торопливых шагов в коридоре. Затем вышел в холл и хладнокровно задержал одного из наших временных мальчиков-слуг.
— Парень, я кое-что забыл в комнате. Останься здесь, и если кто-то придет, передай им, что леди Молли и Неттл вот-вот вернутся, и что я скоро спущусь.
Его глаза расширились.
— Сэр, может, я принесу то, что вы забыли? Я не знаю, как говорить с королевой, сэр, даже если она больше не королева.
Я безжалостно улыбнулся ему.
— Вот поэтому, мой мальчик, именно поэтому ты самый подходящий человек для такого дела. Если ты приветствуешь ее так же тепло и уважительно, как собственную бабушку, этого будет более чем достаточно.
— Но, сэр! — я и не знал, что он такой веснушчатый, пока он не побледнел.
Я добродушно рассмеялся и про себя пожалел его.
— Я вернусь очень быстро.
И, громко топая, пошел по коридору.
Завернув за угол, я наклонился, снял сапоги и побежал так легко, будто сам превратился в мальчишку-посыльного. Если бы это было моим заданием, лучше момента не придумаешь. Наивен ли я? Может быть я, как и Неттл, слишком долго прожил в Баккипе с его многослойными интригами? Был только один способ это выяснить. Я чуть-чуть приоткрыл дверь в детскую, скользнул в комнату и застыл у входа. Уит сказал мне, что, кроме меня и малышки, здесь никого нет. Тем не менее ни одна доска не скрипнула подо мной, и ни одной лишней тени не бросил огонь камина, пока я относил сапоги в угол и прятал их там. Быстрый взгляд в колыбельку, пока прохожу мимо. Она там, но не думаю, что спит. Тише,  попросил я ее. Молчи.  Я привидением застыл в самом темном углу, за экраном с анютиными глазками, и подобрался в идеальном равновесии. Ни звука дыхания, ни скрипа старых половиц. Поднял все стены, блокируя Скилл и Уит в собственной голове. Стал пустым местом в темноте.
Огонь выбросил искры. С мягким стуком рассыпались дрова. Снаружи, несомые ветром, снежинки целовали окна. Я не слышал собственного дыхания. Ждал. Ждал. Я — подозрительный дурак. Раб старых страхов. Я ждал. Скоро придут гости. Я опоздаю. Неттл и Молли будут в бешенстве.
Я ждал.
Дверь приоткрылась, кто-то лаской юркнул внутрь и беззвучным толчком прикрыл ее. Я не видел его. Только чувствовал запах душистого масла и слышал шелест дорогих тканей. Затем небольшая фигурка вышла из тени и перетекла к колыбели. Он не коснулся ее, не приподнял завесу, но низко склонился, чтобы рассмотреть мою малышку.
Юноша в шелковой рубашке и вышитом жилете. Серебряное ожерелье и два серебряных кольца в каждом ухе. Волосы благоухали помадой, черные кудри блестели в свете камина. Он уставился на Би. Я представлял, как она смотрит на него, раздумывая, опасен ли для нее этот человек. Он был полностью поглощен наблюдением. Я начал движение. Когда он поднял руку, чтобы убрать кружевную накидку, мой блестящий клинок устремился к его горлу. Я крепко прижал его к плоти.
— Шаг назад, — посоветовал я ему тихо, — и я оставлю тебя в живых. На какое-то время.
Вздох мальчика прозвучал как всхлип. Он умоляюще поднял руки и под давлением клинка отошел от колыбели. Я развернул его к двери. Один шаг, второй, третий. Его голос дрожал, когда он заговорил.
— Лорд Чейд предупреждал, что вы можете поймать меня. Но леди Розмэри настаивала, чтобы я попробовал.
Я наклонил голову, словно прислушиваясь к волку, который пытался решить, правду ли я услышал.
— Интересный маневр. Эти имена можно считать моим слабым местом. Другой человек мог бы посмеяться и отпустить тебя, отправить обратно к хозяевам с предупреждением, что тебе нужно больше тренироваться.
— Я с ними всего три месяца.
В его голосе послышалось облегчение.
— Я сказал: «другой человек», — беспощадно напомнил я ему. — Не я.
Я стоял между убийцей и колыбелью.
— Раздевайся, — приказал я ему. — Догола. Немедленно.
— Я… — мальчик задохнулся. Его глаза широко распахнулись, и он едва не скрестил руки на груди. Его голос стал выше. — Сэр! Это недостойно вас. Нет, я не буду!
— Будешь, — сообщил я ему. — Ведь я не успокоюсь, пока ты это не сделаешь. И у меня нет причин, чтобы не поднять тревогу, а затем оскорбиться на твое появление здесь. Трон Видящих посылает убийцу-шпиона не просто в мой дом, но в комнату моего ребенка? Скажи мне, мальчик, что я теряю? И что леди Кетриккен придется сделать, чтобы сгладить эту неловкость? Признают ли лорд Чейд и леди Розмэри тебя своим? Или они все-таки предупредили тебя, что будут все отрицать, если тебя схватят?
Юноша задыхался от ярости. Уверен, его руки тряслись, пока он боролся с бесконечным рядом крошечных жемчужных пуговичек. Жемчуг! На их новоиспеченном убийце! О чем думает Чейд? Если бы дело происходило не в моей детской, я бы нашел эту глупость забавной. Но сейчас я не видел ничего смешного. Кровь стыла в моих венах.
Я услышал шелест шелка, и с мягким стуком он уронил рубашку на пол.
— Какой интересный звук у падающей рубашки, — заметил я. — Остальное, пожалуйста. И побыстрее. Думаю, нам обоим хочется покончить с этим как можно скорее.
Ему пришлось нагнуться, чтобы сбросить брюки и чулки. В обманчивом свете камина блеснули слезы на его щеках. Лучше его слезы, чем Молли или мои, подумал я.
— Догола, — напомнил я ему, и его белье присоединилось к куче на полу. Чуть позже я добавил: — Кажется, ты замерз. Иди, встань у огня. И постарайся не двигаться.
Юноша с готовностью отошел к камину и встал ко мне спиной, но затем повернулся, чтобы наблюдать за мной. Он обхватил себя руками, несмотря на огонь за его спиной, пока я планомерно обшаривал его одежду. Крошечные карманные швы разрывались с тихими треском. Мой клинок шуршал, скользя по тонкому шелку. Я им гордился. Для шелка необходимо очень острое лезвие.
Вскоре я закончил.
— Всего семь? — спросил я его.
Я поднял глаза, наблюдая за ним, а мои руки проверяли каждый предмет одежды и погружались в нее снова. Я расставил свою добычу в рядок на полу.
— Давай посмотрим. Два яда, смешанные с жидкостью, один отравляющий порошок, сонная пыль и рвотное. Вот тебе и потайные карманы. Крохотный сапожный нож, едва достойный такого названия, набор отмычек, и кубик мягкого воска… зачем? Ах да, оттиск ключей. Конечно. Так, а это что?
— Это я должен был оставить в ее кроватке, — он говорил натянуто, борясь со слезами. — Чтобы вы нашли. Как доказательство, что я здесь был.
Мое сердце похолодело. Я помахал кинжалом, отгоняя убийцу подальше от колыбели, и отошел вместе с ним, сохраняя дистанцию. Что бы ни было в мешочке, я не стал рисковать, открывая его рядом с малышкой. Я поднес это к столику у камина.
Это оказался пакетик из хорошей бумаги. Я разрезал его кинжалом и открыл. Сначала из пакета показалась тонкая цепочка. Я постучал по нему, и цепочка выпала.
— Прекрасное украшение. И, рискну предположить, дорогое.
Я взял цепочку в руку. Она вспыхнула красным в свете от камина.
— Серебряный олень Видящих. Но его голова опущена для атаки. Интересно.
Я смотрел в лицо мальчика, а цепочка так и болталась в моей руке. Знал ли он, что это значит? Герб Фитца Чивэла Видящего, давно мертвого бастарда королевской семьи.
Он не знал.
— Это подарок ей. От лорда Чейда Фаллстара.
— Конечно, подарок, — бесстрастно ответил я.
Я вернулся к его одежде, зацепил ворох ногой и бросил ее в сторону мальчика.
— Можешь одеваться.
— А мои вещи? — угрюмо спросил он через плечо, собирая одежду. Я нагнулся, и орудия его ремесла исчезли в моем рукаве. Слышно было, как шелестит ткань, когда он натягивал рубашку и брюки.
— Какие вещи? — спросил я любезно. — Твои сапоги и чулки? Вон они, на полу. Надень их. Потом выйди из этой комнаты. И держись подальше от этого крыла моего дома. Или я тебя убью.
— Меня послали не для того, чтобы навредить ребенку. Мне надо было просто посмотреть на нее, оставить подарок и потом доложить, что я видел. Лорд Чейд предупреждал, что вы поймаете меня, но леди Розмэри настаивала. Это было испытание. Которое я провалил…
— Провалил дважды, полагаю. Сомневаюсь, что они разрешили тебе называть кому-либо их имена.
Мальчик помолчал.
— Они сказали, что это просто испытание, — его голос задрожал. — И я провалил его. Дважды.
— Полагаешь, что они проверяли тебя?  Оделся? Хорошо. Убирайся. Нет, подожди. Как тебя зовут?
Он молчал. Я вздохнул и шагнул к нему.
— Лант.
Я ждал.
Мальчик перевел дыхание, смешанное с рыданием.
— Фитц Виджилант.
Я минуту соображал, перебирая имена мелких дворян.
— Из Фарроу?
— Да, сэр.
— И сколько тебе лет?
Мальчик выпрямился.
— Двенадцать, сэр.
— Двенадцать? Я бы еще поверил в одиннадцать. Но скорее всего десять, правда?
В его темных глазах мелькнула ярость, по щекам опять побежали слезы. Ох, Чейд. И это твой будущий убийца? Мальчик опустил глаза и сказал простодушно:
— Да.
Я вздохнул. Неужели когда-то я был так же молод?
— Иди, мальчик. Иди.
Шпион бежал, не пытаясь скрываться. Он не захлопнул за собой дверь, но прикрыл ее достаточно прочно. Я слушал, как удаляются его шаги. Когда все стихло, я подошел к двери, прислушался, открыл ее и огляделся. Потом снова закрыл дверь, достал сапоги и подошел к колыбели Би.
— Вот он и ушел, — сказал я своей малышке и покачал головой. — Чейд, старый паук, во что ты играешь, а? Это действительно лучшее, что у тебя имеется? Или это просто приманка?
Я поспешно прошелся по комнате, проверив задвижку на окне и осмотрев все места, где мог бы скрываться убийца. Закончив этот обход, я вернулся к колыбели и откинул кружевной полог. Я нашел лампу, зажег ее и поставил рядом. Осторожно, будто малышка сделана из сахарной ваты, я убрал одеялко в сторону и слегка потряс его. Ее одежда выглядела нетронутой. Стоит ли? Я начал раздевать малышку, проверяя, не оставил ли что-нибудь на ней этот шпион или кто-то, не замеченный мной, когда в комнату вошла Молли.
— Вот ты где! Я разослала полдюжины мальчишек по всему поместью, чтобы разыскать тебя. Наши гости готовы пойти к столу. Ты пропустил длинную благодарственную песню их менестреля.
— И очень рад этому, — признался я. Крошечные ленточки на платье Би никак не поддавались.
— Фитц? — Молли подошла ко мне. — Что ты делаешь? Ты не слушаешь меня? Обед почти готов.
Я снова солгал ей.
— Я пришел посмотреть ее, а она плачет. Я подумал, что она мокрая.
— Плачет? И я не слышала?
— Она тихо плакала. Если бы я не проходил мимо, то и не услышал бы.
Молли сразу взяла ее на руки. Я стиснул зубы, опасаясь, что в ее одежде может оказаться что-то, способное повредить ей или матери. Молли ловко раздела ее, протерла салфеткой и испуганно посмотрела на меня.
— Она в порядке.
Я внимательно наблюдал, как Молли завязывает ленточки.
— Не хочу оставлять ее здесь одну, — резко сказал я.
Молли посмотрела на меня. Потом покачала головой.
— Я тоже, — призналась она. — Но и с собой брать ее не хочу. Я хочу сама решить, когда королева Кетриккен увидит ее.
— Леди Кетриккен, — напомнил я. — Она больше не королева Шести Герцогств.
— Только по названию, — хмыкнула моя мамочка. — Нарческа бывает в Баккипе всего несколько месяцев в году. Да и король Дьютифул слишком много времени проводит вдали от престола. Она управляет Шестью Герцогствами, Фитц, и Горным Королевством.
— Что ж. Кто-то должен держать бразды правления, пока короля нет. Лучше уже Кетриккен, чем неуправляемый Чейд, — ответил я.
Услышала ли она раздвоенную преданность в моем голосе? Мою невысказанную мысль, что, если бы Кетриккен не приняла на себя это бремя, оно могло бы лечь на мои плечи? Несомненно, Чейд захотел бы использовать меня в этой роли, и Кетриккен с Дьютифулом были бы только рады. Я знал Кетриккен с молодости, и когда-то мы были близки, как могут быть близки сообщники. Но сегодня вечером она привела в мой дом шпиона, который хитростью пробрался к колыбели моей дочери. Знала ли она о задании Фитца Виджиланта? Или Чейд и Розмэри действовали самостоятельно, в заботе о троне Видящих и его родословной? Я отлично понимал, что для Чейда интересы трона выходили далеко за пределы интересов любого представителя династии. Я выучил это еще в раннем детстве.
Молли прервала мои размышления.
— Скоро Неттл поведет гостей в столовую. Мы должны быть там.
Я решился.
— Давай возьмем ее с собой. Вместе с колыбелью и всеми вещами.
— Фитц, я не думаю…
Но я уже наклонился и поднял колыбель. Она была вроде небольшая, но весила порядочно. Пытаясь показать, как это просто, я осторожно выбрался за дверь и поплелся по коридору. Позади меня шла Молли, прижав Би к груди.
Обеденный зал использовался редко. Здесь были высокие потолки, и два больших очага в разных концах комнаты изо всех сил старались обогреть такое обширное помещение. Мы с Молли чаще всего обедали в гораздо более маленькой столовой, но сегодня вечером здесь растопили камины и зажгли люстры. Длинный стол, приготовленный на пятнадцать человек, мог запросто вместить сорок. Темное дерево столешницы украшали серебряные канделябры, в которых стояли изящные белые свечи, сделанные Молли. В резных деревянные чашах в форме сложенных рук Эды красовались красные и желтые яблоки, грозди жирного изюма и блестящие коричневые орехи. Свечи разливали теплое сияние над столом, но их свет не мог достичь потолка или дальних уголков зала.
Мы вошли одновременно с гостями, остановились и поприветствовали их, когда они проходили мимо. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы колыбель казалась легкой, и я был признателен, когда мы наконец проследовали за гостями в зал. Я молча поставил колыбель у очага, чтобы малышке было тепло, но не дальше шести шагов от моего кресла. Молли быстро уложила Би и прикрыла кружевной накидкой, пряча ее от сквозняков и случайных взглядов. Еще раз убедившись, что все гости заняли свои места, мы сели во главе стола.
Справа от меня оказалась леди Кетриккен. Место слева от Молли заняла Неттл. Если кому-то и показался странным такой порядок, никто ничего не сказал. Я обнаружил, что молодой шпион сидит с левой стороны стола, так далеко от меня, как только возможно. Он переоделся, что неудивительно, поскольку я был не слишком аккуратен, распарывая швы и выворачивая карманы его одежды. Столешница, казалось, его заворожила. Капитан гвардии Кетриккен сопровождала ее и в этот раз. Она сидела с нами, одетая в фиолетовое и белое. Она привезла с собой целителя благородных кровей, аристократку леди Солас и ее мужа, лорда Дигерри. Остальных людей из свиты Кетриккен я знал только по именам. Лорд Стаутхат — грубоватый плотный мужчина, с седой шевелюрой и красным носом. Леди Хоуп — толстенькая, приятная, болтливая, очень смешливая женщина.
Кетриккен положила ладонь на мою руку. Я с улыбкой повернулся к ней и, как всегда, пережил краткий миг удивления. Для меня она оставалась молодой женщиной, златокудрой и голубоглазой, с открытым взглядом, окруженной спокойствием. Сейчас же я увидел седовласую леди, чей лоб морщинили заботы. У нее были голубые, как у Би, глаза. Она держалась прямо, смотрела твердо и походила на изящный стеклянный сосуд, наполненный силой и уверенностью. Она уже не чужеземная горная принцесса, теряющаяся среди властителей чужого королевства. Теперь она сама — власть, к которой все должны прислушиваться.
Тихо, только для нас с Молли, Кетриккен сказала:
— Я так рада за вас.
Я кивнул, и жестом разрешил Рэвелу начинать обед. Я не стал ничего говорить про Би и объяснять, почему мы принесли ее в столовую. Кетриккен поняла и не затрагивала эту тему. Трапеза началась.
Обед носил менее формальный характер, чем ужин в Баккипе, но все-таки был более пышным, чем обычно. Неттл велела Рэвелу провести прием гостей скромно, и, хотя он был очень недоволен таким распоряжением, он почти преуспел в этом. Поэтому блюда были отличные, я разливал вино, разговор шел легкий и порой даже веселый. Мы узнали, что леди Солас теперь часто путешествует с Кетриккен, потому что у бывшей королевы начали болеть суставы. В конце дня она с радостью принимала притирания маслом и горячее питье, приготовленное ее целительницей. Лорд Стаутхат и леди Хоуп присоединились к ним просто потому, что направлялись домой после приятного визита в замок Баккип, а Ивовый лес оказался им по дороге. Действительно, значительная часть слуг и стражников, сопровождающих Кетриккен, оказались свитой лорда Стаутхарта.
Запахи еды и шум застолья могли усыпить кого угодно. Я же использовал это время, чтобы рассмотреть своих гостей. Я счел, что присутствие леди Солас было желанием Кетриккен, а вот на счет лорда Стаутхата и Леди Хоуп окончательно ничего не решил. Я предположил, что юный убийца входил в эскорт Кетриккен. Если это так, знала ли Кетриккен правду об этом мальчике, или королевского убийцу тайно присоединили к ее группе? Может быть, леди Розмэри подсунула его в качестве конюха. Часто я сам бывал таким конюхом, когда Чейду требовались глаза или уши там, куда он не мог попасть. Но парень был хорошо одет, не в кожу, как конюх, а в шелк и лен. Я смотрел, как Лант ковыряется в тарелке, и снова задался вопросом, не был ли он просто способом отвлечь меня? Я был рад, что мы не оставили Би одну в детской, и решил сегодня вечером, прежде, чем уложить ее, внимательно осмотреть всю комнату. Нет. Я поставлю колыбель у своей кровати, и сам буду следить за Би.
Приняв такое решение, я сразу почувствовал себя легче. Я начал болтать и шутить. Молли, Неттл и Кетриккен были рады увидеть меня таким. Разговор шел оживленный, обсуждалось все: от позднего урожая яблок, планов на охоту у Ивового леса и возле Баккипа, до новостей старых друзей, живущих в Горном Королевстве. Кетриккен расспросила Молли о детях, а потом поделилась последними новостями о принцах. К нашему удовольствию добавилась музыка: прибывший менестрель и двое его подручных играли на маленьких барабанах и трубе. Трапеза длилась долго, и было уже поздно, когда со стола убрали последнее блюдо.
— Может, перейдем в более уютную комнату? — предложила Молли. — В такую бурую ночь в большом обеденном зале постоянно сквозняк и холодно.
— Конечно, — согласился я, а Кетриккен добавила:
— В теплой комнате мне будет приятнее встретиться с вашей дочкой.
Она не спрашивала, она решила. Я улыбнулся. Мы были давними партнерами в такого рода играх. Она признала мой маневр, приняла его, а теперь сделала свой ход. Тем не менее я захотел выиграть этот раунд против нее ради Би, как не смог выиграть ради Неттл.
Пока мы с Молли и гостями поднимались из-за стола, я улыбался, так ничего не ответив на слова Кетриккен. Я быстро подошел к колыбели и отдернул накидку, чтобы Молли собрала Би. Она укутала ребенка в одеялко, как раньше, и ждала, когда я возьму колыбель. Мне удалось это без стона. Краем глаза я заметил, как Неттл задержала бывшую королеву какой-то болтовней, а потом жестом предложила ей первой выйти из зала. Мы с Молли вышли последними, следуя за нашими гостями, которых Неттл повела в гостиную.
Чужак предположил бы, что эта комната и есть мое логово. В дополнение к удобным диванам и ревущему огню в очаге, стены были увешаны полками с множеством книг, переплетенных в джамелийском стиле. Над ними, на стойках, висели старых свитки и пергаменты. В углу, около плотно завешанного окна, стоял письменный стол с чернильницей и чистой бумагой. Но все это было только для видимости. На полках шпион может найти дневник птиц, которых я наблюдал последние четыре года, и заметки по работе в поместье. Этих записей и документов достаточно, чтобы случайный воришка поверил, что нашел мою берлогу. Но он не заметил бы здесь никаких следов Фитца Чивэла Видящего или работы, которую я делал для Чейда.
Колыбель уже была установлена, но, как только Молли подошла, чтобы уложить Би, Кетриккен быстро обогнула Неттл, направляясь в нашу сторону.
— Можно мне подержать ее? — спросила она, и столько искренней сердечности было в ее просьбе, что никто не смог бы отказать ей.
Наверное, только я видел, как застыла улыбка Молли, когда она протянула спеленатую дочку бывшей королеве. Тонкие брови Кетриккен удивленно поднялись, когда она взяла девочку на руки. Неттл подошла ближе. Я чувствовал, как настороженно гудит Скилл моей старшей дочери. Думаю, что это был зов инстинкта, стремление защитить слабейшего, которое действовало на столь глубоком уровне, что она едва ли заметила, как объединила свой Скилл с моим. Это было неизбежно.
Молли подняла светлую накидку, которая прикрывала лицо дочери.
Я наблюдал за выражением лица Кетриккен, когда она посмотрела вниз и встретилась с пристальным взглядом Би. Девочка не спала и молча встретила взгляд голубых глаз. Кетриккен вздохнула так тихо, что, кроме меня, наверное, никто этого не заметил. Ее улыбка не исчезла, но стала холоднее. Она сделала два шага к креслу и опустилась в него. Потом, будто решив что-то доказать себе, развернула одеялко.
Моя дочь была одета в тонкий шелк и кружева, каких никогда не носили другие дети Молли. И даже эта одежда, сшитая Молли до ее рождения, только подчеркивала ее миниатюрность. Ручки Би лежали на груди, и рядом с пальцами Кетриккен выглядели крохотными птичьими лапками. Будто решившись, она коснулась левой руки Би указательным пальцем.
Остальные гости подошли ближе, ожидая разрешения увидеть младенца. Кетриккен посмотрела вверх, но не на меня, а на леди Солас, ее целителя. Женщина стояла за плечом Кетриккен, чтобы разглядеть ребенка, и теперь, когда их глаза встретились, я узнал этот смиренный сочувственный взгляд. Я видел его в глазах нашей прислуги. По мнению леди Солас, Би не задержится надолго в этом мире. Что бы ни думала Кетриккен о ее светлых волосах и голубых глазах, она ничего не сказала. Старая королева мягко сложила одеяла вокруг нее и снова прикрыла ее личико. Ее пальцы двигались так нежно, будто она укутывала мертвого ребенка. Я похолодел.
— Она такая крошечная, — сказала Кетриккен, возвращая Би матери. Она предлагала сочувствие. Каким-то образом ее слова выразили понимание, почему Би не была представлена миру, в котором ей не суждено жить.
Когда девочка вернулась в руки Молли, я почувствовал облегчение. Хотя Молли выпрямилась, как гвардеец на карауле, ее взгляд был спокоен, и голос не дрожал, когда она заметила:
— Но она идеальна.
— И растет с каждым днем, — искренне солгал я.
После моих слов наступила такая тишина, что я пожалел о сказанном. Все женщины молча сделали выводы, но только целительница заговорила:
— Какая же она родилась? Она родилась до срока?
Все в комнате замерли в ожидании ответа.
Но Молли только укутала Би и отошла к камину. Она молча качала и похлопывала ее, и гости, устыдившись, отступили и начали садиться в кресла. Даже Кетриккен нашла удобное местечко, и только леди Солас осталась стоять. Она наблюдала за Молли и внезапно заметила:
— Вы быстро оправились после родов, леди Молли.
Невысказанный вопрос: ребенок действительно ее? 
— Я много отдыхала, — скромно ответила Молли и бросила взгляд в сторону.
Я чувствовал жадное желание леди Солас расспросить ее подробнее. Это было стремление целителя понять источник трудного случая, а затем применить свои навыки для его решения. Молли тоже почувствовала это и была озадачена. Когда она смотрела на ребенка, она не видела ничего плохого в ней, кроме того, что Би была намного меньше, чем все остальные ее дети. Но в пытливом взгляде целителя Молли читала опасение, что Би нездорова или ненормальна. Получив ее в свои руки, эта женщина будет пытаться исправить нашу малышку, будто Би — это сломанная игрушка. Я почувствовал прилив неприязни к целительнице: как смеет она считать мою Би не идеальной! А под всем этим — холодный поток беспокойства: быть может, она и права. Внезапно мне захотелось оказаться подальше от встревоженных глаз целителя. Я не хотел слышать ничего, что эта женщина может сказать о Би. Мы с Молли встретились взглядами. Она прижала малышку к себе и улыбнулась:
— Вы так добры, что беспокоитесь обо мне. Вы так внимательны и заметили, что я быстро устаю. В моем возрасте быть матерью младенца нелегко, — Молли улыбнулась всем гостям. — Теперь моя дочь возьмет на себя все обязанности хозяйки дома. Я знаю, вы поймете мою потребность уйти так рано. Но, пожалуйста, не думайте, что вы должны последовать моему примеру. Я понимаю, что мой муж скучает по обществу и редко получает шанс провести время в беседах со старыми друзьями. Я только попрошу его отнести колыбель и снова отправлю его к вам.
Надеюсь, я сумел скрыть удивление. Это было не просто внезапное решение, но властное распоряжение для всех собравшихся. Краем глаза я увидел лицо Неттл: она уже прикидывала, как восстановить разрушенные мосты. В изгибе ее губ я увидел две вещи: она разделяет страх матери, что леди Солас может найти что-то неладное с Би, и одновременно полна холодной уверенности, что целительница будет права.
Но мне нужно было поднять колыбель. Опять. И впереди — долгий подъем по лестнице. Я свел губы в улыбку и поднял свою ношу. Наши гости поспешно пожелали хозяйке дома хорошей ночи. Молли шла впереди меня, а я шествовал сзади, и гордость моя скрипела так же, как и моя спина. Как только за нами закрылась дверь, я прошептал ей:
— Сегодня она спит в нашей комнате, с моей стороны кровати.
— Именно об том я и думала.
— Мне не понравилось, как эта женщина смотрела на Би.
— Леди Солас?
Молли замолчала, сдерживая ярость. Она знала, как я хотел бы услышать, что она не обижается на слова Кетриккен, но не спешила меня успокоить. Леди Солас оскорбила ее, а, так как в наш дом ее привела Кетриккен, обида Молли распространилась и на бывшую королеву. Она понимала, что меня раздирают противоречивые чувства, но не предложила мне никакого утешения, а только бодро шагала по коридору до широкой лестницы, ведущий наверх, к нашей спальне. Я медленно плелся за ней, колыбель с каждым шагом весила все больше. К тому времени, когда я дотащил ее до спальни, Молли уложила Би в центре кровати, и я понял, что этой ночью она будет спать между нами. Тем лучше. Я быстро прошелся по комнате, делая вид, что закрываю портьеры и разжигаю камин, но на самом деле проверяя все ниши и занавеси. Когда я успокоился, Молли уже переодела Би в мягкую маленькую ночную рубашку. Это сделало ее еще меньше. Когда Молли подвернула лишнее под ее ножки, я спросил:
— Если я вернусь к гостям, с тобой ничего не случится?
— Я запру за тобой дверь, — ответила она.
Я встретил ее взгляд. Глаза моей самки заверили меня, что наш детеныш будет в безопасности.
— Это разумно, — согласился я. — Я постучусь и подам голос, когда вернусь.
— Хорошо. Это утешает, — тихо сказала она, а затем, вопреки всему, мы оба рассмеялись.
— Уверен, что мое беспокойство — просто глупость, — соврал я ей.
— Уверена, ты ведешь себя глупо, думая, что я тебе поверю, — ответила она и последовала за мной к двери. После того, как за она мной закрылась, я услышал, что с усилием двигает тяжелый, редко используемый засов. Слышно было, как скользит металл по металлу. Хороший звук.
Кетриккен и ее спутники остались всего на одну ночь. На следующее утро мы не вынесли Би к завтраку, и никто не пожелал увидеть ее. Менестрель так и не вызвался посмотреть ее, прилюдно или в одиночку. Кетриккен даже не упомянула, что Би должна быть записана как истинный ребенок Фитца Чивэла Видящего. Она никогда не войдет в список официально признанных наследников престола. Ее жизнь не будет похожа на жизнь ее сестры, это было очевидно. Кетриккен оценила моего ребенка и нашла ее неполноценной. Я не мог решить, чувствовал ли я возмущение подобным отрешением Би, или глубокую благодарность.
Ибо была и другая сторона этой медали. Если бы Кетриккен признала моего ребенка, даже в частном порядке, это был бы защитный покров для Би. То, что она не объявила Би частью династии Видящих, ставило ее за пределы двора, туда, где долгие годы находился я сам: Видящий, резерв и обуза трона.
Кетриккен заявила, что должна уехать вскоре после полудня, и что ее друзьям тоже пора ехать по домам. На меня она смотрела с глубоким сочувствием. Наверное, она предполагала, что мы с Молли хотели остаться наедине с нашей угасающей дочерью, побыть с ней прежде, чем она уйдет. Это было бы добрым знаком внимания, если бы Би действительно умирала. Прощание прошло тяжело: ее отъезд казался пожеланием скорой смерти моей дочери.
Неттл задержалась на неделю. Каждый день она наблюдала за Би и, думаю, поняла, что, хотя малышка не растет и не набирает веса, умирать она тоже не собирается. Она оставалась такой же, как и раньше, ела, пила, ее голубые глазки оглядывали мир, а искра ее жизни становилась все сильнее для моего Уита. Наконец, Неттл объявила, что должна вернуться в Баккип, к своим обязанностям. Перед отъездом она нашла время отругать меня за то, что я не рассказал ей раньше о рождении Би, и настоятельно попросила меня сразу же сообщать ей о всех изменениях здоровья малышки или матери. Я легко обещал ей это.
Я так не спросил Чейда о его неудачном шпионе. Мне нужно было время подумать. Би теперь в безопасности. Шутка ли, испытание или угроза — что бы это ни было, все закончилось. Пока Кетриккен гостила у нас, я нечасто видел Ланта, но после ее отъезда я убедился, что он уехал вместе с ней. В дальнейшем я ничего не слышал о нем от Чейда.
Следующие недели нас навещали сыновья Молли, по одному и парами, с женами и детьми. Они рассматривали Би с нежной и доверчивой невозмутимостью старших братьев и сестер. Младенец был крошечный, но их мать выглядела счастливой, а Том Баджерлок казался довольным своей судьбой, так что им не о чем было беспокоиться здесь и можно заниматься своими делами.
После отъезда всей компании дом, казалось, затих, будто зима проникла в самое сердце поместья.
Я наслаждался женой и ребенком.
И обдумывал дальнейшие действия.

Глава восьмая
Паучье логово

И вот, как всегда, я прошу у тебя совета. Шут, которым ты когда-то был, всегда мог дать мне мудрый совет. Даже зная, что это невозможно, я жажду еще одного случая сесть и подумать вместе с тобой. Тебе всегда хватало ума взглянуть на запутанный клубок придворной политики и объяснить мне, как изгибается каждая нить и в какую ловушку может завести; перебрать каждое звено цепи и найти ее начало. Мне так не хватает твоей проницательности. Как и твоего плеча. Нет, ты не воин, и все же, когда ты стоял за моей спиной, мне не требовалось другой защиты.
Но, должен признать, ты смог оскорбить меня, как никто другой. Ты писал Джофрон. Но не мне. Если бы пришла хоть одна записка от тебя, за все эти годы, то, по крайней мере, я знал бы, куда отправить все эти бесполезные размышления. Курьером или птицей, я отправил бы их к тебе и представлял бы, что далеко во времени или пространстве они достигли тебя, и ты немного подумал обо мне. Ты знаешь мою натуру. Я беру кусочки, подсказки, складываю их в картинку, в которой ты сознательно не пишешь мне, чтобы я никаким образом не смог до тебя дотянуться. Почему? Что еще я могу думать, кроме того, что ты боишься, что я каким-то образом уничтожу твою работу? А если так, я должен задаться вопросом, кем же я для тебя был. Всего лишь Изменяющий? Оружие, которое ты беспощадно использовал, а потом убрал в сторону, чтобы оно не навредило тебе или твоему делу?
Мне нужен друг. У меня нет никого, перед кем я мог бы признать свои слабости, свой страх, свои ошибки. У меня есть любовь Молли, Би нуждается в моей силе. Я никому не смею признаться, что мое сердце разрывается от того, что Би остается вялым ребенком. По мере того как мои мечты испаряются, я боюсь будущего, в котором она навсегда остается чахлой недоразвитой девочкой, кому я могу доверить свою боль? Молли, которая обожает ее и яростно продолжает настаивать, что время даст то, чего ей не хватает? Она не готова признать, что наша дочь умна не более чем двухдневный цыпленок. Шут, мой ребенок не смотрит мне в глаза. Когда я касаюсь ее, она отодвигает от меня как можно дальше. Но не далеко, потому что она не может ни перевернуться, ни поднять голову. Она не издает никаких звуков, кроме плача. И даже это бывает редко. Она не хватает мать за пальцы. Она чахлая, Шут, больше растение, чем человек, и каждый день мое сердце останавливается при виде ее. Я хочу любить ее, а вместо этого вижу, что люблю ребенка, которого придумал, а не свою дочь. Так я и смотрю на мою Би и страстно желаю несбыточного. Того, что она, возможно, никогда не сможет мне дать.
Я не знаю никого, кто может выслушать меня и не отшатнуться в ужасе от такого бездушия.
Вот почему я пишу все эти слова и предаю их огню или бросаю в кучу других бесполезных размышлений, которые одержимо строчу каждую ночь.

Я выждал четыре месяца, прежде чем навестил Баккип, чтобы поговорить с Чейдом и леди Розмэри.
Все это время в поместье было тихо, но я постоянно находил себе занятия. Моя маленькая дочь хорошо ела и почти совсем не спала, как и любой новорожденный, считала Молли, и слишком мало, как казалось мне. Тем не менее по ночам она не беспокоила нас плачем. Вместо этого она лежала неподвижно, молча, с открытыми глазами и смотрела в угол темной комнаты. Она все еще спала между нами, а днем всегда находилась рядом с матерью.
Би росла, но очень медленно. Она оставалась здоровой, но Молли сказала мне по секрету, что она не делает того, что должны делать дети ее возраста. Сначала я не обращал внимания на ее беспокойство. Для меня Би была маленькой, но идеальной. Когда я смотрел на нее сверху вниз, она разглядывала потолок голубыми глазками, и это заполняло мое сердце любовью.
— Дай ей время, — сказал я Молли. — Она все наверстает. Я выкармливал много слабых щенков и видел, как они становятся самыми сильными собаками в стае. Она тоже вырастет.
— Она не щенок! — упрекнула меня Молли, но улыбнулась и добавила: — Она долго была в утробе матери и родилась малюткой. Возможно, чтобы вырасти вне меня, ей тоже надо больше времени.
Не думал, что она поверит моим словам, но она стала говорить всем вокруг то же самое. Шли дни, однако я не мог не обращать внимания, что моя малышка не меняется. В месяц она была чуть-чуть больше, чем после рождения. Сначала горничные отмечали, какой это «хороший ребенок», спокойный и тихий. Но вскоре и они перестали говорить это, и жалость росла в их лицах. Мне становилось все страшнее от мысли, что моя дочь слабоумна. У нее не было никаких признаков слабоумия, известных всем родителям. Язычок соответствовал ее ротику, глазки и ушки — соразмерны маленькому личику. Она была прелестна, как куколка, и такая же маленькая и безразличная.
Я перестал думать об этом.
Вместо этого я сосредоточился на шпионе, посланном Чейдом. Потихоньку гнев мой рос. Возможно, я кормил его страхом и отчаянием, в которых не давал себе отчета. Я долго думал об этом. Не хотелось ругаться с Чейдом с помощью Скилла. Я сказал себе, что нужно встать перед ним и заставить его признать, что я не тот человек, с которым можно играть, когда дело касается его ребенка.
Через четыре месяца, удовлетворенный тем, что в доме все спокойно, я придумал предлог для отъезда в Брашбенкс. Я сказал, будто хочу посмотреть на племенного жеребца, о котором недавно слышал. Пообещав Молли вернуться как можно быстрее и одевшись потеплее, я выбрал в конюшне самую неброскую гнедую лошадку Салли. Невысокая, быстроногая и покладистая, она легко могла прошагать большое расстояние. Я решил, что это идеальная лошадь для путешествия в Баккип.
Я мог бы использовать камни, но тогда пришлось бы искать конюшню для лошади. Лишних свидетелей мне не требовалось, и я подумал, что разговор с Чейдом не такой уж чрезвычайно срочный. И, по совести, я боялся камней. После того, как я прошел через них, торопясь к постели больного Чейда, мне хотелось повторить этот опыт. Если бы я был моложе и менее искушен в Скилле, я бы пошел на поводу своего любопытства и жажды знаний. Но я уже ощущал подобную тоску раньше: это был голод Скилла, понуждающий использовать магию просто ради острых ощущений. Нет, я бы не рискнул снова воспользоваться колоннами. Еще и потому, что подозревал, что Чейд установил наблюдение за камнями и может быстро узнать о моем приезде.
А я собирался удивить старого паука. Напомнить ему, как чувствует себя человек, когда кто-то внезапно проходит сквозь его защитные стены.
Я ехал с раннего утра до поздней ночи, по дороге ел сушеное мясо или овсяные лепешки и вволю спал на обочинах. Я давно не ездил без комфорта, и моя спина болела каждое утро, напоминая мне, что даже в молодости это было неприятно. Тем не менее я не останавливался в трактирах и не задерживался в городках, встречавшихся по дороге. На следующий день после отъезда из Ивового леса я надел скромную одежду лавочника. Я сделал все, что мог, чтобы кто-нибудь, заметив одинокого путника, не смог сказать, что видел Тома Баджерлока.
В Баккип я въехал поздним вечером, как и рассчитывал. Я нашел опрятную небольшую гостиницу на окраине города, снял комнату на ночь и поставил лошадь в конюшню. Я съел вкусный ужин из жареной свинины, тушеных сушеных яблок и черного хлеба, и поднялся к себе в комнату.
Когда опустилась ночь и стемнело, я покинул гостиницу и долго шел до замка Баккип. Я пошел не к воротам, а к потайному входу, который обнаружил, будучи еще учеником Чейда. Это был разлом в стене, «отремонтированный», чтобы тайно посещать и покидать крепость. Скрывавший его терновник был такой густой, что я порвал куртку и поцарапался, прежде чем достиг стены и втиснулся в обманчиво узкую щель, добираясь до входа в замок.
Но проникнуть за наружную стенку было только полдела. Я был в стенах крепости, но не в самом замке. Эта часть стены была предназначена для защиты припасов на случай осады. В время войны с красными кораблями здесь прятали животных, но я сомневался, что в последнее время кто-то использовал это место. В темноте, между пустыми загонами для овец, я сбросил домотканую куртку и свободные брюки, и спрятал их в неиспользуемую деревянную кормушку. На мне осталась одежда синего цвета, моя старая форма баккского гвардейца. Она стала чуть у же в талии, чем я помнил, пахла блошиной травой и кедром от ящика, где хранилась, но я надеялся, что она позволит мне избежать случайных взглядов.
Опустив голову и медленно шагая, будто уставший или слегка подвыпивший человек, я пересек двор и через кухню попал в обеденный зал гвардейцев. Я почувствовал удивительную смесь эмоций в этом скрытном возвращении на родину. Замок Баккип всегда будет для меня родным домом, и особенно его кухни. Как много детских воспоминаний принесла волна ароматов, встретившая меня! Пиво, копченое мясо, жирные сыры, свежий хлеб и горячий суп бурлили и манили к себе. Я чуть не поддался искушению сесть и поужинать. Не потому что был голоден, а чтобы снова ощутить вкус и аромат дома.
Вместо этого я спустился по выложенному каменными плитами коридору, мимо двух кладовых, а затем, не доходя до погреба, вошел в знакомый чулан. Там я ослабил самоконтроль и попробовал маленькую вязку колбасы, прежде чем опустил потайную панель, открывающую доступ к шпионской сети замка. Я вбежал внутрь прежде, чем дверь захлопнулась, и на мгновение остался в кромешной тьме коридора.
Я доел колбасу и пожалел, что не было времени захватить кружечку баккипского эля. Затем со вздохом я позволил своим ногам провести меня через извилистые коридоры и лестницы, насквозь пронизывающие стены замка. Этот лабиринт я знал с детства. Единственной неожиданностью, с которой я столкнулся, было несколько паутинок, обычная помеха в этом месте.
Я не пошел в тайные покои, где Чейд впервые наставлял меня в ремесле убийцы. Я знал, что он больше не жил и не спал там, как когда-то. Вместо этого, узким лазом за стенами, я пробрался на этаж, где находилась спальня короля. Я получил доступ к огромной опочивальне Чейда с помощью зеркальной панели в его уборной и был немного удивлен, что он никак не перекрыл этот путь. Я прокрался в комнату, опасаясь, что он будет ждать меня, каким-то образом предугадав мой план, но его комната была пуста и холодна, огонь в очаге еле теплился. Бесшумно проскользнув, я достал из кармана блестящий коричневый желудь и оставил его в центре подушки. Потом снова вернулся в лабиринт внутренних коридоров и разыскал его старую лабораторию.
Ах, как же она изменилась со времен моего детства! Пол был выметен и отмыт от грязи и пыли. Исцарапанный каменный стол, где мы проводили эксперименты, когда я был мальчиком, был безукоризненно чист от ингредиентов и приборов. Все они аккуратно лежали на полках. Миски и стеклянная посуда были вымыты и отсортированы по группам. Для каждой ступки и каждого пестика было отведено свое место, деревянные, железные, медные ложки аккуратно лежали на полке. Подставок для пергаментов было гораздо меньше, чем мне помнилось, и они были аккуратно заполнены. На других полках лежали инструменты моего бывшего ремесла. Маленькие ножи с волнистыми лезвиями, в ножнах и без, покоились рядом с аккуратно упакованными и подписанными порошками и гранулами, снотворными и ядовитыми. Блестящие иглы из серебра и латуни надежно прятались в ленты мягкой кожи. Свернутые гарроты дремали, как маленькие смертоносные змейки. Какой-то любитель идеального порядка управлял теперь всем этим. Не Чейд. Гениальный и щепетильный, он никогда не был опрятным. Не было видно и признаков его постоянной тяги к знаниям: потрепанные старые рукописи не ждали перевода или копирования. Ни разбросанных сломанных перьев, ни открытых чернильниц. Старый деревянный каркас кровати укрывала роскошная перина, в чисто выметенном очаге горел небольшой огонь. Кровать выглядела будто напоказ, а не для ежедневного использования. Я задумался, кто же присматривает теперь за этой комнатой? Наверняка не Олух. Простоватый маленький человечек был уже стар и никогда не любил убираться. Он бы не принес стойку для восковых свечей, не расставил бы их по высоте, как шеренгу солдат, готовых занять свои места в подсвечнике. Я зажег пару, чтобы заменить оплывшие на столе.
Я решил, что теперь это владения леди Розмэри. Я подкинул пару поленьев в огонь и устроился в ее мягком кресле у камина. Под рукой, на небольшом столике, лежало маленькое сладкое печенье в закрытой тарелке, рядом стоял графин с вином. Я подкрепился, а затем вытянул ноги к огню и откинулся на спинку кресла. Мне было все равно, кто из них обнаружит меня здесь. Я найду, что сказать обоим. Мой взгляд блуждал по каминной полке, и я слегка улыбнулся, увидев фруктовый ножик короля Шрюда, воткнутый в ее центр. Знала ли леди Розмэри историю его появления? И помнит ли Чейд мою холодную ярость, когда нож вошел в дерево? Гнев, который горел во мне сейчас, был холоднее, но более управляем. Я просто выскажусь, а когда закончу, мы заключим договор. На моих условиях.
Чейд всегда был полуночник. Я смирился с тем, что придется долго ждать, пока он найдет мое послание на подушке. Шли часы, я слегка задремал в кресле. Но когда я услышал легкое шарканье мягких башмаков по ступенькам, стало понятно, что это не он. Я поднял голову и взглянул в сторону потайной лестницы. Ее прикрывал тяжелый гобелен, не пропускавший сквозняк. Я не слишком удивился, когда он поднялся, и в комнату вошел молодой Фитц Виджилант. Он был одет гораздо проще, чем в последний раз, когда я его видел: простая белая рубашка, синий жилет и черные брюки. Его мягкие ботинки шуршали при каждом шаге. Большие серебряные серьги в ухе сменились двумя золотыми поменьше. Его взъерошенные волосы говорили, что он, наверное, поднялся с постели, чтобы выполнить свои обязанности.
Я наблюдал, как испугал его вид недавно зажженных свечей. Я сидел очень тихо, и ему потребовалось время, чтобы заметить меня. Он разинул рот, увидев скромного гвардейца в этой тайной комнате, прежде чем узнал меня.
— Вы! — выдохнул он и отшатнулся назад.
— Я. Вижу, они оставили тебя. Но тебе, похоже, еще долго учиться осторожности, — он молча смотрел на меня. — Полагаю, леди Розмэри или лорд Чейд скоро придут на ночной урок. Я прав?
Он открыл рот, пытаясь заговорить, а потом снова закрыл его. Так. Может быть, с нашей последней встречи он чему-то научился. Он попробовал боком двинуться в сторону стойки с оружием. Я улыбнулся и предупреждающе погрозил ему пальцем. Легкий щелчок, и в моей руке появился кинжал. Некоторые трюки не забываются. Он уставился на него, потом перевел широко раскрытые глаза на меня.
Это было очень приятно. Я вдруг подумал, смотрел ли я когда-нибудь на Чейда с таким щенячьим страхом? Я принял решение.
— Никто из нас не нуждается в оружии, — сказал я ему любезно.
Я согнул руку и кинжал исчез. Этого было достаточно, чтобы он понял, как быстро он может появиться снова. Я откинулся на спинку кресла и сделал вид, что расслабился. В ответ его плечи слегка опустились. Я вздохнул про себя. Парню надо было так многому научиться.
Однако сейчас его наивность была мне на руку. Мгновение я смотрел на него, поняв настолько, что не было смысла заглядывать в его глаза. К прямым вопросам он отнесется настороженно, но мое молчание его начинает тяготить. Я вздохнул, позволяя телу с виду еще больше расслабиться, и потянулся за графином. Налил в бокал вина. Он неловко переступил с ноги на ногу.
— Это любимое вино леди Розмэри, — кротко предупредил он.
— Правда? Что ж. У нее хороший вкус. Уверен, она не будет против. Мы давно знаем друг друга… Она была еще ребенком, когда я впервые встретил ее.
Это возбудило в нем интерес. Я удивился, как же мало ему рассказывали обо мне, посылая с заданием к колыбели Би. Слишком мало. Выше всего Чейд ценит осторожность. Я улыбнулся ему. Приманка сработала.
— Кто вам показал, как сюда попасть? Леди Розмэри? — он наморщил лоб и пытался сообразить, куда меня отнести.
— С кем ты разговариваешь, Лант? — голос леди Розмэри донесся до нас раньше, чем она вошла в комнату. Юноша повернулся к ней. Я остался, где был, с бокалом в руке.
— Ой.
Она замерла, держа занавес, и смотрела на меня. Я сказал ученику правду. Я знал ее, когда она была еще ребенком, хотя у нас было много возможностей узнать друг друга получше с тех пор. Принц Регал нанял ее, когда она была пухлой маленькой горничной, моложе, чем Фитц Виджилант. Регал устроил ее служанкой к горной принцессе, на которой женился будущий король Верити. Она была маленьким шпионом Регала и вполне вероятно — тем самым человеком, который смазал ступени лестницы жиром, что вызвало страшное падение беременной Кетриккен. Этого так и не доказали. Когда власть Регала рухнула, его фавориты тоже попали в немилость, и в их числе — малютка Розмэри.
Только великодушная натура Кетриккен спасла ее. Когда все остальные избегали ее, королева смогла разглядеть растерянного ребенка, который разрывался между ней и Регалом, и, вполне возможно, виновным только в попытке угодить человеку, который был так добр к ее матери. Королева Кетриккен вернула ее ко двору и дала ей образование. А Чейд, как рачительный хозяин, увидел в ней наполовину подготовленный инструмент для шпионажа и убийств, и быстро сделал своей собственностью.
Теперь передо мной стояла женщина средних лет, придворная леди и вышколенная убийца. Мы наблюдали друг за другом. Она знала меня. Я подумал, помнит ли она, как притворялась дремлющей у ног будущей королевы, когда я отчитывался перед Кетриккен. Даже через годы я чувствовал ужас и негодование от мысли, что простой ребенок так легко обманул меня. Она вошла в комнату, опустила глаза под моим взглядом и присела в глубоком реверансе.
— Лорд Фитц Чивэл Видящий. Какая честь для нас. Добро пожаловать.
Как искусно она сбила меня с толку! Сложно сказать, пыталась ли она выразить уважение или как можно быстрее передать ученику информацию. По участившемуся дыханию мальчика стало понятно, что он не имел ни малейшего представления о моей истинной личности, но теперь он осознал цель моего визита. И, возможно, понял больше о своем первом поручении в Ивовом лесу. Я холодно посмотрел на нее.
— Никто не предупреждал вас, что  можно призвать, приветствуя призрак и называя его по имени?
— Добро пожаловать? Честь? Я бы назвал это крайней досадой, свалившейся без предупреждения.
Из-за того же гобелена, пропустившего Розмэри, в комнату протиснулся Чейд. Леди Розмэри была одета в простое утреннее платье, и я подозревал, что после урока с Фитцем Виджилантом она собиралась начать свой день. В отличие от нее, на Чейде была плотно облегающая зеленая рубашка с широкими белыми рукавами. Перехваченная в талии серебряно-черным поясом, она опускалась почти до колен. Черные штаны, черные тапочки, украшенные серебряным бисером. Его серебристо-седые волосы убраны назад в жесткий хвост воина. Очевидно, у него кончалась долгая веселая ночь, а не начинался рабочий день.
Он выглядел смущенным.
— Что привело тебя сюда?
Я посмотрел в его глаза.
— Этот же вопрос я задал юному Фитцу Виджиланту около четырех месяцев назад. Его ответ не удовлетворил меня, так что я решил заглянуть сюда и найти получше. У тебя.
Чейд презрительно фыркнул.
— Надо же. Было время, когда к шуткам ты относился не так серьезно.
Неестественно выпрямившись, он пересек комнату. Я подозревал плотную повязку под рубашкой, которая помогала ему выглядеть здоровым и облегчала боль в старой спине. Он дошел до очага и растерянно огляделся.
— Где-то тут должно быть мое кресло?
Розмэри подавила раздраженный вздох.
— Вы сюда не заглядывали много месяцев и разрешили сделать все, как мне нравится.
Он нахмурился.
— Это не означает, что вы можете делать, как не нравится мне.
Она поджала губы и покачала головой, но кивнула Виджиланту.
— Старое кресло в углу, с другим мусором, который еще не выбросили. Сходи за ним, пожалуйста.
— Мусор? — с негодованием повторил Чейд. — Что значит мусор? У меня не было мусора здесь!
Она скрестила руки на груди.
— Потрескавшиеся чашки, разбитые кружки. Небольшой котел со сломанной ручкой. Бутылки со старым маслом, превратившимся в смолу. И остальной сор, который вы затолкали в стол.
Угрюмость Чейда сгустилась, но только хмыкнул в ответ. Виджилант принес старое кресло к очагу. Не вставая, я отодвинул кресло Розмэри в сторону, освобождая место. Впервые за несколько десятилетий я вновь увидел старое кресло Чейда. Украшенное завитками дерево было исцарапано. Места соединений расшатались, на сиденье еще видны были следы моего ремонта после грандиозной битвы со Слинком. Я оглядел комнату.
— Хорька нет? — спросил я.
— И помета хорька тоже, — едко ответила Розмэри.
Чейд покосился на меня и со вздохом опустился в кресло. Оно заскрипело под ним. Он посмотрел на меня.
— Ну, Фитц. Как твои дела?
Я бы не позволил ему уйти от темы.
— Раздражен. Обижен. И насторожен, с тех пор как нашел убийцу, ползающего у колыбели моего ребенка.
У Чейда вырвался короткий смешок.
— Убийца? Вряд ли. Он даже еще не шпион.
— Ну, это утешает, — ответил я.
— Но Фитц, куда еще я мог отправить его почесать зубки? Это не то время, когда ты был мальчиком, и у нас на пороге была война, предательство маленького претендента на престол, заговор здесь, в Баккипе. У меня была дюжина способов оценить твои успехи в стенах замка. Но Виджиланту так не повезло. Чтобы проверить мальчика, мне приходится отправлять его подальше. Я стараюсь тщательно выбирать ему задачи. Я знал, что ты не обидишь его. И подумал, что это хороший способ проверить его храбрость.
— Проверить его, а не меня?
Он слегка помахал рукой.
— Может быть чуть-чуть. Никогда не повредит уверенность, что человек не потерял хватку, — он огляделся. — Это вино?
— Да.
Я наполнил свой стакан и предложил ему. Он взял, сделал глоток и поставил его. После этого я спросил:
— Итак. Зачем мне до сих пор нужна хватка?
Он смотрел на меня пронзительными зелеными глазами.
— Ты приводишь нового Видящего в мир и спрашиваешь меня, зачем?
Я взял себя в руки.
— Не Видящего. Ее зовут Би Баджерлок.
Я умолчал, что моя маленькая девочка никогда не будет представлять угрозы для кого-либо.
Опершись локтем на подлокотник кресла, он положил подбородок на руку.
— Ты потерял свою хватку, если считаешь, что такой хрупкий щит может спасти ее.
— Спасти от чего? — Я посмотрел мимо него, туда, где стояли Розмэри и Виджилант. — Единственная угроза, которую я видел, пришла от людей, которым я мог бы доверять. От людей, которые, как я думал, могут защитить ее.
— Это была не угроза. Это было напоминание, что нужно быть бдительным. С самого начала. Когда ты обнаружишь, что угроза есть, может оказаться слишком поздно прятать своих подопечных, — он ощетинился бровями. — Скажи мне, Фитц, что ты задумал на ее счет? Какое образование, воспитание? Какое приданое, и когда, по твоим расчетам, она выйдет замуж?
Я пристально смотрел на него.
— Она ребенок, Чейд!
И вероятно, никогда не вырастет. Даже если она начнет расти и развиваться, у меня впереди было еще много времени, чтобы обдумать эти вопросы. И все-таки я поразился, что не задумался об этом раньше. Что будет с ней, когда мы с Молли умрем? Особенно, если она будет слабоумной?
Чейд повернулся в кресле, и контур его повязки проступил под рубашкой. Он оглядел своих слушателей.
— Есть у тебя пара законченных уроков?
— Да, но…
— Не здесь, — добавил он многозначительно.
Розмэри на мгновение сжала губы.
— Завтра, — сказала она Виджиланту, и глаза мальчика округлились от того, как быстро его отпустили. Он кротко поклонился ей, повернулся к нам и остановился, явно смущенный, не зная, как с нами попрощаться.
Я мягко кивнул ему.
— Надеюсь, я еще не скоро увижу тебя, Фитц Виджилант.
— Взаимно, сэр, — ответил он и замер, изумляясь своей грубости.
Чейд усмехнулся. Мальчик юркнул из комнаты, и с последним раздраженным вздохом леди Розмэри последовала за ним с более достойной скоростью. Чейд молчал, давая им время уйти подальше. Потом повернулся ко мне.
— Признайся. Ты совершенно не думал о ее будущем.
— Не думал. Потому что я даже не осознавал беременность Молли. Но теперь, когда Би здесь…
— Би. Что за имечко! Она будет с ним жить? Преуспевать? — наседал он.
Я воспользовался тем, что он отошел от беспокоящей меня темы.
— Она совсем малютка, Чейд. И Молли говорит, что она не делает то, что должны делать дети в ее возрасте. Но она хорошо ест, спит и иногда плачет. Если отбросить, что она крошечная, все еще не поднимает головку и не переворачивается, я не вижу ничего плохого…
У меня кончились слова. Чейд с сочувствием смотрел на меня.
— Фитц, — мягко заговорил он, — ты должен подумать о всех вариантах ее будущего. Что ты будешь делать, если она глупа, или если она никогда не сможет заботиться о себе? Или если она вырастет красивой и умной, и люди признают ее Видящей? Или, если она станет обычной, некрасивой и не очень смышленой? По крайней мере, все будут знать, что она — сестра королевского мастера Скилла. Что придаст достаточно сил искать ее расположения. Или сделать ценным заложником.
Не давая мне времени собраться с мыслями, он добавил:
— Образование Неттл слишком хорошее для страны, где возможность выйти замуж за фермера — отличный вариант для девушки. Поговори с ней когда-нибудь о том, что ей не хватает. Баррич учил ее читать, писать и считать. Молли научила ее пчеловодству и садоводству, она хорошо разбирается в лошадях. Но история? Модель мира? Языки? Она получила всего понемногу и потратила годы, пытаясь восполнить пробелы. Я встречал других детей Молли, и они достаточно хорошие люди. Но ты произвел на свет не дочь фермера, Фитц. Если так лягут кости, она может рассчитывать на диадему принцессы Видящих. Этого не случится. Но ты должен ее воспитывать так, будто это возможно.
Если только у меня будет возможность ее воспитывать.  Я оттолкнул эту мысль. Чейд говорит дело. 
— Почему?
— Потому что никто не знает, что готовит ему судьба, — он с чувством махнул одной рукой и поднял бокал другой. — Если она пройдет испытание на Скилл, ты приведешь ее в Баккип, не сказав о ее происхождении? Ты снова затеешь борьбу, как с Неттл, вместо того, чтобы научить ее ориентироваться в океане светского общества? Скажи, Фитц. Если вырастишь ее как Би Баджерлок, будешь ли ты доволен, выдав ее замуж за фермера, и пусть она трудится дни напролет?
— Если она любит его, а он любит ее, то это не самая плохая судьба.
— А если ее полюбит состоятельный дворянин, а она будет воспитана так, что сможет стать для него парой, и в ответ полюбит его, это ведь будет лучше?
Я все еще пытался обдумать ответ, когда Чейд добавил:
— У Фитца Виджиланта не было никаких шансов. Молодая жена лорда Виджиланта равнодушна к этому бастарду и возмущена, что он старше, чем законные наследники, которых она родила своему господину. Она воспитывает двух младших братьев в ненависти к нему. Мне шепнули, что она ищет тихой смерти для мальчика. Вместо этого я привел его сюда. Чтобы сделать из него еще одного полезного бастарда.
— Он выглядит смышленым, — осторожно заметил я.
— Смышленый, да. Но у него нет хватки. Я сделаю все, что смогу для него. Но через семь-восемь лет мне нужно будет отдать его куда-то еще. Жена лорда Виджиланта настроена решительно. Она уже оговаривает его при дворе. Это самый опасный вид ревнивой женщины, которая, к тому же, использует свою злость в деле. Будет лучше для всех, если он покинет Баккип, когда она представит своих сыновей ко двору.
— Семь-восемь лет?
— В отличие от тебя, я думаю о будущем тех, кого беру под свое крыло.
— И ты попросишь меня забрать его, — я нахмурился и попытался разгадать его замысел. — В качестве возможного партнера для Би, когда она вырастет?
— Боги, нет! Давай не будем смешивать эти родословные! Думаю, мы найдем ей молодого лорда в Бакке. Но да, я хотел бы, чтобы ты был готов принять его. Когда будет готов он.
— Готов быть убийцей и шпионом? Почему?
Чейд покачал головой. Он казался странно разочарованным.
— Нет, в нем нет ничего от убийцы. Я в этом уверен, хотя Розмэри хочет убедиться. И я направлю его обучение в другое русло. Полезное для нас обоих. У мальчика светлый ум. Он учится почти так же быстро, как и ты. И у него верное сердце. Дай ему хорошего хозяина и он будет верен, как собака. И охранять, как собака.
— Для Би.
Чейд смотрел в угасающий огонь. Он медленно кивнул.
— Он быстр с языками и у него память менестреля. Как учитель, он может жить в твоей семье, на пользу обоим.
Кусочки начали складываться в картинку. О, Чейд. Почему тебе так трудно сказать все прямо? 
— Мальчик тебе нравится. Но если ты оставишь его здесь, рано или поздно, когда его законнорожденные братья появятся в Баккипе, это вызовет проблемы. Особенно если он найдет здесь друзей среди знати.
Чейд кивнул.
— Он очень харизматичный. Любит людей. Любит быть среди них, и они любят его. Он быстро становится слишком заметным, чтобы стать хорошим шпионом. И у него нет… того, что есть в нас, что делает нас способными убивать.
Он вдохнул, будто хотел сказать больше, но удерживал в себе слова. Мы оба замолчали, задумавшись. Я думал, была ли это способность или все-таки недостаток, позволявший нам делать то, что мы делали. Молчание было неуютным. Не грех такое разделить на двоих. Не думаю, что существуют слова для этого состояния.
— Я обсужу это с Молли.
Он бросил на меня косой взгляд.
— Ты скажешь ей… что?
Я закусил губу.
— Правду. То, что он бастард, как и я, что в конце концов у него будут трудности из-за этого, может быть, угрожающие жизни трудности. То, что он хорошо образован, и будет подходящим учителем для маленькой девочки.
— Правда с дырочками, — поправил меня Чейд.
— Какие дырочки? — спросил я сердито.
— Действительно. Какие дырочки? — сухо согласился Чейд. — И пока тебе не стоит с ней говорить. Полагаю, у нас еще есть время до того момента, как я отдам его тебе. Я обучу его всему, что он должен знать, чтобы быть частным учителем. И телохранителем. А пока он не готов, у меня на примете есть няня для твоей дочери. С виду — ягненок, но руки кузнеца. Не самая способная служанка, но грозная как охранник.
— Нет. Спасибо. Думаю, что пока я сам могу защитить свою дочь.
— О, Фитц. Я не согласен, но я знаю, когда бесполезно с тобой спорить. Мы с Риддлом решили, что тебе нужна охрана у дверей, но ты и слушать не стал. Сколько раз я предлагал поселить у тебя одного из наших учеников Скилла, чтобы даже в твое отсутствие можно было послать сообщение? Тебе нужен собственный человек, чтобы присматривать за твоей спиной, общаться со слугами, передавать тебе то, чего ты не знаешь.
Он поерзал в кресле, старое дерево заскрипело под ним. Его глаза встретились с моим упрямым взглядом. Я выдержал.
— Что ж. Уже поздно. Или еще рано, в зависимости от того, в какой части дня ты работаешь. В любом случае я иду спать.
Он украдкой подергал верхний край пояса. Я подозревал, что он врезался в его тело. Чейд поднялся на ноги. Одной рукой он махнул в сторону кровати.
— Если хочешь, можешь переночевать здесь. Не думаю, что Розмэри использует эту кровать. Просто она любит украшать вещи, когда может.
— Хочу.
К своему удивлению я понял, что мой гнев улетучился. Я знал Чейда. Он не хотел навредить Би. Может быть, его целью было спровоцировать меня на этот визит. Может быть, он скучал по мне больше, чем я представлял себе. И все-таки я должен хорошенько обдумать некоторые его советы…
Он кивнул.
— Я попрошу Виджиланта принести тебе ужин. Познакомься с ним, Фитц. Он хороший парень. Кроткий и стремящийся угодить. Не такой, как ты.
Я откашлялся и спросил:
— Становишься жалостливым под старость?
Он покачал головой.
— Нет, опытным. Мне нужно убрать его в сторону и найти для Розмэри более подходящего ученика. Он слишком много знает о нашей внутренней работе, чтобы просто отпустить его. Я должен оставить его там, где он будет в безопасности.
— Он в безопасности или ты?
Он криво улыбнулся.
— Это то же самое, разве ты не видишь? Люди, которые опасны для меня, редко долго преуспевают.
Улыбка его стала печальной. Я понял, в чем его трудность, когда он протянул мне наполовину пустой бокал.
Я тихо предложил ему:
— Для начала удали его от себя, Чейд. Меньше времени с тобой или Розмэри, больше — с книжниками и менестрелями. Ты не можешь заставить его забыть, что он видел и что знает, но ты можешь уменьшить значение этого. Сделай его благодарным. А когда больше не сможешь держать его здесь, отправь ко мне. Я сберегу его для тебя.
Я старался не думать о том, на что сейчас согласился. Это обещание было не на год или два. Пока Фитц Виджилант жив, и пока он помнит секреты замка Баккип, я нес ответственность за его верность династии Видящих. Верность. Или смерть. Чейд только передал мне грязную работу, которую не хотел делать сам. Я потягивал вино, прикрывая горечь этого знания приторной сладостью винограда.
— Ты уверен, что я не смогу заставить его забыть?
Это резко вернуло мое внимание к старику.
— Что ты задумал? — спросил я.
— Мы по-прежнему работаем над расшифровкой старых свитков знаний о Скилле. Они подсказывают, что можно сделать с человеком, например, изменить его мнение о чем-либо.
Я потрясенно молчал. Иметь возможность заставить человека забыть что-то. Какая ужасная сила. Я глубоко вздохнул.
— Это отлично сработало, когда мой отец решил заставить мастера Скилла Галена забыть свою неприязнь и полюбить его. Только ненависть не исчезла, она просто нашла другую цель. Припоминается, это был я. Ему почти удалось убить меня.
— Твой отец не имел преимущества полного обучения в Скилле. Сомневаюсь, что Гален тоже. Так много было потеряно, Фитц! Так много. Почти каждый вечер я работаю со свитками, но это не то же самое, как учиться у знающего мастера Скилла. Выяснять их смысл — дело трудоемкое. И идет оно не так быстро, как я хочу. У Неттл нет времени помочь мне. Информацией, которая содержится в них, не поделишься с кем попало, да и свитки очень хрупкие. У меня самого теперь гораздо меньше времени для ночных исследований, чем я привык. И вот свитки заброшены, а вместе с ними — кто знает, какие? — секреты.
Еще одно одолжение, изложенное в форме вопроса.
— Выбери те, которые считаешь самыми интересными. Я увезу их в Ивовый лес.
Он нахмурился.
— Ты не можешь приезжать сюда, чтобы работать с ними? На неделю в каждом месяце? Мне не хочется отправлять их далеко от замка.
— Чейд, на мне жена, ребенок, усадьба. У меня нет времени шататься туда-сюда.
— Колонны Скилла упростили бы твое «шатание».
— Я не буду этого делать, и ты знаешь, почему.
— Я знаю, что много лет назад, вопреки всем советам, ты, за очень короткое время, неоднократно использовал камни. Я не говорю, что ты должен приходить каждый день. Я предлагаю тебе приходить раз в месяц, приносить переведенные свитки и брать новые. Я читал, что когда-то были курьеры Скилла, которые не меньше чем ты, а то и чаще использовали столбы.
— Нет, — я оборвал спор.
Он наклонил голову в другую сторону.
— Тогда почему бы тебе не привезти Молли и ребенка в Баккип? Нам не трудно найти нового управляющего для Ивового леса. И у Би бы все преимущества, которые мы обсуждали. Ты мог бы мне помочь с переводами и другой работой, познакомиться поближе с молодым Лантом, и уверен, Молли была бы рада чаще видеться с Неттл и…
— Нет, — твердо повторил я. У меня не было никакого желания браться за «другую работу», которую он мог предложить мне. И показывать ему мою глуповатую дочь. — Я счастлив там, где живу, Чейд. Я спокоен и хочу остаться таким.
Он шумно вздохнул.
— Что ж, хорошо. Отлично.
Это прозвучало по-стариковски обидчиво. Следующие его слова обеспокоили меня.
— Не осталось никого, с кем я могу говорить свободно, как с тобой. Полагаю, наше время уходит.
— Полагаю, ты прав, — согласился я и не добавил, что, возможно, это и к лучшему.
На этом мы закончили. Думаю, он наконец смирился, что я отошел от внутренней политики дворца. Если бы появилась необходимость, я бы вернулся, но никогда не согласился бы жить в замке и снова принимать участие в его замыслах. Розмэри вполне подходила для этой роли, а за ней придут ее ученики. Не Фитц Виджилант, конечно. Хотел бы я знать, обрадует это парня или огорчит.
Несколько последующих месяцев я боялся, что Чейд постарается вернуть меня. Напрасно. Свитки для перевода доставлялись пять-шесть раз в год. Дважды его курьеры были учениками Скилла, которые приходили и уходили через столбы. Я не сердился. Когда это произошло второй раз, я убедился, что Неттл все знает. Она сказала немного, но после этого все курьеры приезжали на лошадях.
Несмотря на то, что мы часто общались с Неттл, Дьютифулом и Чейдом, казалось, они решили отпустить меня на волю. И в случайные бессонные ночи я задавался вопросом, грустно или радостно мне от такого отстранения от темной стороны политики Видящих.

Глава девятая
Детство

Не зря я боялся за молодого Ланта. Он совершенно непригоден для тихой работы. Когда я впервые сказал ему, что готов закончить его обучение и найти для него более подходящее место, я не думал, что он настолько огорчится. Он умолял меня и Розмэри дать ему второй шанс. Вопреки самому себе, я согласился. Наверное, с возрастом я стал мягче сердцем и слабее умом, но не капли не добрее. Мы продолжили тренировать его и делиться необходимыми знаниями. У него очень проворные ловкие руки, но не настолько, чтобы освоить приемы, необходимые для мгновенного использования. Тем не менее признаюсь, я надеялся, что парень пойдет по моим стопам.
Розмэри меньше сомневалась в нем и предложила дать ему задание. Я испытал его на краже, и он совершил ее. Розмэри предложила мелкое отравление. Целью выбрали простого гвардейца. Мы сказали ему, что этот человек брал взятки и активно шпионит для чалсидианской знати. Тем не менее за три дня, при всех подходящих условиях, Лант не смог выполнить задачу. Он вернулся к нам пристыженный и мрачный. Он просто не мог заставить себя оборвать чью-то жизнь. Я не стал говорить ему, что «яд» был всего лишь тонко измельченной специей и не смог бы навредить человеку. Рад, что мы не проверяли его в серьезном задании.
В результате Лант теперь сам понимает, что не подходит для этого ремесла. К моему удивлению, он заявил, что не против прекратить обучение, если при этом не потеряет мою дружбу! И вот, чтобы облегчить его переход, думаю, я должен еще ненадолго задержать его в Баккипе. Я прослежу, чтобы он получил надлежащее образование, чтобы стать учителем, и достаточно тренировок с оружием, чтобы соответствовать званию телохранителя.
И только тебе я признаюсь, что, к сожалению, крайне разочарован в нем… Я был так уверен, что нашел достойного преемника. К счастью, второй кандидат найден и уже приступил к обучению. Кажется, она способная, но кто знает, что будет дальше. Посмотрим. Конечно, все это я говорю, уповая на твое благоразумие. Подумать только, когда-то я сам учил тебя не доверять таких вещей бумаге, а теперь это единственный способ скрыть мои мысли от группы. Как же изменились времена.
Свиток без подписи и адреса

Есть вещи, которые мы открываем и узнаем слишком поздно. Еще хуже секреты, которые не являются секретами, горести, с которыми мы живем и не признаемся друг другу.
Би не была ребенком, о котором мы мечтали. Я прятал свое разочарование от Молли, и, думаю, она делала то же самое для меня. Медленные месяцы отстучали год, прежде чем я увидел, что наша дочь изменяется. Хотя возраст Молли сказывался и на ее теле, и на духе, она не позволяла никому заботиться о ребенке и безмолвно несла свою растущую печаль. Я хотел помочь ей, но девочка явно избегала моих прикосновений. На какое-то время я погрузился в мрачное настроение, потерял аппетит и желание что-то делать. Казалось, дни мои закончатся головной болью и изжогой. Я просыпался по ночам и не мог уснуть, беспокоясь за ребенка. Она оставалась младенцем, маленьким и чахлым. Рвение Чейда распланировать ее образование и возможный брак стал кисло-сладким воспоминанием. Когда-то мы могли надеяться на это. Но прошедший год лишил нас всех надежд.
Я не помню, сколько было дочке, когда Молли сломалась в первый раз и разрыдалась на моих руках.
— Мне очень жаль, мне так жаль, — повторяла она, и мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, в чем она винит себя. — Я слишком старая, — сказала она сквозь слезы. — И ребенок никогда не вырастет. Никогда, никогда, никогда!
— Давай не будем спешить, — ответил я ей со спокойствием, которого не чувствовал.
Почему мы скрывали наши страхи друг от друга? Возможно, потому, что обмен ими сделал их более реальными. Я не хотел признавать их.
— Она здорова, — сказал я Молли, рыдавшей в моих руках. Я наклонился, чтобы прошептать ей на ухо: — Она хорошо ест. Она спит. У нее гладкая кожа и ясные глазки. Она маленькая и, возможно, медленно, развивается, но она будет расти и…
— Перестань, — глухо взмолилась Молли. — Прекрати, Фитц!
Она немного отстранилась и посмотрела на меня. Ее волосы цеплялись за ее мокрое лицо, как вуаль вдовы. Она тяжело вздохнула.
— Притворство ничего не изменит. Она ненормальна. И не только ненормальна, но и слаба телом. Она не переворачивается, не держит головку. Даже не пытается. Она просто лежит в колыбели и смотрит. Ей даже плакать трудно.
И что я мог сказать ей? Молли — женщина, которая родила семь здоровых детей. А у меня Би была первым младенцем, с которым я столкнулся.
— Неужели она действительно настолько отличается от нормального ребенка? — спросил я беспомощно.
Молли кивнула.
— И всегда будет такой.
— Но она наша, — возразил я тихо. — Она — наша Би. Возможно, она именно то, что должно быть.
Я не помню, что я хотел сказать этим. Я знал, что не заслужил этого, когда она неожиданно зарыдала, а затем крепко обняла меня и сказала, уткнувшись в мою грудь:
— Значит, ты не разочарован и не стыдишься ее? Ты все еще можешь любить ее? Ты еще любишь меня?
— Конечно, — сказал я. — Конечно и навсегда.
И хотя я утешил ее случайно, а не намеренно, я был рад, что сделал это.
Так мы открыли дверь, которая больше не закрывалась. После того, как мы признали, что наша маленькая девочка, вероятно, останется такой навсегда, мы начали говорить об этом. И все равно мы обсуждали ее не при слугах, днем, а по ночам, в постели, с ребенком, спящим в колыбельке рядом. Ибо, признав, мы не хотели принять такое положение вещей. Молли винила свое молоко, и попытался приспособить маленькие со ски, чтобы подкормить малышку коровьим, а затем и козьим молоком, но без особенного успеха.
Здоровье нашего ребенка озадачивало меня. В моей жизни было много разного молодняка, и все же я никогда не видел, чтобы животное ело с аппетитом, не болело и все же не росло. Я пытался помочь ей двигаться, но быстро понял, что ей совершенно не нравятся мои прикосновения. Когда я склонялся над колыбелью, она лежала мирно и безмятежно, не отвечая на мой взгляд. Если я брал ее на руки, она упиралась в меня, а потом слабо пыталась избавиться от моих рук. Если я настаивал, удерживая ее, она быстро переходила от воплей до гневных криков. Вскоре Молли попросила меня не трогать ее больше, потому что боялась, что я каким-то образом причиняю ей боль. И я уступил ее желаниям, хотя мой Уит не приносил от нее чувства боли, только сигнал тревоги. Сигнал, что отец будет пытаться обнять ее. Как можно выразить эту боль?
Слуги поначалу интересовались ей, а потом стали жалеть. Молли чуть ли не шипела на них, и взяла все заботы по уходу за ребенком на себя. Им бы она никогда не призналась, что с малышкой что-то не так. Но по ночам на нее наваливались заботы и опасения за ребенка.
— Что с ней будет, когда я умру? — спросила она меня однажды.
— Мы все предусмотрим, — сказал я, но Молли покачала головой.
— Люди жестоки. Много ли тех, кому мы можем доверять?
— Неттл? — предположил я.
Молли снова покачала головой.
— Должна ли я пожертвовать жизнью одной дочери, чтобы сделать ее нянькой другой? — спросила она меня, и я не нашел ответа.
Когда кто-то так долго разочарован, надежда становится врагом. Но сгибаться стоит, только чтобы помочь другому подняться, и я научился избегать надежд. Когда в середине второго года жизни Би Молли начала говорить, что она становится все сильнее и может крепче держать головку, я просто кивнул и улыбнулся. Но в конце этого года она научилась переворачиваться, а вскоре смогла сидеть без поддержки. Она подросла, но оставалась слишком маленькой для своего возраста. На третий год она начала ползать, а потом потихоньку подниматься на ножки. На четвертый год она ковыляла по комнате: необычное зрелище, когда ребенок такой крошечный. В пять она везде бегала за матерью. У нее полезли зубки, и она стала произносить исковерканные слова, которые понимала только Молли.
Ее занимали самые неожиданные вещи. Рисунок куска ткани или паутина, которую качает ветерок, приковывал ее внимание. Она хватала интересующую ее вещь, дико трясла ее и пыталась быстро съесть. То и дело в потоке ее бормотанья срывалось какое-нибудь словечко. Речь Молли, поддерживающей ее воображаемый разговор, я слушал со смесью умиления и жалости.
В основном Би была с нами. Ее старшие братья и сестры приезжали реже, чем раньше, их растущие семьи и дела требовали много времени. Они посещали нас, но не часто. К Би они относились мягко, но давно поняли, что жалеть ее бесполезно. Она будет тем, кем будет. Они видели, что Молли выглядит довольной, и, возможно, больше не думали о ребенке, раз она утешает старую мать.
Нэд, мой приемный сын, приходил и уходил, как и положено странствующему менестрелю. Чаще всего он прибывал в холодные месяцы, чтобы пожить у нас. Он пел и играл на флейте, и Би была самым благодарным слушателем, о котором только может мечтать певец. Она не сводила с него бледно-голубых глаз, ее ротик приоткрывался, пока она его слушала. В те дни, когда Нэд гостил у нас, она неохотно ложилась спать, если только он не шел вместе с ней в комнату и не играл тихую спокойную мелодию, пока она не засыпала. Может быть, именно поэтому он принял Би такой, какая он есть, и в каждый свой приезд привозил ей простой подарочек: связку ярких шариков или мягкий шарфик, украшенный розочками.
Чаще всех нас навещала Неттл. Понятно, что она хотела повозиться с сестрой, но Би реагировала на ее прикосновения, как и на мои, и Неттл пришлось просто проводить время рядом, не имея возможности как-то позаботиться о ней.
Как-то поздним вечером я проходил мимо детской. Увидев свет в полуоткрытой двери, я остановился, подумав, что Би приболела, и Молли сидит с ней. Но, заглянув, я увидел не Молли, а Неттл, которая сидела у постели сестры, глядя на нее с невыразимой тоской. Она тихо говорила:
— Я так давно хотела сестру! Делиться с ней мечтами, заплетать друг другу волосы, дразнить на счет мальчиков и гулять вместе. Я думала, что научу тебя танцевать, мы бы секретничали и вместе готовили вкусности по ночам, когда все спят. И вот наконец ты здесь. Но у нас ничего этого не будет, правда? И все-таки я тебе обещаю, малютка Би. Что бы ни случилось с твоими родителями, я всегда буду заботиться о тебе.
А потом моя Неттл опустила лицо в ладони и расплакалась. Я знал, что она оплакивала сестру, которую представляла, как и я до сих пор мечтал о настоящей маленькой девочке, которая могла бы быть у нас. Я ничем не мог утешить нас обоих, и потому молча ушел.
С самого рождения Би сопровождала Молли везде, в подоле фартука, на руках или ковыляя сзади. Иногда я думал, что она просто боится оставлять малышку одну. Когда Молли выполняла свои обычные обязанности в поместье, от присмотра за слугами до ухода за своими ульями, медом и свечами, работу, которой она до сих пор наслаждалась, Би была с ней, смотрела и слушала. Теперь, когда малышка обнаружила, что может издавать звуки, Молли удвоила свои усилия. Она говорила не по-детски нараспев, как делали слуги в тех редких случаях, когда говорили с Би. Вместо этого Молли без устали объясняла каждое свое действие, чтобы Би узнала, как выкуривать улей, формировать горячий воск для свечей, полировать серебро или застилать постель. И Би, в своей простой манере, подражала серьезности Молли, глядя на то, что ей показывают и без остановки что-то бормотала в ответ.
Меня очень испугал случай однажды летом, когда я пошел искать Молли и нашел ее работающей возле ульев. За все эти годы я привык к тому, что, пока она возится с пчелами, они плотным слоем покрывают ее руки. Чего я не ожидал, так это такой же слой пчел на малютке Би, стоявшей рядом с матерью и держащей ведерко. Девочка блаженно улыбалась, прикрыв глазки. То и дело она хихикала и слегка покачивалась, будто пушистые создания щекотали ее.
— Молли, — сказал я мягко, предупреждая жену, настолько увлеченную работой, что, как мне показалось, она не видит, что происходит с нашим ребенком.
Она медленно повернулась, постоянно помня о своих жужжащих подопечных.
— Ребенок, — сказал я со спокойной настойчивостью. — На ней пчелы.
Молли оглянулась. Тихая улыбка появилась на ее лице.
— Би! Ты ухаживаешь за ульями со мной?
Наша маленькая дочь посмотрела вверх и что-то пролепетала. Молли рассмеялась.
— Она в порядке, дорогой. Это не опасно.
Но я был иного мнения.
— Би, пошли. Иди к папочке, — уговаривал я ее.
Она повернулась и посмотрела мимо меня. Она никогда не смотрела мне в глаза. Потом она что-то снова пролепетала матери.
— Она в порядке, дорогой. Она говорит, что ты беспокоишься, потому что не знаешь пчел так, как она или я. Иди, мы скоро придем.
Я оставил их так, и провел тревожное время в кабинете. Я думал: если мой ребенок владеет Уитом, возможно ли, что то она связала себя с роем пчел? Не будь смешным,  фыркнул волк во мне. Он настаивал, что он бы почувствовал это. Я мог только надеяться.
Прошел еще один год, и Би постепенно росла. Наша жизнь изменилась, Молли все дни посвящала дочери, а я кружил около обеих, поражаясь их связи. К тому времени Би исполнилось семь, и она стала понемногу помогать матери. Я видел, как Молли становится все медленнее, как давит на нее возраст. Би подбирала то, что мать уронила, собирала травки, на которые ей указывали, доставала вещи с самых нижних полок в швейной комнате.
Она выглядела как маленький пикси, когда следовала за матерью и помогала ей в мелочах. У Молли была мягкая шерсть, окрашенная в самые яркие цвета, которые она только могла сделать, и в одежде из нее Би легко можно было разглядеть в густой траве лугов. В семь она была по пояс Молли. Светло-голубые глазки и бледные брови придавали ей постоянно испуганное выражение лица, а дико вьющиеся волосы только увеличивали это впечатление. При малейшем ветерке ее волосы разлетались в стороны, но росли так медленно, что Молли отчаялась сделать из нее девочку. Потом, когда они неистовым облаком мелких кудряшек отросли до плеч, это стало так прекрасно, что Молли начала увлажнять их и заплетать в длинный хвост.
Как-то они пришли, чтобы показать мне маленькую девочку, одетую в простую желтую тунику и зеленые штанишки, точно такие, какие мы с Молли носили в детстве. Я улыбнулся, увидев ее, и сказал Молли:
— Это самый маленький воин из всех, что я когда-либо видел!
Ведь солдаты Бакка всегда заплетали волосы в воинский хвост.
Би удивила меня восторженным криком.
Так и шли дни. Молли получала огромное удовольствие от нашей необычной дочки, а я нашел удовлетворение в ее удовольствии. Несмотря на возраст, Молли возилась с Би, как ребенок, то подбрасывая ее в воздух, то бегая за ней между, а иногда — и по ухоженным цветочным и травяным грядкам в саду Пейшенс. Они пробегали круг за кругом, пока Молли не начинала задыхаться и кашлять. Тогда Би останавливалась и стояла рядом с матерью, нежно и заботливо глядя на нее. Было время, когда я жаждал присоединиться к ним, неожиданно выскочить, наброситься на своего детеныша и повалить ее на траву, чтобы услышать ее смех. Но я знал, что ничего не выйдет.
Несмотря на заверения Молли, что наш ребенок не испытывает ко мне неприязни, Би не приближалась ко мне. Редко она оказывалась ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, а если я садился рядом, чтобы посмотреть, что она делает, она горбила плечи и слегка отворачивалась от меня. Она редко смотрела мне в глаза. Несколько раз, когда она засыпала в кресле рядом с матерью, я брал ее и пытался перенести в постель. Но от моего прикосновения, проснувшись или нет, она напрягалась, а затем выгибалась дугой, как рыбка, отталкивая меня. Мне было крайне сложно опускать ее на пол, и после нескольких попыток я отказался от мысли прикоснуться к ней. Думаю, Молли почувствовала облегчение, когда я поддался желанию Би.
Поэтому все заботы о Би легли на плечи Молли. Она учила малютку по возможности держать себя в чистоте и убирать комнату. У Молли была небольшая кроватка, сделанная специально для Би, и постельное белье подходящего размера. Молли требовала держать игрушки в порядке и обслуживать себя, как обычного деревенского ребенка. Это я одобрял.
Молли учила ее собирать в лесу грибы, ягоды и травы, которые не росли в наших садах. Я находил их вместе в огороде и теплицах, выбирающих гусениц с листьев или собирающих траву для сушки. Я приходил в свечную Молли и видел, как малютка Би, стоя на столе, держит фитиль, пока мать осторожно поливает его горячим воском. Они вытягивали золотой мед из сот и заливали его в маленькие толстенькие горшочки, сохраняя на зиму.
Они стали единым целым, Молли и Би. Я понял это, когда подумал, что хотя Би не тот ребенок, о котором я мечтал, для Молли она подходит идеально. Она была беззаветно преданна своей матери, следя за каждым изменением выражения ее лица. И хотя в своей близости они отдалились от меня, я старался не обижаться. Молли заслужила эту радость.
Так что я довольствовался краем их мирка, как мотылек у окна, глядящий в тепло и свет. Постепенно я переносил свою работу из кабинета в комнату, где родилась Би. Би уже было семь, и почти каждый вечер я проводил в этой теплой светлой комнате. Мягко мерцающие свечи Молли наполняли воздух запахом вереска и лаванды, шалфея или розы, в зависимости от ее настроения. Они с Би вместе вышивали простенькие рисунки, и Молли тихо пела старинные обучающие песенки про травы, пчел, грибы и цветы.
Однажды я увлекся работой, огонь тихо потрескивал в камине, Молли, напевая, делала вышивку на воротнике маленькой красной ночной рубашки дочери. Я не сразу осознал, что Би перестала разбирать мотки ниток для матери и подошла к моему столу. Я старался не смотреть на нее. Казалось, рядом со мной зависла колибри. Я не помнил, чтобы она когда-нибудь добровольно подходила ко мне так близко, и боялся, что если повернусь, она сбежит. И поэтому я продолжал тщательно копировать старый рисунок на свитке о свойствах паслена и его родственных форм. Текст утверждал, что один из его видов, растущий в пустынных районах, давал красные плоды, которые могли быть съедобными. Я скептически относился к такому утверждению о ядовитом растении, но тем не менее скопировал текст и сделал все возможное, чтобы воспроизвести рисунки листьев, звездообразных цветов и висящих плодов. Я начал закрашивать цветы желтым. Наверное, это привлекло Би к моему плечу. Я слушал ее шумное дыхание. Молли перестала напевать. Мне не нужно было поворачивать голову, чтобы узнать, что она наблюдает за дочкой с тем же любопытством, что и я.
Маленькая ручка легла на край стола и по-паучьи, медленно, коснулась страницы, с которой я работал. Я сделал вид, что не заметил. Я снова опустил кисть и добавил еще один желтый лепесток. Тихо-тихо, как горшок, булькающий на огне, Би что-то пробормотала.
— Желтый, — сказал я, как Молли притворяясь, что понимаю ее мысли. — Я крашу маленький цветок желтым.
Снова булькающее бормотание, на этот раз чуть громче, с какой-то большой просьбой.
— Зеленый, — сказал я ей. Я поднял пузырек чернил и показал ей. — Листья по краям будут зеленые. В центре я смешаю зеленый и желтый, а черный — для прожилок.
Маленькая рука нащупала уголок страницы. Пальцы подняли ее и потянули.
— Осторожно! — предупредил я ее и получил каскад умоляющего бульканья.
— Фитц, — мягко упрекнула меня Молли. — Она просит у тебя бумагу. И перо, и чернила.
Я перевел взгляд на Молли. Она уверенно посмотрела на меня, подняв брови, удивляясь моей глупости или неразумности. Счастливая утвердительная нотка в бульканье Би, казалось, подтверждала ее правоту. Я посмотрел на Би. Она подняла лицо и посмотрела мимо меня, но не отступила.
— Бумага, — сказал я, и, не колеблясь, взял самой качественной бумаги, присланной мне Чейдом.
— Перо.
Одно из недавно обрезанных.
— И чернила.
Я выдвинул небольшую чернильницу на стол. Перо и бумагу я положил на край стола. Какое-то время Би стояла молча. Потом пошевелила губами, показала пальцем и что-то пропела.
— Цветную тушь, — подсказала Молли и Би изогнулась от восторга. Я сдался.
— Нам придется поделиться, — сказал я ей.
Я придвинул стул к другой стороне стола, положил на него подушку, а затем расставил все принадлежности Би так, чтобы она могла добраться до них. Она удивила меня готовностью, с которой взобралась на этот трон.
— Теперь опусти острый конец пера в чернильницу… — начал я.
И остановился. В мире Би меня уже не было. Все ее внимание сосредоточилось на пере, которое она тщательно обмакнула в чернила и поставила на бумагу. Я замер и смотрел на ребенка. Наверное, она какое-то время наблюдала за мной. Я ожидал, что она намочит перо и размажет чернила поперек страницы. Вместо этого ее маленькая ручка начала аккуратно двигаться.
Ее усилия не обошлись без пятен и потеков. Никто не может с первого раза правильно использовать перо. Но образ, возникший на странице, был сложен и тщательно выписан. В тишине она стащила тряпочку и протерла перо, подула на черную краску, чтобы высушить ее, и взяла желтые, а потом оранжевые чернила. Я молча и напряженно смотрел и даже не заметил, как приблизилась Молли. Пчелка, как живая, появлялась на бумаге. Потом наступил момент, когда наша Би издала тяжелый довольный вздох, будто после сытного вкусного обеда, и оставила свою работу. Я рассматривал ее, не касаясь: тонкие усики, грани крылышек, светлые полосы от ярко-желтого до темно-оранжевого.
— Это ведь ее имя? — тихо спросил я Молли.
Би глянула на меня, что бывало редко, и взгляд ее тут же скользнул в сторону. Я явно ее раздражал. Она придвинула бумагу ближе, будто защищая от меня, и сгорбилась над ней. Перо снова окунулось в черные чернила и аккуратно зацарапало по бумаге. Я взглянул на гордо и таинственно улыбающуюся Молли. Мое напряжение росло, пока Би не оторвалась от страницы. Там, в старательных буквах, похожих на почерк Молли, было написано «Би».
Я не знал, что мой рот был открыт, пока Молли не положила пальцы мне под подбородком и не прикрыла его. На мои глаза навернулись слезы.
— Она может писать?
— Да.
Я вздохнул и попытался успокоиться.
— Но только свое имя. Неужели она понимает, что это буквы? Что они что-то значат?
Молли раздраженно фыркнула.
— Конечно знает. Фитц, ты думаешь, что я бы пренебрегла бы ее образованием, как было со мной? Мы читаем вместе. Так она учит буквы. Но сегодня впервые она взяла в руки перо и что-то написала, — ее улыбка немного дрожала. — По правде говоря, я удивлена почти как ты. Она знает, чем письменные буквы отличаются от печатных. Поистине, когда я впервые пыталась писать, у меня получалось гораздо хуже.
Би не обращала внимания на нас обоих, из-под ее пера выходили вьющиеся веточки жимолости.
Этим вечером я больше не писал. Я уступил все краски и лучшие перья моей маленькой дочери, и позволил ей заполнять страницу за страницей бумаги наивысшего качества рисунками цветов, трав, бабочек и насекомых. Мне нужно было бы изучать живые растения, чтобы хорошо их изобразить; она же обращалась к своей памяти и отображала их на листе.
В ту ночь я лег спать, полный признательности. Я вовсе не был уверен, что Би понимала смысл букв, письма или чтения. Но я узнал, что она может делать точные копии того, что видела, даже без образца перед глазами. Весьма редкий талант, и он дал мне надежду. Это напомнило мне Олуха, человека необыкновенно сильного в Скилле, но не понимающего полностью суть своих действий.
В ту ночь, в постели с Молли, греющейся рядом, я наслаждался редким удовольствием: связался Скиллом с Чейдом и вытащил его из глубокого сна.
Что?  спросил он меня с укором.
Помнишь травяные свитки лавочника с островов Пряностей, которые мы отложили из-за того, что я не мог их скопировать? Рваные, которые могли бы быть оригиналами Элдерлингов? 
Конечно. Что с ними? 
Отправь их мне. С хорошим запасом бумаги. Да, и набором кроличьих кистей. А у тебя нет этих пурпурных чернил с островов Пряностей? 
Ты знаешь, сколько это стоит, мальчик? 
Да. И я знаю, что для хорошего дела ты можешь себе это позволить. Отправь мне две бутылки. 
Я улыбнулся, закрывая свой разум от града его вопросов. Они все еще стучали в мои стены, когда я погрузился в сон.

Глава десятая
Мой голос

Этот сон я люблю больше всех. Но приснился он мне всего один раз. Я пыталась его вернуть, но тщетно.
Бегут два волка.
Вот и все. Они бегут при свете луны по открытому склону, а затем — по дубовой роще. Подлесок совершенно не мешает им. Они даже не охотятся. Они просто бегут, наслаждаясь работой мышц и холодным воздухом, наполняющим открытые пасти. Они ничего никому не должны. Им не нужно принимать решения, у них нет обязанностей и короля. У них есть ночь и бег, и им этого достаточно.
Я жажду стать такой же цельной.
«Дневник снов»,  Би Видящая

Я освободила язык в восемь лет. Очень ясно помню тот день.
Мой неродной брат Нэд, больше похожий на дядюшку, накануне ненадолго заглянул к нам. Он привез мне не маленькую трубу или бусы, которые дарил обычно. На этот раз в его руках оказался мягкий пакет, завернутый в грубую коричневую ткань. Он положил его на колени, и пока я сидела, глядя на него и не зная, что делать дальше, мама достала небольшой поясной нож, перерезала веревочку, стягивавшую его, и развернула обертку.
Внутри была розовая блуза, кружевной жилет и набор многослойных розовых юбок! Я никогда не видела такую одежду. Они из Бингтауна, сказал он маме, когда она нежно потрогала замысловатые кружева. Рукава были длинные, в складку, а среди юбок, разложенных на подушке, были нижние и верхние, плотные, с розовым кружевом. Мама примерила их на меня, и на удивление они подошли.
На следующее утро она помогла мне надеть их, и, когда последний поясок был завязан, у нее перехватило дыхание. Потом она заставила меня стоять спокойно и изнывать от скуки, пока терзала мои волосы, приводя их в сомнительный порядок. Когда мы спустились к завтраку, она открыла дверь и ввела меня, как королеву. Отец поднял брови от удивления, а Нэд издал радостный крик. Я осторожно позавтракала, вытерпев натирающие кружева и поддерживая рукава, чтобы они не попали в тарелку. Я отважно выдержала тяжесть одежды, пока мы стояли перед усадьбой и желали Нэду счастливого пути. Помня о своей красоте, я аккуратно прошлась по огороду и уселась на скамейку. Я чувствовала себя очень важной. Я привела в порядок розовые юбки и попыталась пригладить волосы, а когда Эльм и Леа вышли из кухни с ведрами овощных очистков, направляясь к курятнику, я улыбнулась им обеим.
Леа смущенно отвернулась, а Эльм показала мне язык. Мое сердце сжалось. Я глупо полагала, что такая дорогая одежда поможет мне привлечь их внимание. Несколько раз я слышала, как Эльм говорила, что я «одета, как сын сапожника», когда на мне были обычная туника и штаны. Они ушли, а я осталась сидеть, пытаясь обдумать произошедшее. Когда солнце зашло за низкие тучи, я вдруг устала от натирающего кружевного воротника.
Я искала маму и нашла ее вытягивающей воск. Я стояла перед ней, поднимая розовые юбки.
— Слишком тяжело.
Она увела меня в мою комнату и помогла переодеться в темно-зеленые штаны, светло-зеленую тунику и мягкие сапоги. За это время я приняла решение. Я поняла, что должна сделать.
Я всегда знала, что в Ивовом лесу есть другие дети. В первые пять лет моей жизни я была так связана с матерью и настолько мала, что не могла играть с ними. Я случайно видела их, когда мама проносила меня через кухню, или когда я бегала за ней по коридорам. Это были сыновья и дочери слуг, рожденных, чтобы стать частью Ивового леса и расти вместе со мной, даже если у них это получалось лучше и быстрее. Некоторые из них были достаточно большие, чтобы работать самостоятельно, например девочки-посудомойки Эльм и Леа, и кухонный мальчик Таффи. Я знала, что есть еще дети, которые работают с птицей, овцами и лошадьми, но видела их редко. Еще были совсем маленькие детишки, которые пока не могли работать и всегда находились рядом с матерью. Некоторые из них были размером с меня, но слишком глупые, чтобы вызвать мой интерес. Эльм была на год старше, а Леа — на год младше, но обе они были на голову выше меня. Обе выросли в кладовых и кухнях Ивового леса и думали обо мне так же, как их матери.
Когда мне было пять, они выказывали жалостливое терпение. Но и жалость и терпение кончились, когда мне исполнилось семь. Значительно меньше их, я лучше разбиралась в порученной мне работе. Но из-за того, что я не говорила, они считали меня дурочкой. Я научилась сохранять молчание со всеми, кроме мамы. Не только дети, но даже взрослые слуги издевались над моим бормотанием и обсуждали его, когда думали, что меня нет поблизости. Уверена, дети от них и усвоили неприязнь ко мне. Хотя я была слишком мала, но инстинктивно чувствовала, как боялись взрослые, что моя ненормальность заразна.
В отличие от взрослых, дети не утруждали себя притворством и открыто избегали меня. Я издалека наблюдала за их играми, но если подходила ближе, они собирали своих простых кукол, разбрасывали желуди и цветы и убегали прочь. Даже если я бежала за ними, они легко обгоняли меня. Они могли лазать по деревьям, до нижних веток которых я не дотягивалась. Если я продолжала следовать за ними, они просто скрывались на кухне. Меня же выставляли оттуда со словами: «А теперь, госпожа Би, бегите играть в безопасное место. Здесь вас могут растоптать или ошпарить. Ступайте». И все это время Эльм и Леа кривлялись и махали руками из-за юбок матерей.
Таффи я боялась. Ему было девять, и он был больше и сильнее, чем Эльм и Леа. На кухне он занимался мясом, забивал куриц или таскал разделанных и освежеванных ягнят. Мне он казался огромным. В своей неприязни ко мне он был по-мальчишечьи туп и прямолинеен. Однажды, когда я шла за детьми вниз по ручью, где они собирались запустить несколько лодочек из скорлупы орехов, Таффи повернулся и стал бросать в меня галькой, пока я не убежала. Он нашел способ произносить «Бии-ии», что сделало мое имя оскорблением и стало синонимом глупости. Две девочки не осмеливались присоединяться к его насмешкам, но ох как они наслаждались ими.
Если бы я сказала матери, она передала бы все отцу и уверена, все дети были бы выселены из Ивового леса. Так что я молчала. Чем больше я им не нравилась, тем больше мне хотелось попасть в их компанию. Конечно, я не могла играть с ними, но могла наблюдать и учиться правилам. Лазание по деревьям, запуск лодочек-скорлупок с парусами из листьев, соревнования в прыжках и кувырках, маленькие смешные песни про ловлю лягушек… Всему этому дети учатся от других детей. Я смотрела, как Таффи ходит на руках, и в своей спальне насадила синяков в сотне мест тела, пока не смогла так же пересечь комнату. Я не просила волчок с рынка, пока не подсмотрела такой же у Таффи. Наблюдая издали, я научилась свистеть губами или через травинку в пальцах. Я пряталась и ждала, пока все не уйдут, чтобы покачаться на веревке, привязанной к ветке дерева, или решиться войти в секретный домик, построенный из упавших веток.
Думаю, отец подозревал, как я провожу время. Когда мама рассказала ему о моем желании, он купил мне не только волчок, но и марионетку, маленького акробата, прикрепленного к двум палочкам особыми веревочками. По вечерам, когда я устраивалась у очага и играла этими простыми игрушками, он мрачно смотрел на меня. В его взгляде я чувствовала тот же голод, который испытывала сама, наблюдая за играми других детей.
В такие моменты мне казалось, я что-то краду у них. И они чувствовали то же самое, и потому, обнаружив меня, прогоняли с криками и бранью. Таффи был единственным, кто осмеливался забрасывать меня шишками и желудями, но другие кричали и радовались, когда ему удавалось попасть. Мое молчание и робость придавали им смелости.
Вот такая ошибка. Или нет. Когда я не могла присоединиться к ним, я играла на том месте, с которого они ушли. Одно местечко было у ручья, в зарослях стройных ив. В начале весны дети сплетали вместе маленькие деревца, и летом вырастали тенистые арки из веток и листьев. Это место стало их детским домиком, куда они приносили хлеб с маслом из кухни и ели на тарелках из больших листьев. Вместо кружек у них были длинные листья, способные удержать немного воды из ручья. Таффи был там лордом Таффи, а девочки — дамы с ожерельями из золотых одуванчиков и белых ромашек.
Как же мне хотелось присоединиться к ним в этой игре! Я думала, что кружевное розовое платье поможет мне войти в их круг. Этого не случилось. И в тот день я снова проследила за ними, и дождалась, пока их не позвали дела, прежде чем решилась. Я села на их земляное, покрытое мхом кресло. Я развернула веер из папоротника, который сделала Эльм. В углу домика они устроили небольшую лежанку из сосновых веток. День был теплый и солнечный, и я легла на нее. Солнце палило, но изогнутые ветви убежища пропускали только пятна света. Я закрыла глаза, смотрела на свет сквозь веки и вдыхала аромат отломанных веток и сладкий запах самой земли. Должно быть, я задремала. Когда я открыла глаза, было уже слишком поздно. Все трое стояли у входа, глядя на меня сверху вниз. Я медленно села. Стоявшие против солнца, они казались черными силуэтами. Я попыталась улыбнуться и не смогла. Я неподвижно сидела, глядя на них.
Затем, будто солнце вышло из-за облаков, я вспомнила этот день. Мне приснилось, что все множество вероятных путей расходится с этого места. Я не могла вспомнить, когда мне это снилось, но казалось, я должна была прийти к этому сну. Или мечте… или чему-то еще. Сон о перекрестке, о месте пересекающихся дорог, не двух, но тысяч. Я подтянула ноги под себя и медленно встала.
Я уже не видела детей через сны и тени вокруг них. Я пыталась изучить мириады путей. Один из них, я чувствовала, вел к тому, чего я так страстно желала. Но какой? Что я должна сделать, чтобы пойти по этому пути? Если я выберу неверный путь, я умру. Они начнут издеваться надо мной. Я буду кричать, прибежит мама. А потом…
Я не могла этого допустить. Я это понимала. Мне пришлось выбрать путь, где я пыталась что-то сказать, а они забрасывали меня насмешками. Наступил момент, когда я могла бы убежать, но я была слишком напугана, чтобы двигаться, и понимала, что только этот путь приведет меня к цели. Девушки схватили меня, их пальцы впивались в мои запястья, пока тонкая кожа не поддалась и не стала красной, а потом и белой. Они меня трясли, и голова моя болталась туда-сюда так, что в глазах рябило от вспышек света. Я попыталась заговорить, но получилось только бормотание. Они завизжали от смеха и стали передразнивать меня. Мои глаза наполнились слезами.
— Давай еще, Бии-ии. Покудахтай.
Надо мной возвышался Таффи, такой высокий, что ему пришлось присесть внутри домика. Я посмотрела на него и покачала головой.
Тогда Таффи ударил меня. Сильно. Один раз. А потом снова тряхнул меня в одну сторону и почти мгновенно — в другую, а я поняла, что так наказывала его мать, до звона в ушах. Когда соленая кровь залила мой рот, я поняла, что дело сделано. Я была на пути . А теперь пришло время освободиться и бежать, бежать, бежать, потому что с этой точки опять открывалось много троп, которые приводили к моему телу, распластанному на земле, сломанным дорогам, которые никто никогда не исправит. И поэтому я рывком освободила запястья, протиснулась между стволами ив и выбежала через лазейку, в которую ни один из них не пролез. Я побежала не к усадьбе, а в дикую часть леса. Через мгновение они погнались за мной. Они преследовали меня, но маленький человек может бежать в два раза быстрее и обходиться кроличьими и лисьими тропами. И когда дорожка привела в густой колючий терновник, я пролезла там, где они не смогли бы пройти, не порвав одежду и не поцарапавшись.
В середине тернового куста нашлось пустое место, заросшее мягкой травой и ежевикой, укрывшей меня. Я присела на корточки и застыла, дрожа от страха и боли. Я сделала это, но ох, какой ценой. Я слышала, как они кричали и хлестали ветки терновника палками. Как будто я была настолько глупа, чтобы оставить свое убежище! Они обзывали меня, но не могли меня разглядеть и даже не были уверены, что я все еще там. Я не издавала ни звука, просто открыла рот и запрокинула голову, чтобы остановить кровь. Во рту что-то порвалось, кусок кожи, который шел от внутренней части языка к нижней челюсти. Больно. Много крови.
Позже, когда они ушли, и я попыталась выплюнуть кровь, стало еще больнее. Мой язык теперь болтался во рту, как кусок кожи на старом ботинке. Когда день склонился к вечеру и тени удлинились, я выползла из своего колючего приюта. Я вернулась в поместье длинной петляющей тропинкой. Я остановилась у ручья и смыла кровь с губ. Когда я спустилась к столу, оба родителя пришли в ужас при виде моих растущих синяков на лице и заплывшего левого глаза. Мама спросила, как это случилось, но я только покачала головой и даже не попыталась заговорить. Поела я немного. Свободно болтающийся язык мешал мне. Дважды я укусила себя, после чего сдалась и сидела, глядя на недоступную еду. В течение следующих пяти дней мне трудно было есть, и язык ощущался как странный лоскут, болтающийся во рту.
И все же, все же это был путь, который я выбрала. А когда боль утихла, я была потрясена тем, как свободно может двигаться мой язык. В одиночестве, по ночам, когда мама думала, что я сплю, я упражнялась, проговаривая слова. Звуки, которые ускользали от меня прежде, слова, неожиданные в начале и быстрые в конце, стали мне доступны. До сих пор я не разговаривала, но теперь это был мой выбор, а не необходимость. С мамой я начала говорить более четко, но все-таки очень тихо. Почему? Потому что я боялась изменения, которое сотворила в себе. Уже мой отец посматривал на меня по-другому, ведь он видел, что я могу держать перо. И смутно догадывался, что девочки осмелились напасть на меня, потому что я надела розовое платье, чем заявила свой высокий статус, которого, как они считали, я не заслуживаю. Если я начну говорить, отступятся ли от меня слуги, милая кухарка Натмег и наш важный дворецкий? Я боялась, что речь сделает меня еще большим изгоем, чем сейчас. Я так жаждала общения хоть с кем-нибудь. Это могло привести меня к гибели.
Я должна была усвоить урок из всего случившегося. Я этого не сделала. Я была одинока, а в одиноком сердце поселяется голод, который сильнее здравого смысла и гордости. Лето продолжалось, рот зажил, и я снова начала подсматривать за детьми. Поначалу я наблюдала за ними на расстоянии, но было слишком неудобно рассматривать их издалека, где я не могла услышать, что они говорят или увидеть, что они делают. Потом я научилась обгонять их и забираться на дерево, чтобы сверху смотреть на их игры. Я думала, что это очень умно.
Это могло плохо закончиться. Так оно и вышло. Этот день, яркий, как сон, я отлично помню. Они заметили меня, когда я чихнула. Сначала они кидались в меня, и хорошо, что желуди и шишки были лучшими из боеприпасов, которые Таффи смог найти. Потом я решила залезть повыше. Но дерево, достаточно тонкое для маленького ребенка, было слишком слабое для трех детей, трясущих его. Какое-то время я болталась на верхушке, а потом упала по широкой дуге и приземлилась на спину. Оглушенная, беспомощная, я лежала и никак не могла вздохнуть. Они замолкли и, пораженные, подкрались ко мне.
— Мы ее убили? — спросила Эльм.
Я слышала, как Леа с ужасом втянула воздух, а потом дерзко крикнула Таффи:
— Давай-ка проверим!
Это вывело меня из оцепенения. Шатаясь, я побежала. Они смотрели мне вслед, а я решила, что меня опустили. Затем, под рев Таффи «Хватай ее!», они погнались за мной, как гончие по следу. Мои ноги были коротки, падение ошеломило, и они почти догнали меня, визжа и вопя. Я бежала вслепую, опустив голову, прикрывая ее руками, чтобы защитить от камней, которые Таффи подбирал на бегу кидал со все возрастающей точностью. Я не думала прятаться в загоне для ягнят. Я бежала тихо, как заяц, но когда нечто огромное внезапно выросло передо мной и схватило меня, высоко подняв, я закричала, будто меня убивают.
— Тихо, девочка! — рявкнул на меня Лин-пастух.
Так же быстро, как поднял, он опустил меня на землю, а его собака подошла, чтобы преградить путь моим преследователям, когда Лин повернулся к ним. Они наступали мне на пятки. Если бы не Лин, они уже поймали бы меня и я до сих пор не уверена, что смогла бы выжить в тот день.
Лин схватил Таффи за шиворот и поднял одной рукой, а второй отвесил такой смачный шлепок, что мальчишка выгнулся дугой. Лин бросил его и развернулся к девочкам. Они не подходили близко, и им почти удалось сбежать, но Лин поймал одну за косичку, а другую — за край юбки. Обе съежились от его гнева, когда он потребовал объяснения:
— Что ж вы творите, зачем гоняетесь за маленьким ребенком, хулиганки? Мне показать вам, что бывает, когда старшие бьют маленьких?
Девочки зарыдали. Подбородок Таффи дрогнул, но он поднялся и сжал кулаки. Я все еще сидела там, куда Лин уронил меня. И только нагнувшись, чтобы помочь мне встать на ноги, он воскликнул:
— О, Эда и Эль, да вы совсем с ума сошли? Это же маленькая госпожа, сестра самой леди Неттл! Думаете, она забудет, что вы с ней сделали в этот день? Неужели вы думаете, что став взрослыми, вы будете работать в кухнях и на полях, как поколения ваших предков? Или ваши дети останутся здесь? Если арендатор Баджерлок или леди Молли не выгонят вас с родителями со своих земель, я буду очень удивлен!
— Она подсматривала за нами! — завопила Леа.
— Она везде бегает за нами! — обвинила меня Эльм.
— Она глупая, ненормальная и у нее глаза призрака! — закончил Таффи. Впервые я поняла, что он боялся меня.
Лин только покачал головой.
— Она — дочь хозяев, дуралеи! Она может ходить и делать, что хочет. Бедная крошка! Что же еще ей делать? Она просто хочет поиграть.
— Она не разговаривает! — возразила Эльм, а Таффи добавил:
— Она нема, как палка, и простая, как камень. Как можно играть с такой? Они должны держать ее дома на привязи, да, и не выпускать на улицу без присмотра.
Я знала, что он повторил то, что слышал от взрослых.
Лин перевел взгляд на меня. После того вопля я не произнесла ни звука. Его собака вернулась ко мне, и я положила руку на ее лохматую спину. Мой палец погрузился в ее шелковистую шерсть, и я чувствовала, как ее спокойствие перетекает в меня. Она села рядом со мной, наши головы оказались на одном уровне. Пастух посмотрел на собаку и снова обернулся к детям.
— Как бы то ни было, вам ничего не стоит быть добрыми к ней. Теперь вы поставили меня в затруднительное положение. Я должен все рассказать арендатору. Должен, но у меня нет никакого желания видеть, как выгоняют ваших родителей с мест, где они работали столько лет. Я поговорю  с вашими родителями. Вы, все трое, слишком много времени болтаетесь без дела, раз успеваете творить такие глупости. Теперь, маленькая хозяйка, давай займемся тобой. У тебя что-нибудь болит?
— Мы не трогали ее! — закричали они.
— Не говорите арендатору! Клянусь, мы больше никогда не будем гоняться за ней, — Таффи пытался договориться с пастухом.
Лин встал на одно колено. Он отряхнул мою тунику от сухих листьев и колючек и даже отважился пригладить мои спутанные кудряшки.
— Вот, она не плачет. Может быть, у нее ничего и не болит. Ну как? Не больно, малышка?
Я выпрямилась и посмотрела в его глаза. Убрала руки за спину и сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы придать себе мужества. Откашлялась. Моим недавно освобожденным языком я выговорила каждое слово, как подарок.
— Большое спасибо, пастух Лин. Я цела.
Его глаза округлились. Потом я перевела взгляд на изумленных детей. Я старалась, чтобы голос не дрожал, и аккуратно произносила каждое слово.
— Я не скажу папе или маме. Вы тоже этого не делайте. Они поняли свою ошибку.
Они уставились на меня. Я сосредоточилась на Таффи и попыталась взглядом прожечь дырки в нем. Он смотрел на меня исподлобья. Медленно, очень медленно, я склонила голову к нему. В наших взглядах ненависть встретилась с ненавистью, но его была в разы больше. Чего же он боялся, если не моей ненависти? Я знала. Я должна была следить за каждым мускулом, и вот на моем лице медленно расцвела ласковая улыбка. Я нежным шепотом заговорила:
— Дорогой Таффи.
Его глаза выпучились в ответ на мой нежный взгляд. Потом Таффи закричал, еще пронзительней, чем я недавно, развернулся и обратился в бегство. Девочки побежали за ним. Я посмотрела на Лина. Пастух смерил меня взглядом, но без осуждения. Он повернулся, чтобы посмотреть на убегающих детей. Наверное, он говорил больше с собакой, чем со мной, когда произнес:
— Они будут колотить и обижать тебя, если думают, что ты бессловесная тварь. Не важно, лошадь ты, собака или ребенок. А когда они узнают, что в теле, которое они избивали, есть разум, они станут бояться тебя. И оставят в покое. Иногда, — он глубоко вздохнул и посмотрел на меня. — Теперь вам придется постоянно оглядываться, госпожа. Самое время завести вам собаку, вот что я думаю. Попросите отца. Мы с Дейзи найдем хорошего щеночка для вас. Умного щеночка.
Я покачала головой и пожала плечами в ответ. Я стояла, глядя вслед вопящим детям, пока они не обогнули угол садовой стены. Как только они скрылись из виду, я повернулась к собаке и спрятала лицо в ее мех. Я не плакала. Но я качалась и крепко прижималась к ней. Она стояла твердо, только повернула голову, скуля и нюхая мое ухо.
— Позаботься о ней, Дейзи.
Голос Лин был глубоким, и, возможно, между ним и собакой произошло что-то большее, чем я услышала. Я знала только, что она была теплой, безопасной и, казалось, не имеет никакого желания избавиться от моих отчаянных объятий.
Когда наконец я подняла голову, Лин уже ушел. Я никогда не узнаю, что он делал после этой стычки. Я еще раз обняла Дейзи, а она облизала мне руку. Потом, поняв, что больше не нужна мне, она побежала искать хозяина. А я пошла к дому и поднялась в свою комнату. Я думала о том, что сделала. Никто из детей не посмеет рассказать об этом своим родителям: им придется объяснять, почему я сказала то, что сказала. Пастух Лин, решила я, тоже не никому расскажет. Откуда я знала? Он предупредил меня и посоветовал завести собаку. Он надеялся, что я справлюсь сама. И я справлюсь.
Я обдумала его совет о собаке. Нет. Отец захотел бы узнать, зачем мне собака. А я не могла сказать ему, даже через маму.
После той стычки я воспользовалась советом Лина. Я перестала преследовать детей и избегала их при любой возможности. Вместо этого, я стала выслеживать отца, наблюдая за его работой весь день, пока мама занималась обычными делами. Я была довольна собой, думая, что он не замечает маленькую тень, но потом обнаружила, что он всегда знал обо мне. Его длинные переходы по поместью с разными проверками были очень трудными для моих маленьких ног. Если он брал лошадь, я сразу сдавалась. Я боялась лошадей, с их длинными узловатыми ногами и внезапным фырканьем. Много лет назад, когда мне было пять лет, он посадил меня на одну из них, чтобы научить меня ездить верхом. От ужаса и боли от его агрессивного прикосновения и высоты животного, я вырвалась из его рук и прыгнула через лошадь на твердую землю. Отец испугался, что мог что-то сломать мне и больше никогда не повторял попыток усадить меня на лошадь. В моем искаженном представлении лошадь чувствовала себя оскорбленной тем, что на ней кто-то сидит и рассчитывает ехать на ней. Так я объяснила маме. И когда мама передала это отцу, он глубоко задумался и отказался от мысли приучить меня к лошадям. Теперь, когда я ходила за ним, я начинала жалеть об этом. При том, что я все еще боялась прикосновений отца и подавляющего потока его мыслей в мой разум, я все-таки хотела узнать о нем больше. Если бы я умела ездить на лошади, я могла бы следовать за ним. Но объяснить ему все это было бы нелегко.
После того как обнаружилось, что я могу рисовать, он начал проводить со мной больше времени. По вечерам он приносил свою работу в гостиную. Теперь у меня там был свой столик с чернилами, перьями и бумагой. Несколько раз он показал мне рассыпающиеся старые свитки с выцветшими рисунками растений, цветов и букв, неизвестных мне. Он сообщил мне, что я должна попытаться скопировать то, что видела, но что-то у меня не возникало никакого желания делать это. Слишком много уже хранилось в моей голове: цветы, грибы, растения, которые я хотела перенести на бумагу. Я не разделяла его навязчивую идею переписывать уже написанное. Я знала, что разочаровала его, и все же это было так.
Мой отец никогда не понимал моего бормотания, и даже теперь я старалась много не разговаривать. Я не решалась привлечь его внимание. Мне было сложно даже просто находиться в одной комнате с ним. Когда он смотрел на меня или сосредотачивался на мне, абсолютная власть его расплывчатых мыслей приводила меня в ужас. Я не смела позволить ему прикоснуться ко мне, и даже встречаясь с ним глазами, я чувствовала притяжение этой пучины. Поэтому я избегала его, как могла, хотя знала, что причиняю ему боль и огорчаю маму.
Несмотря на это, он пытался играть со мной. Однажды вечером он пришел без свитков для копирования. Он сел на пол рядом с моим столиком и разворошил очаг.
— Поди посмотри, что тут есть, — пригласил он меня.
Любопытство преодолело мой страх, я оставила краски и решилась встать возле него.
— Вот игра, — сказал он мне, и снял платок, прикрывавший поднос. Там лежал цветок, белый камешек и клубника. Я удивленно смотрела на него. Внезапно он снова закрыл ее.
— Скажи мне, что ты видела, — он бросил мне вызов.
Я посмотрела на маму, ожидая объяснения. Она сидела в кресле по другую сторону очага с каким-то рукоделием. Она смущенно подняла брови, словно в замешательстве, но подбодрила меня:
— Что было на подносе, Би?
Я изумленно смотрела на нее. Она с укором подняла палец и ждала. Я заговорила тихо, не глядя на отца.
— Цветк.
— Что еще, Би?
— Ка-амн.
Мама откашлялась, приглашая меня поднапрячься.
— Я-агда, — закончила я еще тише.
— Цветок какого цвета? — терпеливо спросил отец.
— Розв.
— Какого цвета камень?
— Белый.
— Какие ягоды?
— Ки-ибни-ика.
— Клубника, — тихо поправила меня мама. Я посмотрела на нее. Знала ли она, что я могла сказать это правильно? Я не была уверена, что, если бы я захотела говорить, отец бы меня понял. Не сейчас.
Отец улыбнулся мне.
— Хорошо. Хорошо, Би. Ты запомнила их все. Сыграем еще раз?
Я стремглав бросилась к ногам мамы и посмотрела на нее, умоляя спасти меня.
— Это странная игра, — решилась она, почувствовав мое беспокойство.
Отец удивленно хмыкнул.
— Не спорю. Я играл в нее с Чейдом. Он добавлял на поднос все больше и больше вещей, или что-то убирал оттуда, а я должен был сказать, чего не хватает. Он тренировал мои глаза, — отец слегка вздохнул. Поставив локоть на колено, он положил голову на ладонь. — Я не знаю никаких настоящих игр. Я нечасто играл с другими детьми, — он посмотрел на меня и беспомощно поднял руку, — я просто хотел, чтобы… — он вздохнул, не договорив.
— Это хорошая игра, — решительно сказала мама.
Она встала, а потом удивила меня, усевшись на пол рядом с ним. Она подтянула меня поближе к себе и обняла одной рукой.
— Давайте играть дальше, — сказала она, и я знала, что она села, чтобы придать мне мужества, потому что ей очень хотелось, чтобы я поиграла с отцом. Так я и сделала. Мы угадывали по очереди, мама и я, а отец добавлял все больше и больше вещей из кожаного мешка позади него. На девяти мама сдалась. Я играла, забыв про страх, сосредоточившись только на подносе.
И вдруг наступил момент, когда отец сказал, не мне, а маме:
— У меня больше ничего нет.
Я подняла глаза и посмотрела вокруг. Мои родители казались расплывчатыми, будто я смотрела на них сквозь туман или издалека.
— Сколько? — спросила мама.
— Двадцать семь, — тихо ответил отец.
— Сколько ты мог запомнить в ее возрасте?
Ее голос дрожал от волнения.
Отец глубоко вздохнул.
— Не двадцать семь, — признался он. — И не с первой попытки.
Они смотрели друг на друга. Затем повернулись ко мне. Я моргнула и почувствовала, что меня слегка качает.
— Думаю, ей давно пора спать, — объявила мама странным голосом. Отец молча кивнул. Он медленно начал складывать вещи обратно в сумку. Застонав от боли в суставах, мама поднялась на ноги. Она отвела меня в кровать и сидела рядом, пока я не уснула.
В день, когда широкое голубое небо усыпали тучные белые облака, а мягкий ветер разносил ароматы лаванды и вереска, мы с мамой возились в саду. Солнце перевалило за полдень, цветы благоухали вокруг нас. Мы обе работали на коленях. Я маленькой лопаткой, которую отец вырезал специально для меня, рыхлила землю вокруг старых зарослей лаванды, а мама ножницами обрезала ее разросшиеся побеги. То и дело она останавливалась, чтобы отдышаться и растереть плечи и шею.
— Ох, как я устала от старости, — заметила она один раз. Но потом улыбнулась мне и сказала: — Посмотри, какая толстая пчела на этом цветке! Я срезала стебель, а она до сих пор не улетела. Ну, пусть поползает здесь немножко.
У нее была большая корзина для травы, которую мы тащили за собой через заросли лаванды. Это была приятная, сладко пахнущая работа, и я была счастлива. Она тоже. Я знаю. Она рассказывала о странной маленькой ленточке, хранящейся в ее корзинке для рукоделия, и пообещала показать мне, как сделать лавандовую бутылку, которая удержит аромат и наполнит приятным запахом наши сундуки с одеждой.
— Нам нужно вырезать длинные стебли, потом мы будем сворачивать их над цветками и вплетем все это в ленты. Они милые, ароматные и полезные. Прям как ты.
Я засмеялась, и она тоже. Затем она остановилась и очень глубоко вздохнула. Она села на пятки и улыбнулась мне, как всегда, когда жаловалась.
— Такая острая боль с этой стороны.
Потерла ребра, а потом руку и плечо.
— И левая рука очень болит. Вроде бы должна болеть правая, я ведь работаю ею.
Она взялась за край корзины и толкнула ее, собираясь встать. Но корзина опрокинулась, мама потеряла равновесие и упала, сминая лаванду. Сладкий аромат взвился вокруг нее. Она сама перевернулась на спину, и нахмурилась, маленькие линии сморщили лоб. Правой рукой она подняла свою левую и с удивлением посмотрела на нее. Когда она отпустила ее, она безвольно упала.
— Как это глупо.
Она произнесла это невнятно и слабо, замерла и глубоко вздохнула. Правой рукой она похлопала меня по ноге.
— Я просто сейчас отдышусь, — пробормотала она, проглатывая окончания слов. Неровно вздохнула и закрыла глаза.
Потом она умерла.
Я залезла в вереск рядом с ней и коснулась ее лица. Я наклонилась и положила голову ей на грудь. Я слышала последний удар ее сердца. Потом она сделала последний вдох. Нас обдувал ветерок, и ее пчелы возились в цветах. Ее тело было еще теплым, и она по-прежнему пахла моей мамой. Я обняла ее и закрыла глаза. Я прижималась к ее груди и спрашивала себя, что будет со мной теперь, когда больше нет женщины, которая меня так любила.
День катился к закату, когда нас нашел отец. Он был на овечьих пастбищах, и я знала, что в руке он несет большой букет крошечных белых роз, которые росли вдоль дороги. Он подошел к деревянным воротам в каменной стене, окружавшей сад, увидел нас и все понял. Он понял, что она мертва прежде, чем открыл ворота. И все-таки он побежал к нам, будто мог вернуть то время, когда было еще не слишком поздно. Он упал на колени у ее тела и прижал к нему ладони. Он тяжело дышал и швырнул свою сущность в нее, ища хоть какой-нибудь признак жизни. Он потащил меня с собой, и я знала, что он это осознает. Мама была необратимо мертва.
Он собрал нас обоих в себе, запрокинул голову и завыл. Его челюсти широко растянулись, мышцы на шее вздулись.
Он не издал ни звука. И тем не менее тоска, что выливалась через него в небо, пропитала и душила меня. Я утонула в его горе. Я уперлась руками в его грудь и попыталась отцепиться от него, но не смогла. Где-то, невероятно далеко, я почувствовала сестру. Она стучала в него, желая знать, что случилось. Были и другие, которых я никогда не встречала. Они орали в его голове, предлагая отправить солдат на поддержку, сделать все, что возможно. Но он даже не мог выразить словами свою боль.
Это моя мать!  внезапно поняла моя сестра. И Оставьте его в покое. Оставьте нас в покое!  приказала она всем, и они отступили, как отлив.
Но его горе все еще бушевало штормом, ломало меня бешеными ветрами, от которых не убежать. Я дико корчилась, зная, что сражаюсь за свой разум, и, возможно, за свою жизнь. Не думаю, что он понимал, что загнал меня в ловушку между своим грохочущим сердцем и остывающим телом моей матери. Я вывернулась из-под его рук, упала на землю и лежала, задыхаясь, как вытащенная из воды рыба.
Но я все еще была слишком близко к нему. Меня подхватил водоворот воспоминаний. Поцелуй, украденный на лестнице. Первый раз, когда она коснулась его руки, и это было не случайно. Я видела, как мама бежит по пляжу, по черному песку и камням. Я узнала океан, который никогда не видела. Ее красные юбки и синие шарфы хлопали на ветру, и она смеялась, оглядываясь через плечо, а отец догонял ее. Его сердце колотилось от радости при мысли, что он может поймать ее, и, быть может, на мгновение весело подхватить на руки. Я вдруг увидела их детьми, играющими детьми, немного постарше, чем я сейчас. Они почти не постарели, ни один из них. Всю их жизнь она оставалась для него девочкой, чудесной девочкой всего на несколько лет старше, чем он, но такой мудрой, такой женственной, что наполняла всю его жизнь.
— Молли! — неожиданно вырвалось из него. Но у него не хватило сил на крик, он выдохнул его. Плача, он сжал ее тело, и прошептал: — Я совершенно один. Совершенно один. Молли. Ты не можешь умереть. Я не вынесу этого одиночества.
Я молчала. Не напомнила, что у него все еще есть я, а значит, он не одинок. А еще Неттл, да, и Чейд, и Дьютифул, и Олух. Но я поняла его сердце. Не могла помочь, но поняла, какие чувства выливались из него, подобно крови из смертельной раны. Его горе отражалось моим. Никогда больше не будет такой, как она. Никогда никто не будет любить нас так по лно, так беспричинно. Я отдалась его горю. Я растянулась на спине и смотрела, как темнеет глубокое небо и появляются первые летние звезды.
Нас нашла кухарка. Она вскрикнула от ужаса, а потом побежала к дому, чтобы позвать на помощь. Пришли слуги с фонарями, немного напуганные дикой скорбью хозяина. Но им уже не надо было осторожничать. Силы покинули его. Он не смог подняться с колен, даже когда они с усилием вытащили тело из его рук, чтобы унести в дом.
И только когда они подошли ко мне, он пришел в себя.
— Нет, — сказал он, и в этот момент заявил свои права на меня. — Нет. Теперь она моя. Детеныш, иди сюда, ко мне. Я отнесу тебя.
Я стиснула зубы от его прикосновения, когда он взял меня. Я выпрямилась, напряглась и отвернулась, как всегда, когда он прикасался ко мне. Я не могла переносить не его, а его чувства. Но я знала правду и должна была ее сказать. У меня перехватило дыхание, и я прошептала ему на ухо стихотворение из своего сна.

Когда пчела на землю упадет,
Вернется бабочка, ее спасет.

Глава одиннадцатая
Последний шанс

Ты была права. Я рассказал не все, что знаю о тех событиях. Чейду я сказал только самое необходимое. И то, что я сообщу здесь, предназначено только для глаз мастера Скилла. Мы оба любим старика и знаем его страсть к риску в погоне за информацией.
Первое, что нужно тебе понять — по-настоящему я там никогда не был. Я спал, и во сне использовал Скилл. Но как одна из сновидцев Скилла, ты лучше всех поймешь, что все, что я увидел там, я видел глазами короля Верити.
В моем сне мы были в разрушенном городе. Он все еще хранил воспоминания, как, мы теперь знаем, способны некоторые города Элдерлингов. Я видел его, полный изысканных парящих башен, изящные мосты, толпы странных людей в светлой одежде. И знал, что Верити ощущает холод и темноту, разбитые улицы, каждую упавшую стену, которую ему приходится преодолевать. Яростный ветер гнал песок. Верити нагнул голову и поплелся к реке.
Я воспринимал ее как реку. Но это была не вода. Это был Скилл, жидкий, как расплавленное золото или, скорее, струящееся красное железо. Мне казалось, он светится черным. Но в моем сне была ночь и зима. Был ли там цвет вообще? Не знаю.
Помню, как мой король, измученная тень человека, опустился на колени у берега и безжалостно погрузил руки в это вещество. Я разделил его боль и клянусь: оно разъедало плоть и мышцы его рук. Но когда он отпрянул от этого потока, его руки до плеч осеребрил Скилл, наполнив магией в ее самой крепкой и могущественной форме.
Еще сознаюсь тебе, что помог ему удержаться и не броситься в этот поток. Я дал ему силы сделать шаг назад. Если бы я действительно был там, во плоти, не уверен, что смог бы противостоять искушению утопиться в этой реке.
Так что я рад, что не знаю дороги к ней. И не знаю, как Верити обнаружил ее. Не знаю, как он дошел оттуда в карьер. Я подозреваю, что он использовал колонны Скилла, но какие символы вели туда, не знаю и знать не хочу. Несколько лет назад Чейд попросил меня пройти с ним через колонны, вернуться к каменным драконам, а оттуда — в карьер, чтобы найти столбы, которые мог использовать король Верити. Тогда я ему отказал и продолжаю отказывать.
Прошу, ради безопасности всех, держи все сказанное мной при себе. Уничтожь этот свиток, если его получишь, или хорошенько спрячь. Я искренне надеюсь, что это место далеко, очень далеко, и достигнуть его можно только с помощью ряда переходов, что никто из нас никогда не совершает. Небольшого объема Скилла, которым мы научились управлять, хватит нам с лихвой. Давай не будем стремиться к власти, которая превысит нашу мудрость.
Из не отправленных свитков Фитца Чивэла Видящего мастеру Скилла Неттл

Есть концы. Есть начала. Иногда они совпадают, и окончание становится началом. Но иногда после конца идет длинный пробел, время, когда кажется, что все закончилось и ничего уже не начнется. Когда Молли, хозяйка моего сердца со времен отрочества, умерла, так оно и было. Она закончилась, и ничего не началось. Нечем было отвлечься от этой пустоты, искупить мою боль, придать ее смерти какой-нибудь смысл. Вместо этого ее смерть сделала свежей раной каждую потерю в моей жизни.
В последующие дни я был бесполезен. Неттл прибыла уже к утру той ночи, Стеди и Риддл прибыли чуть позже. Уверен, она прошла через колонны, и парни тоже. Сыновья Баррича и Молли, их жены и дети добрались так быстро, как смогли. Приехали другие плакальщики, люди, которых я должен был встретить, которых я должен был поблагодарить за заботу. Может быть я это делал. Понятия не имею, что я делал в те длинные дни. Казалось, время не двигается, тянется бесконечно. Дом был полон людей, болтающих и едящих, едящих и болтающих, плачущих, смеющихся, вспоминающих о временах, когда я не был частью жизни Молли, пока одиночество не загнало меня в спальню и не заперло дверь. И все-таки отсутствие Молли ощущалось сильнее чьего-либо присутствия. Каждый из ее взрослых детей оплакивал мать. Чивэл плакал, не стесняясь. Свифт ходил с пустыми глазами, Нимбл просто сидел на одном месте. Стеди и Хирс постоянно без меры напивались, что очень огорчило бы Молли, если она бы узнала. Джаста беда сделала серьезным юношей, и темный ореол одиночества, так напоминавший о Барриче, довлел над ним. И все-таки именно он стал тем, кто взялся заботиться о своих братьях и сестре. Риддл был тут же, скользил тенью за спинами людей. Однажды поздно вечером, мы разговаривали и он, чтобы поддержать меня, попытался сказать, что моя печаль пройдет рано или поздно, и жизнь начнется заново. Мне захотелось ударить его, и думаю, он прочел это на моем лице. С тех пор мы стали избегать друг друга.
Дьютифул, Эллиана, принцы и Кетриккен были в Горном Королевстве, так что я был избавлен от их присутствия. Чейд не пришел на похороны, но я и не ждал его визита. Почти каждый вечер я чувствовал его на краю моего сознания, зовущего, но не входящего. Это напомнило мне о том, как он открывал потайную дверь в башне и ждал меня, мальчишку. Я не впускал его, но он знал, что я чувствую его присутствие и благодарен за дарованную им свободу.
Но не хочу создать впечатление, будто я вел список тех, кто пришел и кого не было. Меня это не интересовало. Я переживал свою беду. Я спал с бедой, ел с бедой и запивал ее слезами. Все остальное мне было безразлично. Неттл заняла место матери, управляя всем с кажущейся легкостью, потому что постоянно советовалась с Рэвелом, обеспечивала прибывающий народ местом для отдыха, и согласовывала блюда и подвоз продуктов с кухаркой Натмег. Она взялась оповестить всех, кто должен быть знать о смерти Молли. Джаст занял место хозяина дома, управляя работой конюхов и слуг, приветствуя гостей и прощаясь с ними. Все, что они не предусмотрели, но что необходимо было сделать, стало заботой Рэвела и Риддла. Я не мешал им. И не мог помочь им в их печали. Я ничего не мог сделать для кого бы то ни было, даже для себя.
Так или иначе, все необходимое было сделано. Я обрезал волосы в знак траура, а кто-то подстриг малышку. Когда я увидел ее, Би выглядела как щетка для чистки копыт, палочка, закутанная в черное, с бледными пушистыми короткими волосами, стоявшими дыбом на маленькой головке. Ее пустые голубые глаза были мертвы.
Неттл и мальчики настаивали, что их мать хотела бы быть похороненной. Как и Пейшенс, она не желала огня, а хотела как можно быстрее вернуться в землю, питающую все, что она любила. Похоронить в земле. Я похолодел. Я не знал. Мы никогда не говорил с ней об этом, никогда не думали о таком времени. Жены всегда переживают мужей. Это же всем известно. Я знал и рассчитывал на это. И судьба обманула меня.
Похороны оказались слишком тяжелыми. Мне было бы легче смотреть на ее костер и знать, что она ушла, ушла полностью и безвозвратно, чем думать о ней в белом саване, лежащей под тяжелой влажной почвой. День за днем я возвращался к ее могиле, мечтая коснуться ее щеки еще и еще раз, прежде чем они опустили ее в темную землю. Неттл посадила растения, которые обозначат место отдыха матери. Ежедневно я замечал следы маленьких ножек Би. Ни один сорняк не посмел вырасти здесь.
Би я замечал только по следам. Мы избегали друг друга. Сначала я чувствовал вину, что, погрузившись в горе, оставил своего ребенка. Я начал искать ее. Но, когда я входил в комнату, она старалась ее покинуть. Или удалиться от меня как можно дальше. Даже когда она приходила в мое логово поздно ночью, то искала не меня, а уединение, которое комната дарила нам обоим. Она входила в это убежище как крошечный призрак в алой ночной рубашке. Мы не разговаривали. Я не просил ее вернуться в лишенную сна постель, не давал пустых обещаний, что все будет хорошо. В моем логове мы ютились порознь, как раненные щенята. Я больше не мог находиться в комнате Молли. Подозреваю, она тоже. Отсутствие матери там чувствовалось сильнее, чем где бы то ни было. Почему мы избегали друг друга? Лучшее объяснение, которое я могу предложить, это сравнение. Когда вы держите обожженную руку у костра, боль возникает заново. Чем ближе я подходил к Би, тем острее становилась моя боль. Полагаю, в ее сморщенном личике и трясущейся нижней губе отражалось то же самое.
Через пять дней после похорон Молли большинство скорбящих собрались и покинули Ивовый лес. Нэд не пришел. Его лето менестреля проходило далеко, в Фарроу. Не знаю, как он получил известие так быстро, но он прислал записку с птицей. Голубь прилетел в Баккип, оттуда его привез гонец. Хорошо, что он написал, и я был рад, что он не смог добраться до нас. Были и другие послания, пришедшие разными путями. Одно было от Кетриккен из Горного Королевства, несколько простых строчек на обычной бумаге, написанных ее собственной рукой. Дьютифул коснулся моего разума, но ничего сказать не смог. От леди Фишер, она же Старлинг, пришло душевное письмо, изящно написанное на тонкой бумаге. Послание от Уэба оказалось гораздо небрежнее. В нем были обычные слова соболезнования. Возможно, они помогли бы кому-то, для меня же это были просто слова.
У мальчиков Молли было хозяйство, работа, семьи. Тому, кто живет от земли, лето не позволяет долго бездельничать. Они пролили много слез и наполнили дом трогательными воспоминаниями и нежным смехом. Неттл тихо попросила меня дать братьям какие-нибудь реликвии в память о матери. Я предложил ей сделать это самой, объяснив, что я сейчас не в состоянии, и без Молли ее вещи мало значат для меня. Только позже я понял, какое это было эгоистичное решение, возложить все на плечи моей старшей дочери.
Но в тогда я был равнодушен, ошеломлен и не способен думать ни о ком, кроме себя. Молли была моей безопасностью, моим домом, центром меня. С ее уходом я буквально ощутил себя разбитым, будто сама моя основа взорвалась и куски разлетелись по ветру. Все в моей жизни было Молли. Даже когда я не мог быть с ней, даже мучительная боль видеть, как она отдает свою жизнь и любовь другому человеку, была бесконечно предпочтительнее ее полного отсутствия в моем мире. В те годы, когда мы были далеки друг от друга, я всегда мог помечтать об «одном дне». Теперь мечты закончились.
Через несколько дней после ее смерти, когда гости покинули дом, и временные работники, нанятые Рэвелом, ушли, Неттл пришла в мой кабинет. Ее обязанности требовали возвращения в Баккип. Она должна была вернуться, и я не винил ее, ведь здесь она больше ничего не может сделать. Когда Неттл вошла, я поднял глаза от работы и осторожно убрал перо в сторону. Письма всегда были для меня спасением. В ту ночь я писал страницу за страницей, сжигая каждую по окончании. Ритуалы не обязаны иметь смысл. У очага, на сложенном одеяле, калачиком свернулась Би. На ней было маленькое красное платье, а на ногах — меховые тапочки. Она повернулась ко мне спиной, лицом к огню. Была середина ночи, и мы не говорили друг другу ни слова.
Неттл выглядела уставшей. От слез ее глаза покраснели. Чудесная копна черных волос была подстрижена до кудрявой шапочки. Круги под глазами делали ее лицо темным и тонким. Простой синий халат висел на ней, и я заметил, как сильно она похудела.
Она хрипло сказала:
— Завтра я должна вернуться в Баккип. Риддл уедет со мной.
— Я знаю, — помолчав, ответил я.
Я не стал говорить ей, что для меня было бы облегчением остаться в одиночестве и без свидетелей горевать так жестоко, как мне необходимо. Я не стал говорить ей, что чувствую отрешенность, ограничиваясь вежливостью там, где не мог выразить свое страдание. Вместо этого я сказал:
— Я знаю, что ты хочешь спросить. Я вернул Шута с другой стороны смерти. Ты должна задаваться вопросом, почему я позволил твоей матери умереть.
Я думал, мои слова откроют дверь ее гневу. Вместо этого она пришла в ужас.
— Это было бы последнее, чего бы я хотела! Или чего хотела бы она! Для каждого живого существа дается место и время, а когда это время проходит, мы должны отпустить их. Однажды мы с матерью говорили об этом. Я спросила у нее об Олухе. Ты же знаешь, как сильно болят у него суставы. Я попросила у нее мазь, которую делал Баррич для мальчиков, когда они растягивали мышцы, и она сделала ее для меня. Святая Эда, сколько знаний ушло вместе с ней! Почему я их не записала? Она так много знала, так много, и все ушло вместе с ней в могилу.
Я не сказал ей тогда, что этот рецепт я знал лучше любого другого. Несомненно, Баррич передал это знание и своим сыновьям. Но сейчас говорить об этом не стоило. Я заметил пятнышко чернил на мизинце правой руки. Всегда марал пальцы во время письма. Я вытер перо и снова окунул его в чернила.
— Так что сказала Молли, об Олухе? — осмелился я спросить.
Неттл вздрогнула, возвращаясь из своих далеких темных мыслей.
— Только то, что сострадание делает боль терпимой, но нельзя принуждать кого-то оставаться в этой жизни, когда работа его тела окончена. Она предупреждала меня об использовании Скилла для Олуха. Я сказала ей, что Олух в нем гораздо сильнее меня и сам способен обратить эту силу на себя, если захочет. Он не хочет. Так что я буду уважать его выбор. Но я знаю, что Чейд уже воспользовался магией. Сейчас он такой же энергичный, как при первой нашей встрече.
Ее голос затих, но, думаю, я услышал ее невысказанный вопрос.
— Нет, — ответил я ей честно. — Я никогда не желал оставаться молодым и смотреть, как стареет твоя мать. Неттл, если бы я мог сравняться с ней в возрасте, я бы это сделал. Я до сих пор несу тяжесть последствий этого безумного исцеления Скиллом, которое наша группа применила ко мне. Если бы я мог это остановить, я бы сделал. Мое тело обновляется, хочу я этого или нет. Если я растягиваю плечо, за ночь оно сжигает силы, восстанавливаясь. Я просыпаюсь голодный и уставший, как будто работал неделю. Но плечо уже здорово.
Я бросил последний исписанный лист в огонь и подтолкнул его кочергой поближе к пламени.
— Вот. Теперь ты знаешь.
— Я и без того знала, — раздраженно сказал она. — Думаешь, мама не знала? Фитц, хватит. Никто не обвиняет тебя в ее смерти, ты не должен чувствовать себя виноватым за свою способность. Она бы этого не хотела. Я люблю тебя за жизнь, которую ты дал ей. После моего отца… после смерти Баррича я думала, она разучилась улыбаться. И когда она узнала, что ты еще жив, после того как она так долго оплакивала твою смерть, казалось, она никогда не перестанет злиться. Но ты вернулся и был достаточно терпелив, чтобы вернуть ее. Ты был хорош для нее, последние годы своей жизни она прожила именно так, как я хотела бы жить всю жизнь.
Я хрипел, задыхаясь от прошлого, вставшего комом в горле. Я хотел поблагодарить ее, но не мог найти слов. Да это и не требовалось. Она вздохнула и дотянулась до моей руки.
— Так вот. Мы уйдем утром. Я немного удивилась, обнаружив, что у Би нет пони, и, кажется, она не умеет ездить верхом. Девять лет, а она не умеет ездить! Баррич посадил меня на лошадь, когда мне было… да я просто не могу вспомнить время, когда не умела управляться с лошадью. Я попыталась посадить девочку на лошадь, но она изо всех сил выгнулась и мгновенно слезла с другой стороны. Так что, похоже, наша поездка в Баккип будет интересной только для меня. Она достаточно мала и может поместиться во вьючную сумку, а балансом послужат ее одежда и игрушки. Или некоторые из них. Я была совершенно поражена, как один маленький ребенок может иметь так много игрушек и так много одежды!
Я ничего не понял.
— Би? — спросил я. — Зачем тебе брать Би в Баккип?
Она сердито взглянула на меня.
— Куда еще я могу ее взять? Чивэл и Нимбл предложили забрать ее, хотя у Нимбла даже жены нет, чтобы помогла ему. Я отказала им обоим. Они понятия не имеют о том, чего хотят. По крайней мере, у меня есть опыт с Олухом. Думаю, со временем я смогу пробиться через мглу и немного пойму ее.
— Ее мгла, — тупо повторил я.
Моя старшая дочь спокойно смотрела на меня.
— Ей девять. Она уже должна говорить. А она не может. С мамой она хоть немного лепетала, но в последнее время я не слышала даже этого. Мать ушла, кто сможет понять бедняжку? Интересно, осознает ли она вообще, что мама умерла. Я пыталась поговорить с ней об этом, но она просто отворачивается от меня, — Неттл тяжело вздохнула. — Хотела бы я знать, как много она понимает, — Неттл склонила голову и проговорила неуверенно: — Я знаю, мама не одобрила бы, но я должна спросить. Ты когда-нибудь использовал Скилл, чтобы коснуться ее сознания?
Я медленно покачал головой. Хоть я не следил за тем, что она говорит, но попытался ответить связно.
— Молли не хотела, чтобы я делал это, и поэтому я не пробовал. Я давно обнаружил, что опасно позволять детям использовать Скилл. Ты не помнишь этого?
Это вызвало у Неттл слабую улыбку.
— Мы с Дьютифулом отлично это помним. Но я думала, после нескольких лет молчания дочери, ты по крайней мере попытался узнать, если ли у нее разум.
— Конечно, есть! Она умное маленькое создание. Иногда даже слишком! И она говорит, когда радуется. Просто это не очень понятно. И не так часто, как можно было бы ожидать.
Я не задумался о том, что Неттл никогда не видела свою младшую сестру, вышивающую на коленях матери или стоящую на столе, выбирающую свечи из форм. Все, что она когда-либо видела в Би в свои приезды и отъезды, это застенчивого миниатюрного ребенка, тихого и осторожного. А теперь она была немым ребенком, свернувшимся в клубок. Я поднялся, прошелся по комнате, а затем наклонился к своей младшей дочери.
— Иди сюда, Би, — импульсивно сказал я, но в тот момент, когда я положил руку на ее спинку, она выпрямилась, как высушенная на солнце рыба, избегая моего прикосновения, и снова свернулась, пряча лицо.
— Оставь ее, — твердо сказала Неттл. — Фитц, давай поговорим откровенно. Ты в глубокой скорби и не способен думать сейчас ни о ком, кроме себя. Да и до этого ты не был… ну, внимателен к дочери. Ты не можешь ухаживать за ней. Если бы я не знала тебя так хорошо, я бы вообще решила, что она боится тебя. Я знаю, что ты не способен быть жесток с ребенком. Так что единственное, что я понимаю — она не хочет, чтобы ты ее трогал. Как же ты будешь заботиться о ней? Завтра она поедет со мной. В Баккипе у нее будет много нянек, а, как я заметила, она не требует сложного ухода. Она сама одевается, сама завтракает, не пачкается, предпочитает одиночество. Кажется, ей приятно просто сидеть и смотреть в огонь. Она была бы хорошей парой Олуху, думаю, ведь она привыкла к окружению людей намного старше ее и просто смотрит на мир.
Неттл подвинула стул ближе к огню и села. Она наклонилась, чтобы прикоснуться к сестре. Ребенок изогнулся, избегая прикосновения, и Неттл оставила ее. Би устроилась на своем любимом месте, у очага, и подтянула ножки, укрыв их подолом платья. Я смотрел на ее расслабленную спину. Она сложила руки и забылась, глядя в огонь. Здесь безопасно. Безопасно, как никогда не будет в Баккипе. Я обдумывал предложение Неттл, и оно мне не нравилось. Будет ли эгоистично оставить ее здесь? Не уверен.
— Они будут жестоки с ней там, — медленно заструились слова из меня.
— Я бы ни за что не наняла жестокую женщину! Ты так плохо обо мне думаешь? — возмутилась Неттл.
— Не нянька. Дети замка. Когда она будет идти занятия, они станут дразнить ее за рост и цвет кожи. Щипать во время еды. Прятать ее сладости, гоняться за ней по коридорам. Смеяться над ней. За то, она что отличается.
— Другие дети? Занятия? — переспросила Неттл недоверчиво. — Открой глаза, Фитц. Какие занятия? Я нежно люблю ее, но самое лучшее, что мы можем — сделать ее жизнь спокойной и безопасной. Я не допущу никаких занятий и никаких обедов, где над ней могут издеваться или щипать. Я буду держать ее в безопасности в комнате рядом с моей. Сытую, одетую и чистенькую, с простыми маленькими игрушками. Это лучшее, что мы можем предложить ей и все, что она хочет от жизни.
Я непонимающе смотрел на нее. Так вот какой она видела Би?
— Думаешь, она слабоумная?
Ее затрясло от моих слов. Потом она собралась и твердо ответила:
— Такое бывает. Это не ее вина. И не твоя. Но закрывать глаза на это мы не можем. Она родилась у мамы под старость, очень маленькая. Такие дети редко… умнеют. Они остаются детьми. И всю жизнь, сколько бы ее ни было, за ней придется кому-то ухаживать. И было бы лучше, если…
— Нет. Она остается здесь.
Я был непреклонен, возмущенный тем, что Неттл может предлагать такое.
— Что бы ты ни думала, несмотря на все ее странности, у нее светлый маленький ум. Да даже если она глупа, мой ответ будет таким же. Ивовый лес — это все, что она знает. Ей знаком дом и земля вокруг, слуги принимают ее. Она не глупая, Неттл, и не тупая. Она маленькая, и да, она другая. Редко, но она говорит. И многое умеет. Шить, ухаживать за ульями, полоть грядки, писать в своей маленькой книжке. Она любит бывать на открытом воздухе. Она любит свободно делать то, что захочет. Она везде ходила за Молли.
Моя старшая дочь пристально посмотрела на меня. Потом повернулась к Би и недоверчиво спросила:
— Эта малышка шьет? И может ухаживать за ульями?
— Мать должна была написать тебе, — сказал я и осекся.
Письмо с трудом давалось Молли. Да и я только в прошлом году разглядел в своей дочери способность к мышлению. Почему я решил, что Неттл об этом известно? Ни Чейду, ни кому другому в Баккипе я не говорил об этом. Сначала я боялся преждевременно радоваться. А после нашей игры я опасался обсуждать таланты малышки с Чейдом. Я все еще был уверен, что он мгновенно найдет способ использовать ее.
Неттл покачала головой.
— Моя мать слишком любила свою младшую. Она хвасталась мне… ну, казалось… ох. Было понятно, что ей отчаянно хочется, чтобы Би была… — она замолчала, не в силах выговорить то, что вертелось на языке.
— Она способная маленькая девочка. Спроси прислугу, — посоветовал я ей, а потом задумался, сколько они могли видеть. Я вернулся к столу и опустился в кресло. Все это не имело никакого значения. — В любом случае, Неттл, она с тобой не едет. Она моя дочь. И будет правильно, если она останется со мной, — выложил я ей напрямик.
Она смотрела на меня, поджав губы. Она хотела сказать что-то резкое, я видел, как она боролась с собой. Если бы мог, я бы взял свои слова обратно, нашел бы другой способ донести до нее свою мысль. Вместо этого я честно добавил:
— Однажды я уже потерпел неудачу, с тобой. Это мой последний шанс сделать все правильно. Она остается.
Неттл помолчала, а зачем мягко сказала:
— Я знаю, у тебя добрые намерения. Ты хочешь сделать все правильно, но, Фитц, я просто сомневаюсь, что ты сможешь. Ты ведь сам говорил, что никогда не заботился о таком маленьком ребенке, как она.
— Нэд был моложе, когда я взял его!
— Нэд был нормальным.
Не думаю, что она намеренно использовала это слово, прозвучавшее так грубо.
Я встал и твердо сказал своей старшей дочери:
— Би тоже нормальная. Нормальная, такая, какая есть. Она остается здесь, Неттл, и в ее маленькой жизни ничего не изменится. Здесь, где живут ее воспоминания о матери.
Неттл заплакала. Не от скорби, а от усталости. И было видно, что она собирается бросить мне вызов и причинить боль. Слезы катились по ее лицу. Она не рыдала. Я видел, как напряглась ее челюсть, знак решимости. И знал, что не позволю ей увезти Би. Кто-то должен был сломаться, обоим выиграть не получится.
— У меня есть право на мою младшую сестру. Моя мать ожидала бы этого от меня. И я не могу позволить ей остаться здесь, — сказала Неттл. Она посмотрела на меня, и в ее глазах я прочитал холодное сочувствие моему положению. Сочувствие, но не сострадание. — Возможно, если я найду хорошую сиделку в Баккипе, она сможет иногда привозить ее сюда, — предложила она с сомнением.
Я чувствовал, как нарастет мой гнев. Кто она такая, чтобы сомневаться в моих возможностях? Ответ оказался подобным пригоршне ледяной воды в лицо. Она была дочерью, от которой я отказался в пользу службы королю. Я посмотрел на нее другими глазами. Она больше всех имеет право считать меня бездарным отцом. Я отвернулся от обеих дочерей.
— Если ты заберешь ее, я останусь совсем один.
Слова получились полными жалости к себе, и я тут же раскаялся, что произнес их.
Неттл заговорила мягче и нежнее, чем заслуживало такое эгоистичное заявление.
— Есть выход. Закрой Ивовый лес. Оставь немного слуг для его поддержания. Собери вещи. Вернись со мной в замок Баккип.
Я открыл рот, чтобы возразить, но понял, что мне нечего сказать. Никогда не думал о том, чтобы вернуться в замок Баккип хотя бы на день. Какая-то часть моей души затрепетала от этой возможности. Нет нужды противостоять этой пропасти одиночества. От нее можно просто убежать. В Баккипе я бы снова увидел старых друзей, залы крепости, кухни, парильни, конюшни, крутые улицы города…
Внезапно мой восторг прошел. Пустота. Нет Молли, нет Баррича, нет Верити, нет Шрюда. Нет Ночного Волка. С каждой смертью пустота становилась все шире.
Нет Шута.
— Нет, — сказал я. — Я не могу. Там ничего нет для меня. Только политика и интриги.
Сочувствие в ее лице исчезло.
— Ничего, — повторила она сухо. — Только я, — она откашлялась. — Чейд, Дьютифул, Кетриккен и Олух.
— Я говорил не об этом, — внезапно на меня свалилась страшная усталость. Но я кое-как попытался. — Замок Баккип, который я знал, давно в прошлом. И жизнь его слишком долго шла без меня. Не знаю, найду ли я там свое место. Не как Фитц Чивэл Видящий, конечно. Не убийца и шпион для королевской семьи. А как Том Баджерлок, слуга. Однажды я приеду на неделю или месяц, навестить всех. Но не останусь, дорогая. Я никогда не останусь там. И не сейчас. Куда-то сейчас ехать, встречать старых друзей, есть и пить, смеяться и разговаривать… нет. Мне совершенно этого не хочется.
Она встала, подошла ко мне и положила руки на мои плечи.
— Я понимаю, — сказала она.
В ее голосе звучало прощение. Она всегда умела легко прощать. Понятия не имею, где она этому научилась. Это смирило меня: я знал, что не заслужил прощения.
— Я надеялась, что все будет не так, но я понимаю. Может быть, весной ты будешь чувствовать себя по-другому. И тогда будешь готов приехать и провести время с нами.
Она вздохнула, сжала мои плечи в последний раз, а затем зевнула, как кошка.
— Ой. Что ни говори, а мы задержались. Мне давно пора уложить Би в постель. Нам придется рано встать, чтобы все успеть, и нужно еще придумать, как удобно разместить ее на лошади. Мне пора спать.
Я ничего не ответил. Пусть она ложится и немного поспит. Утром, когда она попытается взять Би, я просто скажу «нет». Но сегодня я мог отпустить ее. Малодушное решение.
Би по-прежнему сидела, скрестив ноги и не отрывая глаз от огня.
— Ну, Би, пора спать, — сказала Неттл, наклоняясь, чтобы поднять сестру. Би сжала маленькие плечи (движение, которое я так хорошо знал), избегая рук Неттл. Та попыталась снова и малышка снова отпрянула.
— Би! — запротестовала Неттл.
Би повернулась и посмотрела куда-то между нею и мной.
— Нет. Я остаюсь с папой.
Никогда я не слышал, чтобы она говорила так чисто. Это потрясло меня, но я старался не выразить чувств ни лицом, ни Скиллом.
Неттл замерла. Потом она медленно присела рядом с сестрой, чтобы посмотреть в ее глаза.
— Остаешься с папой? — медленно и осторожно проговорила она.
Би резко отвернулась и промолчала, глядя в темный угол комнаты. Неттл недоверчиво взглянула на меня. Я понял, что она впервые слышит, как ее сестра сказала длинное предложение. Неттл снова обратилась к малышке.
— Би, пора ложиться спать. Мы встанем рано утром. Ты поедешь на прогулку со мной, долго-долго, до места, которое называется замок Баккип. Будет очень интересно увидеть новое место! Так что пойдем со мной, я уложу тебя в постель.
Я видел, как напрягаются плечи Би. Она склонила голову, прижав подбородок к груди.
— Би, — предупредила ее Неттл и снова попыталась взять ее на руки.
И снова Би вырвалась. Она передвинулась ближе ко мне. Я знал способ лучше, чем хватать ее. Вместо этого я обратился к ней напрямую.
— Би. Ты хочешь остаться здесь, со мной?
Ни одного слова, только короткий кивок.
— Пусть останется, — сказал я Неттл и моя старшая дочь со вздохом выпрямилась.
Она повела плечами, потянулась и снова вздохнула:
— Может быть, оно и к лучшему. Пусть она устанет и уснет сама. Завтра по дороге у нее будет время выспаться.
Неттл не приняла ответа сестры. Я должен был сделать его более понятным. Я наклонился к младшей дочери.
— Би? Ты хочешь завтра отправиться с Неттл в путешествие к замку Баккип? Или хочешь остаться здесь, в Ивовом лесу, со мной?
Би повернула голову, и ее бледный взгляд скользнул мимо нас. Она оглядела темные закоулки потолка. Мгновенный взгляд коснулся меня и вновь исчез. Она медленно набрала воздуха в грудь и сказала, отчетливо выговаривая каждое слово:
— Я не хочу ехать в замок Баккип. Спасибо, Неттл, за ваше любезное предложение. Но я остаюсь дома, в Ивовом лесу.
Я посмотрел на Неттл и объяснил ей:
— Она говорит, что хочет остаться здесь.
— Я слышала ее, — резко ответила Неттл.
Она выглядела потрясенной, слушая свою сестру, но я сохранял внешнее спокойствие. Я не выдал, что сегодня она сказала больше, чем обычно за неделю, не говоря уже о том, что ее произношение было удивительно четким. Мы с Би были в этом заодно. Союзники. И потому я смотрел на Неттл так спокойно, будто вовсе не был поражен.
За мгновение до вспышки Неттл стала похожа на мать. Я посмотрел на нее, и мое сердце остановилось. Почему я так часто сердился на Молли, когда она была жива? Почему не мог быть добрее, мягче? Почему я редко уступал ей? Темнота и полное одиночество выросли во мне. Меня затошнило, будто тело пыталось извергнуть эту пустоту.
Неттл вполголоса произнесла:
— Она не может сама принять такое решение. Подумай на несколько дней вперед. Как ты собираешься заботиться о ней, когда последние две недели едва был способен позаботиться о себе самом? Думаешь, она может обходиться без еды, как ты? Может не спать до рассвета, подремать недолго и бродить весь оставшийся день, как ты? Она ребенок, Том. Она нуждается в регулярном питании, порядке и дисциплине. И да, ты прав, ей нужны занятия. И первые из них должны ее научить не быть странной! Если она может правильно говорить, как сейчас, то должна научиться говорить чаще, чтобы люди видели ее разумность. Ей придется много учиться. И говорить, говорить — пусть люди не думают, что она немая или слабоумная! Надо подумать не на один день, но на будущее, как она станет учиться и расти. Она не может бегать по усадьбе как беспризорный котенок, пока ты спасаешься старыми книгами и бренди.
— Я могу научить ее.
Я вспомнил время, проведенное с Федвреном и другими детьми Баккипа. И подумал, есть ли во мне его терпение и упорство? Но, раз должен, то смогу найти их, решил я молча. Ведь смог я обучить Нэда? Я вспомнил про предложение Чейда. О Фитце Виджиланте. Он не сказал, когда именно пришлет его, но, должно быть, очень скоро.
Неттл покачала головой. Ее глаза покраснели от слез и усталости.
— Есть еще одно, про что ты забыл. Она выглядит как шестилетняя, а ведь ей уже девять. Когда ей исполнится пятнадцать, она будет по-прежнему выглядеть младше. Как это повлияет на ее жизнь? И как ты будешь рассказывать ей о том, что такое женщина?
В самом деле, как?
— До этого еще далеко, — заявил я со спокойствием, которого не чувствовал.
Я поднял крепкие стены вокруг моего разума, чтобы Неттл не узнала про мои сомнения. Тем не менее из-за крепости этих стен она поняла, что я что-то скрываю. Этого не изменишь. Мы с ней разделили Скилл и общались, когда она была маленькой девочкой. Этот безжалостный доступ к снам и переживаниям друг друга был одной из причин, почему я не использовал Скилл для изучения способностей Би. Я взглянул на малышку сейчас, и, к моему удивлению, она пристально смотрела на меня. На мгновение наши взгляды встретились и остановились, чего не никогда случалось.
Моя реакция удивила меня самого. Я опустил глаза. Где-то глубоко в сердце старый волк предупредил меня: «Пристально смотреть в чьи-то глаза — грубость. Не напрашивайся».
Мгновением позже я посмотрел на Би, но она тоже отвела взгляд. Я наблюдал за ней и думал, не померещилось ли мне? Она так напоминала дикое животное, что я слегка испугался. А если она унаследовала мой Уит? Я не трогал ее разум, но это значило, что я и не охранял его. Не могла ли она по наивности уже связаться с животным? Одна из кухонных кошек, например? Но в ее повадках нет ничего кошачьего. Нет. Если что в ней и есть, так это замашки волчонка, но вряд ли она видела хоть одного волка. Тем не менее вот еще одна загадка от моего необычного ребенка.
— Ты меня слушаешь? — спросила Неттл и я вздрогнул. В ее темных глазах сверкал огонь, как у ее матери.
— Нет. Извини, я не слушал.
Я думал о том, чему должен научить ее, и это меня отвлекло. И дало еще больше причин оставить ее здесь, со мной. Я вспомнил инцидент с лошадью и похолодел. Если у Би есть Уит, дом — самое безопасное место для нее. Теперь к людям Уита относились терпимо, но привычный образ мыслей отмирает медленно. В Баккипе по-прежнему много народа, которые могут решить, что такого ребенка лучше повесить, разрезать на части и сжечь.
— А сейчас ты слушаешь? — настойчиво спросила Неттл.
С усилием я оторвал взгляд от Би и посмотрел на нее.
— Да.
Она задумчиво прикусила нижнюю губу. Она собиралась предложить мне сделку, которая ей не нравилась.
— Я вернусь через три месяца. Если она хоть немного будет выглядеть заброшенной, я забираю ее. Это мое последнее слово, — и добавила мягче: — Но если до этого ты поймешь, что откусил больше, чем можешь проглотить, дай мне знать и я немедленно за ней пришлю. Или ты привезешь ее в замок сам. И обещаю, я не скажу «я тебя предупреждала», просто возьму ее.
Мне хотелось сказать ей «этого никогда не случится». Но с годами я научился не искушать судьбу, ибо мне всегда казалось, что я постоянно делаю именно те вещи, которые поклялся не делать. Так что я кивнул своей грозной дочери и мягко ответил:
— Это кажется справедливым. А теперь тебе надо добраться до кровати и поспать, если ты собираешься встать рано утром.
— Это точно, — согласилась она и протянула руку ребенку. — Пойдем, Би. Теперь нам обеим пора спать, и не спорь.
Би опустила голову, ее нежелание было очевидно. Я вмешался.
— Я сам уложу ее. Я сказал, что могу полностью о ней позаботиться. Значит, начну прямо сейчас.
Неттл колебалась.
— Я знаю, что ты сделаешь. Ты оставишь ее, пока она не уснет у огня, а потом просто отнесешь ее в постель.
Я посмотрел на нее, понимая, что у нас одинаковые воспоминания. Не раз я засыпал у очага на конюшне Баррича, с куском упряжи или игрушкой в руках. А просыпался под шерстяным одеялом на своем тюфяке рядом с его кроватью. Подозреваю, то же самое он делал и для Неттл, когда она была маленькой.
— Ни одному из нас от этого хуже не стало, — заметил я.
Она быстро кивнула, глаза ее наполнились слезами. Потом она повернулась и вышла. Я смотрел на нее как в тумане. Она опустила плечи. Она была побеждена. И осиротела. Она уже взрослая, но ее мать умерла так же быстро, как и человек, воспитавший ее. И хотя перед ней был отец, она чувствовала себя одинокой.
Ее одиночество усилило мое. Баррич. Сердце сжала тоска по нему. Он был человеком, за которым я бы пошел, к чьему совету прислушался бы даже сейчас. Кетриккен слишком сдержанна, Чейд слишком самоуверен, Дьютифул слишком молод. Шут слишком далеко.
Я удержался от изучения этих потерь. Молли не отказывала себе в удовольствии отчитывать меня за этот недостаток. Если случалось что-то плохое, я немедленно связывал это с чем-то плохим в прошлом или будущем. А когда я грустил, я был склонен погрузиться в горе, нагромождать беду за бедой и валяться на них, как дракон на сокровищах. Мне нужно сосредоточиться на том, что у меня есть, а не на том, что я потерял. Нужно помнить про завтра и про завтрашние обязанности, которые я на себя взял.
Я посмотрел на Би, и она сразу отвернулась. Даже с ноющим сердцем, я улыбнулся.
— Теперь мы вдвоем, нам нужно поговорить, — сказал я ей.
Замерев, как статуя, она какое-то время смотрела в огонь. Потом медленно кивнула. Ее голос был высоким и слабым, но чистым. А произношение было не ребяческим.
— Ты и я должны  поговорить, — она бросила короткий взгляд в мою сторону. — Но мне никогда не нужно было говорить с мамой. Она просто понимала.
Я действительно не ожидал ответа от нее. Этот кивок и все, сказанное ею ранее, стали самым долгим разговором со мной. Раньше она обращалась ко мне коротко, когда просила больше бумаги или когда требовалась моя помощь, чтобы заточить перо. Но это, это было по-другому. Сейчас, глядя на свою маленькую дочь, я наполнился леденящим пониманием. Она была совершенно не такой, какой я себе ее представлял. Странное ощущение, будто исчез привычный образ, и я рухнул в неизвестность. Это мой ребенок, напомнил я себе. Дочь, о которой мы с Молли так долго мечтали. Со времени странной беременности Молли и рождения Би я пытался примириться с тем, что думал о ней. Однажды ночью, девять лет назад, я умирал от страха за свою любимую жену, считая ее помешанной, а стал отцом крошечного, но прекрасного младенца. В первые месяцы ее жизни я отчаянно мечтал, как и любой родитель. Что она будет умной, доброй, красивой. Что она захочет, чтобы мы с Молли всему научили ее. Она будет смешливой, любопытной и непоседливой. Станет для нас компанией, пока растет, и конечно, обычное желание — будет утешением нашей старости.
Но шло время, а она не росла, не говорила, и мне пришлось столкнуться с ее особенностями. Как червь медленно вгрызается в яблоко, так и понимание насквозь проело мое сердце. Она не вырастет, не будет смеяться. Би никогда не станет ребенком, которого я придумал.
Хуже всего было то, что я уже отдал свое сердце этому воображаемому ребенку, и мне было ужасно трудно простить Би. Ее существование ввергло мою жизнь в палитру эмоций. Тяжело было убивать надежду. Учитывая, что ее развитие шло с большими задержками, я долго надеялся, что рано или поздно она сможет догнать своих сверстников. Каждое крушение этой надежды становилось все тяжелее. Глубокую печаль и разочарование иногда сменяла внезапная злость на судьбу. При всем этом я льстил себе, что Молли не знала о моем двойственном отношении к ребенку. Чтобы скрыть, как мне трудно принять ее такой, какая она есть, я начал яростно защищать ее. Я стал нетерпим к тем, отмечал ее особенности. Она получала все, что хотела. Я никогда не принуждал ее пробовать то, что ей не нравится. Молли совершенно не ведала, что Би проигрывала в сравнении с моим воображаемым ребенком. Она выглядела довольной и безрассудно любила дочку. Я так и не решился спросить ее, не видела ли она в Би другого ребенка. Я отказывался думать об этом и всем сердцем желал, чтобы она ни о чем не догадалась.
Я задавался вопросом, что будет с ней, когда она вырастет, а мы постареем? До того вечера, когда она удивила меня, запомнив двадцать семь предметов за один раз, я считал, что она знает очень мало слов. И только недавно я стал мудрее и научился наслаждаться ее существованием. Наконец-то я расслабился и стал радоваться удовольствию, которое она приносила матери. Страшные бури разочарования сменились безмятежным смирением. Би — просто Би и ничего большего.
Но теперь Би ясно разговаривает со мной, и мне стало стыдно. Прежде я вылавливал в ее бормотании слова как золотые монеты. Сегодня я почувствовал огромное облегчение. Пусть немного, но она может говорить. Почему стыд? Мне стало стыдно, что внезапно любить ее немой стало гораздо проще.
Я подумал о старой басне и решил, что выбора у меня не было. Я взял быка за рока. Но осторожно.
— Ты не любишь разговаривать?
Она слегка покачала головой.
— Значит, ты не разговаривала со мной, потому что…
Опять вспышка бледно-голубых глаз.
— Не надо было говорить с тобой. Была мама. Мы много были вместе. Она слушала. Даже когда я плохо говорила, она понимала меня. Она понимала все без слов, которые нужны тебе.
— А теперь?
Ее маленькие плечи отвернулись от меня, корчась в беспокойстве.
— Теперь надо. Чтобы оставаться в безопасности. Но раньше безопаснее было молчать. Чтобы слуги привыкли. В основном они хорошо относятся ко мне. Но если я вдруг заговорю с ними, как сейчас с тобой, если они подслушают, как я говорю, они станут меня бояться. А потом решат, что я угрожаю им. И взрослые тоже станут опасными.
Тоже?  подумал я. Я сделал попытку.
— Как и дети.
Кивок. Не более чем, но и без того все было ясно. Конечно. Она такая способная. Такая большая. Этот голосок, выговаривающий такие взрослые слова. И так страшно слышать эти рассуждения, будто передо мной Чейд, а не моя маленькая дочь. Я думал, она будет говорить по-детски, я бы обрадовался простой логике ребенка. Вместо этого маятник качнулся в другую сторону, и от смирения перед немотой дочери я перешел к страху, что она невероятно сложная и, возможно, даже двуличная.
Она посмотрела на мои ноги.
— Теперь ты немного боишься меня.
Она склонила голову и сложила ручки на скрещенных ногах, ожидая моей лжи.
— Беспокоюсь. Не боюсь, — неохотно признал я. Я пытался найти правильные слова, но не мог и остановился на: — Я… поражен. И немного расстроен, что не догадывался о твоей способности так говорить и думать. Это нервирует, Би. И все же люблю я тебя намного сильнее, чем боюсь. Со временем я привыкну к… к настоящей тебе.
Маленькая розовая головка с дымкой светлых волос медленно кивнула.
— У тебя получится. А у Неттл, наверное, нет.
Я обнаружил, что разделяю ее сомнения, но ощутил потребность защитить свою старшую дочь.
— Несправедливо ожидать от нее этого. И даже от меня! Почему ты таишься? Почему не начала говорить, как только научилась?
Голова ее опустилась еще ниже, она приподняла одно плечо и безмолвно покачалась. Я и не ждал ответа. По правде говоря, я понимал, почему стоит хранить такие секреты. В течение многих лет я сам скрывал от Молли, что я бастард, представляясь простым мальчиком на побегушках. Не ради обмана, а из-за желания быть как все. Я знал слишком хорошо, что чем дольше человек хранит секрет, тем сложнее, разоблачив его, не назвать обманщиком. Как я мог не видеть этого? Как я мог уберечь ее от ошибок, которые совершил сам? Я попытался поговорить с ней, как отец.
— Да, ты хранила странный секрет. Но теперь я советую тебе забыть про него. Ты должна начать говорить с другими людьми. Не так, как мы говорим сейчас, но словечко тут, словечко там. Называй предмет, который тебе нужен. Потом перейди к простым просьбам.
— Ты хочешь, чтобы я научилась новому виду лжи, — сказала она медленно. — Чтобы я делала вид, что я только сейчас учусь говорить.
И я понял, что я больше походил на наставника убийцы, чем на любящего отца. Я давал ей советы, которые Чейд дал бы мне. Мне стало неуютно от этой мысли, и я заговорил тверже.
— Хорошо. Да, так оно и есть. Но, полагаю, это необходимая ложь, основанная на первой, выбранной тобой. Почему вообще ты делала вид, что плохо говоришь? Почему ты скрываешь свою способность?
Она прижала колени к груди и обхватила их руками, превратившись в маленький тугой комочек. Спрятала свой секрет, догадался я. Какая-то неопределенность почудилась мне. Здесь было что-то большее, чем я знал. Я отвел от нее взгляд. Не смотри на нее. Ей всего девять. Как такой маленький человечек может скрывать большой секрет? Я подумал о себе в девять лет.
Она не ответила. Вместо этого она спросила:
— Как ты это делаешь?
— Делаю что?
Она слегка качнулась, пожевала губу.
— Сейчас ты держишь это в себе. Не разливаешь.
Я потер лицо и решил позволить ей вести разговор, даже если она затрагивает столь болезненную тему. Пусть она привыкнет говорить со мной… а я — слушать ее.
— Ты имеешь ввиду, что мне было грустно? Что я не плакал сегодня?
Голова нетерпеливо покачалась.
— Нет. Я имею в виду все.
Опять наклонилась и искоса глянула на меня.
Я подумал и мягко заговорил:
— Постарайся выразиться понятнее.
— Ты… кипишь. Как большой чайник на кухне. Когда ты проходишь мимо, идеи, образы и мысли выходят из тебя, как пар из горшка. Я чувствую жар и запах того, что кипит в тебе. Я стараюсь задержать это, но оно обливает и обжигает меня. А сейчас, когда моя сестра была здесь, ты вдруг прикрыл это крышкой. Я все еще чувствую тепло, но ты убрал пар и запахи… Вот! Сейчас! Ты придавил крышку и жар уходит.
Она была права. Я это сделал. Пока она говорила, во мне рос ужас. Она не думала о Скилле, как я, но описание получилось очень четким. И в тот момент, когда я понял, что она ощущает мои мысли и эмоции, я наглухо закрыл свое сознание, прячась за крепкими стенами, как учил меня Верити много лет назад. Тогда он просил меня поднимать плотные стены, потому что мои подростковые сны о Молли проникали в его собственные и не давали спать. А теперь я закрылся от моей маленькой дочки. Я подумал об этих годах, не только вечерах, но и днях, ночах последних девяти лет, задаваясь вопросом, что она видела и слышала в мыслях отца. Я вспомнил, как она замирала, когда я касался ее, и как прятала глаза. Даже сейчас. Я думал, она не любит меня, и огорчался. Никогда не задумывался, что, узнав все мои мысли, она имеет полное право не любить меня, человека, который никогда не был доволен ею, который всегда хотел, чтобы на ее месте оказался другой ребенок.
Но теперь она смотрела на меня с опаской. На короткий миг наши взгляды встретились.
— Так гораздо лучше, — тихо сказал она. — Намного спокойнее, когда ты спрятан.
— Я не знал, что ты… так страдаешь от моего… моих мыслей. Постараюсь закрывать их, когда ты рядом.
— О, ты можешь? — с облегчением и мольбой произнесла она. — А Неттл? Ты можешь попросить ее тоже закрываться, когда она рядом со мной?
Нет, этого я не мог. Просьба укрывать Скилл за стенами рядом с сестрой давала Неттл повод задуматься о чувствительности Би к этой магии. И я не был готов к вопросу Неттл, который пришел в голову и мне: насколько способность Би является магией Видящих? Как «полезна» она может быть? Я внезапно стал Чейдом, увидевшим перед собой ребенка, очень маленького ребенка, но на самом деле взрослого и способного к Скиллу. Розмэри была отличным ребенком-шпионом. Но Би затмила бы ее, как солнце затмевает свечу. Плотные стены не пропустили эту мысль к ней. Глупо было бы пугать ее сейчас. Я буду бояться за нас обоих.
Я сказал спокойно:
— Я поговорю с Неттл, но не сейчас. Наверное, в ее следующий приезд. Мне придется подумать, как ей это объяснить.
На самом деле я не собирался ничего говорить Неттл, пока сам не решил, как лучше справиться с этим. Я обдумывал, как спросить Би о том, почему она скрывала свои способности, когда она внезапно встала. Она посмотрела на меня: огромные голубые глаза, маленькое красное платьице, скрывающая обутые в тапочки ножки. Мой ребенок. Моя маленькая девочка с сонными наивными глазками. Мое сердце наполнилось любовью к ней. Все, что осталось от Молли, сосуд, в котором хранится вся ее нежность. Она была странным ребенком, но не ошибкой. А Молли всегда строго судила людей. Я вдруг понял, что, если она сочла нужным доверить свое сердце Би, то мне не стоит бояться сделать то же самое. Я улыбнулся ей.
Ее глаза расширились от удивления. Затем ее взгляд скользнул в сторону, но на лице расцвела ответная улыбка.
— Теперь я хочу спать, — тихо сказала она. — Пойду в постель.
Она посмотрела в сторону темной двери, куда не доставал свет огня и лампы. Расправила маленькие плечи, решая встретиться лицом к лицу с темнотой.
Я взял со стола лампу.
— Я провожу тебя, — сказал я ей.
Мне вдруг показалось очень странным, что все девять лет только Молли укладывала ее в постель. Молли приносила ее, когда я занимался с книгами или свитками, я желал ей спокойной ночи, и они быстро уходили. Часто Молли тоже ложилась спать в одиночестве, зная, что присоединюсь к ней, как только заточу все мысли в бумажной клетке. Почему, подумал я вдруг, я не проводил все эти часы с ней? Почему я не ходил с ними слушать перед сном сказки или песенки? Не обнимал Молли, пока она не уснет в моих руках?
Горе душило меня, и я не мог говорить. Молча я последовал за дочерью, которая шла по залам дома ее предков. Мы прошли мимо портретов ее бабушки и дедушки, мимо гобеленов и оружия. Шелест маленьких тапочек привел нас на второй этаж. В коридорах царил холод, она обняла себя и дрожала, лишенная тепла матери.
Чтобы достать до дверной ручки, ей пришлось подняться на цыпочки. Мы вошли в комнату, освещенную только угасающим очагом. Слуги еще с вечера приготовили спальню. Свечи, зажженные ими, давно оплыли и погасли.
Я поставил лампу на стол у кровати с балдахином и занялся очагом. Она стояла и молча смотрела на меня. Когда дрова разгорелись, я повернулся к ней. Она серьезно кивнула, благодаря, и с помощью маленького стульчика забралась на высокую кровать. Наконец-то она переросла ту маленькую, которую мы делали специально для нее. Но эта была гораздо больше, чем ей требовалась. Она стянула тапочки и уронила их на пол. Я видел, как она дрожит, заползая под холодные белые простыни. Как щенок, который пытается согреться в огромной собачьей конуре. Я подошел к ее постели и подоткнул вокруг нее одеяло.
— Ты скоро согреешься, — утешил я ее.
— Я знаю.
Ее голубые глаза оглядывали комнату, и впервые меня осенило, как странно выглядит этот мир для нее. Огромная комната, рассчитанная на взрослого человека. Может ли она выглянуть из окна, стоя на полу? Откинуть тяжелую кедровую крышку с сундука? Я вдруг вспомнил свою первую ночь в комнате замка Баккип, после долгих лет в уютной комнате Баррича над конюшней. По крайней мере, на этих гобеленах были цветы и птицы, а не золотые глаза Элдерлингов, пристально глядящие на ребенка, который пытается заснуть. И все-таки я видел десятки изменений, которые надо было сделать в комнате. Изменений, которые любой мало-мальски заботливый отец сделал бы давным-давно. Стыд захлестнул меня. Она считает, что нет ничего плохого в одиночестве в этой огромной пустой комнате.
Я стоял над ней в темноте. Я пообещал себе все изменить. Я протянул руку, чтобы погладить ее по коротко остриженной голове. Она скорчилась от моего прикосновения.
— Нет, пожалуйста, — прошептала она в темноту, не глядя на меня.
Это был нож в мое сердце, удар, который я заслужил. Я убрал руку и не наклонился для поцелуя на ночь. Я сдержал вздох.
— Очень хорошо. Спокойной ночи, Би.
Я взял лампу и был уже на полпути к двери, когда она робко спросила:
— Ты можешь оставить мне маленькую горящую свечку? Мама всегда оставляла мне такую.
Я сразу понял, что она имела в виду. Молли часто зажигала небольшую ароматную свечу у нашей постели, перед сном. Сложно вспомнить, сколько раз я приходил, когда она уже глубоко спала, а на столике дотанцовывала свеча. На столике у кровати Би глиняное блюдце ждало такую же свечку. Я открыл ящик под столом и обнаружил хороший запас свечей. Их сладкие ароматы поплыли ко мне, будто в комнату вошла Молли. Я выбрал лаванду, она успокаивает. Я зажег свечу от лампы и поставил ее на место, опустил балдахин кровати, представив, как танцующий огонек мягко освещает замкнутое пространство.
— Спокойной ночи, — снова сказал я.
Прихватив лампу, я направился к двери, но ее шепот, как пух по ветру, мягко догнал меня.
— Мама всегда пела песню.
— Песню? — глупо переспросил я.
— Ты не знаешь песен, — предположила она.
Я слышал, как она отвернулась.
Я проговорил в балдахин.
— На самом деле знаю.
Глупо, но первое, что мне вспомнилось, была «Группа Кроссфайер», грустная военная легенда, совершенно не подходящая для сонного ребенка. Я вспоминал другие, учебные напевы и стишки, которые знал с детства. «Молитва отравителя», перечень ядовитых трав. «Красные точки», песенка о самых уязвимых местах на теле человека. Кажется, это не подойдет.
Она снова прошептала:
— Ты знаешь «Двенадцать целебных трав»?
— Знаю.
Баррич научил меня ей, а леди Пейшенс намертво закрепила слова в моей голове. Я откашлялся. Когда я в последний раз пел песню, да еще на один голос? Жизнь назад. Я вздохнул и вдруг передумал.
— Вот песня, которую я узнал, когда был гораздо моложе, чем ты сейчас. Она о том, как выбрать хорошую лошадь.
Я откашлялся и напел:

Одно белое копыто — купи ее.
Два белых копыта — испытай ее.
Три белых копыта — подумай хорошенько.
Четыре белых копыта — прогони ее.

Она помолчала, обдумывая.
— Это жестоко. Почему, если четыре белых копыта, то прогонять?
Я улыбнулся в темноте, вспомнив ответ Баррича.
— Потому что такие копыта бывают мягкими. Иногда. Белые копыта могут быть мягче черных. Ты же не захочешь купить лошадь, которая сразу захромает? Это правило не всегда работает, но зато напомнит тебе проверить копыта лошади перед покупкой.
— Ой, — пауза. — Спой еще раз, пожалуйста.
И я спел. Еще четыре раза, до тех пор, пока мой слушатель не уснул. Я взял лампу и на цыпочках пошел к двери. Аромат лаванды и мягкий отблеск свечи остался в комнате, когда я вышел в коридор. Я оглянулся на задрапированную кровать, огромную по сравнению с малышкой, которая спала на ней. Малышкой, которую только я могу защитить. Я тихо прикрыл дверь и направился в свою холодную пустую спальню.
Я проснулся на рассвете. Лежал неподвижно, разглядывая темные углы потолка спальни. Я поспал мало и все же сон покинул меня. Есть кое-что поважнее.
Детеныш. 
Мое дыхание сбилось. Иногда я слышал голос моего волка так ясно, будто он все еще жив. Это было чудо Уита, что случалось с людьми, слишком долго связанными с животным. Прошло больше двадцати зим, как я потерял Ночного Волка, но в этот момент он вернулся, я почувствовал толчок, будто холодный нос проник под одеяла. Я сел.
— Еще так рано, — проворчал я, но перекинул ноги через край кровати.
Я нашел чистую тунику и штаны, оделся. В моем окне просыпался прекрасный летний день. Я опустил шторы и глубоко вздохнул. Энергия покинула меня, и это казалось удивительным. Молли,  подумал я. Я верил, что разбаловал ее вниманием и подарками. На самом деле, это она разбаловала меня, позволяя с самого утра думать о своих личных делах, не заботясь больше ни о ком.
Волк во мне был прав. Когда я тихо постучал в дверь Би, и, после чуть слышного приглашения, вошел, она уже проснулась и рассматривала груду одежды, вытащенную из шкафа. Ее светлые волосы торчали во все стороны.
— Тебе помочь? — спросил я ее.
Она покачала головой.
— Не с одеждой. Но мама каждое утро стояла на другой стороне кровати, когда мы ее заправляли. Я пыталась, но это никак не выпрямляется.
Я взглянул на ее работу. Похоже было, будто она пытается расправить парус корабля.
— Хорошо. Я знаю, как это сделать, — сказал я ей. — Я заправлю твою постель.
— Мы должны сделать это вместе, — упрекнула она меня. Она глубоко вздохнула и немного выпрямилась. — Мама говорила, что я должна научиться заботиться о себе, ведь в жизни немногие люди будут учитывать мой рост.
Да, Молли подумала и об этом.
— Тогда давай сделаем это вместе, — предложил я и начал следовать ее четким указаниям. Я не упомянул, что мог бы просто поручить эту работу одной из горничных. Не стал ломать то, что Молли так бережно растила.
Перед тем, как одеться, Би выгнала меня из комнаты. Я стоял возле двери, ожидая ее, когда услышал легкий стук сапог Неттл по каменному полу коридора. Она остановилась передо мной, и было неприятно увидеть ее чересчур открытое удивление.
— Доброе утро, — приветствовал я ее, и, прежде чем она успела ответить, дверь распахнулась, чтобы явить Би, одетую и готовую встретить новый день.
— Я причесалась, — сказала она мне, будто я спрашивал. — Но они слишком короткие и не лежат.
— Мои тоже, — заверил я ее. Это не значило, что я пытался это сделать.
Она посмотрела на меня и спросила:
— Поэтому тебе трудно подрезать бороду?
Неттл рассмеялась над словами сестры и над моим смущением.
— Нет. Это не так, — ответил я серьезно. — Я просто запустил ее.
— Давай я помогу тебе перед отъездом, — предложила Неттл, и я подумал, откуда она могла знать, что моя борода всегда была заботой Молли.
Би мрачно посмотрела на меня и медленно покачала головой.
— Бороды совсем не надо. Просто сбрей ее.
Я ощутил прилив острой боли. Как она узнала? Неужели Молли рассказывала ей, что борода мне нужна, чтобы выглядеть взрослее, ближе к моему истинному возрасту?
— Может быть, позже. Но теперь нам нужно спуститься и позавтракать, твоя сестра хочет уехать пораньше.
Би шла между нами, а за столом попробовала сказать несколько слов слугам, по большей части пробормотав их в тарелку. Но это было только начало, и, думаю, даже Неттл хватило бы мудрости не торопить ее.
Прощание оказалось тяжелым для всех нас. Би выдержала объятия Неттл, а мне ее объятие показалось слишком поспешным. Ее глаза заблестели, когда она ласково попрощалась с нами. Я обещал ей постоянно сообщать все новости. Она посмотрела на Би и поручила ей:
— Выучи несколько букв и напиши мне их, малютка. Жду, что ты постараешься изо всех сил сделать это, как и твой папа.
Хорошо, что она не заметила виноватых взглядов, которыми мы с Би обменялись за ее спиной.
Риддл молча смотрел на наше прощание. Он подошел ко мне с таким мрачным лицом, будто готовился произнести похоронную речь. Вместо этого он вдруг обнял меня так, что кости затрещали.
— Будь сильным, — шепнул он мне на ухо, отпустил меня, сел на лошадь и они отъехали.
Мы стояли в подъездной аллее Ивового леса и смотрели им вслед, пока Неттл и ее группа не скрылись из виду. И даже немного дольше. Дворецкий Рэвел и несколько других слуг тоже вышли проводить Неттл. Никто из них не ушел, пока мы с Би оставались на аллее. В лесу щебетали птицы. Легкий утренний ветерок шевелил листья серебристых берез, окаймляющих дорогу. Через некоторое время Би решилась заговорить.
— Хорошо.
— Да.
Я посмотрел на нее сверху вниз. Что же мне делать с этой крошечной девочкой? Я откашлялся.
— Как правило, обход я начинаю с осмотра конюшен.
Она бросила на меня быстрый взгляд снова опустила глаза. Я знал, что она боится больших животных поместья. Пойдет ли она со мной? Я бы не стал винить ее, если бы она отказалась. Но я ждал. Мгновение спустя белокурая головка кивнула в знак согласия.
И мы начали день по новым правилам. Мне хотелось понести ее, но я знал, что она боится моих прикосновений, и знал, почему. И поэтому она бежала за мной по пятам, а я степенно шагал, следя, чтобы Би не отстала. Мы зашли в конюшни и встретились с Талеманом. Его обрадовал отъезд гостей, ведь это очень облегчало ему работу. Лин-пастух мельком взглянул на мою маленькую спутницу, а затем заговорил со мной, в то время как его собака настойчиво пихала Би носом под подбородок, пока девочка не начала ее гладить.
Нужно было съездить на виноградник. Когда я сказал об этом Би, она глубоко задумалась, а потом сообщила мне:
— Я уже несколько дней не проверяла маминых ульев. У меня есть своя работа, ты же знаешь.
— Но не знаю, как помочь тебе с ульями, — сказал я ей.
Она подняла голову и расправила маленькие плечи.
— Я знаю, что с ними делать. И я сильнее, чем выгляжу, — сказала она мне.
Так мы расстались и снова встретились только за обедом. Я сообщил ей, что виноград отлично завязался, и что я видел множество ее пчел, занятых работой. Она серьезно кивнула на это и ответила, что все улья в полном порядке.
После еды я ушел в кабинет, чтобы взяться за давно запущенные счета. На столе лежал список неотложных дел, составленный Рэвелом. Рядом с некоторыми из них стояли пометки, сделанные рукой Молли. Я не мог смотреть на него. Она положила его по крайней мере два месяца назад, и я обещал ей, обещал,  что этим летом мы сделаем всю самую срочную работу в поместье. Но я ничего не сделал. Я убрал список в сторону, уверенный, что она станет пилить меня, когда дела уже будет невозможно откладывать дальше.
Она не станет. Больше никогда.
На столе лежали другие записки и счета за продукты от владельцев далеких ферм. Нужно было рассчитать мужчин, работавших на сенокосах в обмен на долю скошенной травы. Рядом лежала заметка о необходимости нанять больше работников для сбора винограда, и, если мы хотим получить хороших людей, лучше начать наем прямо сейчас. Все нужно было делать срочно.
И еще один список разных продуктов, написанный кривыми буквами. Какое-то время я разглядывал его. Должно быть, я выглядел озадаченным, потому что Би, бродившая по кабинету, взглянула на него через мой локоть.
— Ой. Кухарка Натмег писала, наверное. Мама всегда спрашивала, какие блюда она будет готовить на неделе, чтобы у кухарки всегда были нужные продуты под рукой. Мама делала список, чтобы отправить его в город.
— Я вижу. И как это понять?
Она хмуро разглядывала его.
— Я не уверена. Кажется, это слово «сукно». А может быть «сапог». Мама говорила что-то о зимней одежде для прислуги и о новых сапогах тебе и мне.
— Но сейчас лето!
Она задрала голову.
— Это как сад, папа. Ты должен подумать сейчас о том, что хочешь получить через три месяца.
— Наверное, так.
Я смотрел на непонятную писанину, обдумывая, как бы убедить Рэвела перевести и заняться всем этим. Дел оказалось чересчур много. Я бросил бумагу и отодвинулся от стола.
— Нам нужно сходить посмотреть яблони.
Этим мы занимались до самого вечера.
День за днем, мы погружались в обычные дела. Ежедневно мы проводили никому не нужный осмотр конюшен, загонов для овец и заглядывали в виноградники. Я никак не мог погрузиться в работу. Не знаю, как так вышло, но счета не залеживались, а Рэвел, казалось, с облегчением взялся за составление меню. Я не интересовался, что лежало в моей тарелке, еда стала просто задачей, которую надо сделать. Сон бежал от меня, только чтобы внезапно напасть в середине дня, когда я работал за письменным столом. Все чаще и чаще Би проводила вечера в моем кабинете, где забавлялась, делая вид, что читает мои старые бумаги, а потом рисовала на оборотах чудесные картинки. Мы говорили мало, даже когда вместе играли. Большинство вечеров заканчивалось тем, что она засыпала на полу. Я относил ее в постель, укладывал, и снова возвращался в кабинет. Слишком много дел я запустил. И было ощущение, будто мы оба чего-то ждем.
Однажды вечером я понял, что жду возвращения Молли. Я уронил голову на руки и заплакал бесполезными горькими слезами. В себя я пришел от мягкого поглаживания и тихого голоска:
— Этого не изменишь, папочка. Этого не изменишь. Тебе надо отпустить прошлое.
Я поднял голову и посмотрел на свою маленькую дочь. Я думал, она спит у камина. Впервые она сама коснулась меня. Ее глаза были такие же бледно-голубые, как у Кетриккен, и иногда она выглядела не то чтобы слепой, но глядящей куда-то мимо меня. Я не ожидал от ребенка таких слов. Это были слова Молли, слова, которые она говорила мне, успокаивая. Моя малышка, она пыталась быть сильной. Я поморгал, очищая глаза от слез, откашлялся и спросил:
— Хочешь, я научу тебя играть в камни?
— Конечно, — сказала она, и, хотя я знал ее истинную цель, я научил ее, и мы проиграли до самого утра. А потом проспали почти до полудня.
Послание пришло обычным порядком, в конце осени. Когда я спустился к завтраку с Би, на столе лежал толстый коричневый желудь с двумя дубовыми листьями, все еще прикрепленными к нему. Когда-то я вырезал такой узор на крышке небольшой коробки, в которой хранились мои яды, ремесленный набор убийцы. Коробка давно потерялась, но смысл остался. Чейд хотел встретиться со мной. Я сердито посмотрел на желудь. Все время, пока я жил в Ивовом лесу, он был способен сделать это. Никто из слуг не стал бы класть желудь на стол, не оставил бы незапертой дверь или открытым — окно. Однако желудь лежал здесь, как напоминание от моего старого наставника, что независимо от того, каким умным и осторожным я себя не считаю, он все еще способен пробраться через мою оборону, если пожелает. Он будет ждать меня вечером на постоялом дворе «Дубовый посох» на перекрестке у холма Виселиц. Два часа езды от Ивового леса. А это значило, что если я поеду на встречу, то вернусь очень поздно, возможно на рассвете, если Чейд опять затеет свои замысловатые разговоры. Как бы то ни было, через Скилл он со мной не связался. Это означало, что никто в группе не знает о встрече. Это был еще один из его проклятых секретов.
Би смотрела, как я верчу желудь в руках. Когда я положил его обратно на стол, она взяла и начала изучать его. Она уже говорила простые фразы слугам «еще хлеба, пожалуйста», или просто «доброе утро». Ее детский лепет был не слишком наигранным, но я чувствовал то ли гордость, то ли тревогу за ее безупречное притворство. В последние несколько вечеров мы играли в игру на память и в камни, и в обоих она оказалась невероятно способной. Я сдерживал свою отцовскую гордость, напоминая себе, что каждый родитель думает, что его ребенок самый умный и красивый. Она показала мне страничку из гербария, которую кропотливо скопировала по моей большой просьбе. Талант к рисованию у нее был от матери. И написала маленькую записку к Неттл, слегка украшенную кляксами и буквами, так похожими на мой почерк, что я подумал, не сочтет ли сестра ее подделкой. Наши последние несколько недель вместе были как бальзам на рану. Боль слегка утихла.
Но на вызов Чейда я не мог не откликнуться. Этот единственный раз, когда он вернулся к тайному способу связи из моего детства, мог значить только крайнюю деликатность вопроса. Это что-то личное или слишком опасное? Мое сердце сжалось при этой мысли. Что же это? Что происходит в замке Баккип и заслуживает такой скрытности? Во что он опять хочет вовлечь меня?
И что мне подготовить для Би на этот вечер? Если я пойду на встречу с Чейдом, я не успею уложить ее в постель ночью. Мы оба только-только начали что-то создавать, и я не хотел терять этого. Как и предупреждала меня Неттл, настоящий уход за ребенком — не такое простое дело, но и не такое сложное, как она описывала его. Я наслаждался обществом моей дочери, даже когда мы в одной комнате занимались каждый своим делом. Последнее ее увлечение — набор кистей и нескольких красок. Ее копии рисунков были исполнены старательно и точно. Она скучала, работая с ними, но я намекнул, что Неттл нужно увидеть ее талант, и она сделала их. Но больше всего я был очарован странными детскими образами, возникавшими, когда ее оставляли в покое. Она нарисовала маленького человечка с надутыми щеками и сказала мне, что он выдыхает туман. Она никогда не видела ни океана, ни корабля, но нарисовала небольшую лодку, которую водяные змеи тащили через волны. Еще был ряд цветов с крошечными лицами. Она смущенно показала мне эту работу, и я почувствовал, что она позволила мне заглянуть в ее мир. Я не хочу оставлять ее, не хочу, чтобы горничная укладывала ее в постель. И не хочу тащить ее с собой в ночь. Осенью ливень опасен.
Би с любопытством смотрела на меня, пока я раздумывал.
— Что это? — пропищала она детским голоском и подняла желудь.
— Желудь. Семечко дуба.
— Я знаю это! — сказала она, будто пораженная тем, что я мог предполагать, что она этого не знает. И поспешно замолчала.
Тавия вышла из кухни с дымящимся котелком каши. Она поставила его на стол и щедро разлила кашу по нашим тарелкам. Кувшин со сливками и горшок меда уже были на столе, рядом с буханкой свежеиспеченного черного хлеба. Одна из молодых кухонных девушек, Эльм, следовала за ней с тарелкой масла и кувшином компота. Я заметил, что она не смотрела на Би. И что Би немного напряглась и задержала дыхание, когда девушка проходила за ее стулом. Я кивнул Тавии, благодаря, и подождал, пока она и девушка не скроются на кухне, прежде чем заговорил.
— Сегодня вечером я должен уехать ненадолго. Хотя могу задержаться на всю ночь.
Я чувствовал, как взгляд Би дрожит на моем лице: она старалась прочитать мои мысли. Это была ее новая привычка. Она по-прежнему не встречалась с моим взглядом глазами, но иногда я чувствовал, как она рассматривает меня. Ей стало полегче теперь, когда я постоянно скрывал Скилл за стенами, но, думаю, это же сделало меня более закрытым для нее. Я задавался вопросом, сколько она узнала обо мне за первые девять лет жизни. Мысль эта была мрачная, и я отбросил ее в сторону.
Она молчала.
— Мне попросить Тавию уложить тебя сегодня вечером?
Она быстро покачала головой.
— Тогда Майлд? — другая кухонная девушка, помладше. Может, она больше понравится Би.
Би опустила глаза в тарелку с кашей и медленно покачала головой. Ну что ж, легкого решения не будет, не считая того, что я мог просто заставить ее сделать так, как считаю нужным. Я не был готов требовать от нее чего-то. Я подумал, решусь ли я когда-нибудь на это, а затем упрекнул себя: ведь я мог бы испортить дочь, во всем потакая ей. Я пообещал себе все обдумать и выбросил эти мысли из головы.
Несмотря на приближающуюся встречу с Чейдом, я занялся обычными дневными делами. Нужды усадьбы требовали постоянного внимания, и даже смерть не могла прервать эту работу. Я быстро обнаружил, как много невидимых забот есть в управлении хозяйством, даже передав Рэвелу большую его часть. Молли всегда одна занималась ими. Вместе с Рэвелом они обсуждали меню, сезонные работы, повседневные дела, наем помощников. Все это было невидимым для меня, и теперь этот мужчина и его настойчивость, с которой я постоянно сталкивался в обсуждениях дневных забот, сводили меня с ума. Он был достаточно приятный парень и все делал хорошо, но каждый раз, когда он стучал в дверь моего кабинета, я вспоминал, что Молли, которая могла перехватить его, больше нет. Дважды он напоминал о ремонте, который должен быть сделан до зимы. Он тщательно и подробно описал все свои предложения, всех лавочников, все даты, чем полностью подавил меня. Это все громоздилось поверх моей обычной работы. Сегодня я уже задерживал плату слугам, и хотя они, казалось, понимали мое горе, я знал, что их-то жизнь продолжается. Как мне справиться? Нанять еще одного человека, чтобы он шпынял меня весь день? Я боялся доверять кому-то, и мое сердце упало еще глубже, когда я понял, что у Би все еще нет няни или учителя… Я подумал, может Фитц Виджилант уже готов, но затем понял, что для маленькой девочки женщина подойдет больше. Женщина, которая могла бы спать в маленькой пустующей каморке, прилегающей к ее комнате. Женщина, которая из няни станет горничной, когда Би подрастет. Мне стало плохо при мысли, что в ее жизни появится какая-то женщина для того, что могла сделать мать. Но я знал, что должен это сделать. Хотя встреча с Чейдом была первым случаем, когда мне придется уехать, она не будет последней.
Я понятия не имел, с чего начать поиски слуги, который мог бы выполнять такую ответственную работу.
Я молча ел, размышляя над этим вопросом, и так же молча встал из-за стола. Не в первый и не в последний раз я обдумывал странное уединение моего своеобразного положения в жизни. Для землевладельцев и дворян всего Баккипа мы с Молли были не аристократами, не простыми людьми, а ставленниками, застрявшими между классами. Мужчины, работающие у меня смотрителями и конюхами, спокойно разговаривали со мной, ценили мой опыт в их работе, но не считали меня своим другом. А дворяне с поместий поблизости знали нас, как арендатора Тома Баджерлока и леди Молли. В их глазах Молли была возвышена из-за заслуг Баррича. Они вели себя достаточно приятно при встречах, но никто не присылал нам приглашений, а Молли мудро не обращала на это внимания. Каждый день мы были вместе, а нерегулярные вторжения родственников вносили хаос и веселье в нашу жизнь. Этого было достаточно нам обоим.
Но теперь, когда она ушла, я оглянулся и понял, как одинока будет моя жизнь в Ивовом лесу без нее. Наши дети вернулись к своей собственной жизни и оставили меня здесь одного. Все, кроме… Я посмотрел на нее сверху вниз. Нехорошо расти ребенку таким одиноким.
Маленькие тапочки Би бесшумнее призраков скользили за мной по дому. Я взглянул на нее и сказал:
— Я должен сходить в конюшни. Но там ветер. Давай оденем тебя потеплее.
— Я могу сделать это сама, — мягко напомнила она.
— Ты сможешь достать одежду? — нахмурился я. Ведь ее вещи по-прежнему хранятся где-то в сундуке? Не выросла ли она из них?
Она подумала и кивнула. Склонила голову, и я почувствовал, как ее взгляд скользнул сквозь меня.
— Я не такая маленькая, как выгляжу. Мне девять.
— Очень хорошо. Я буду ждать тебя в своем кабинете.
Она признательно закивала головой, и я посмотрел, как спешит она вверх по лестнице. Каждая ступенька для нее была целым восхождением. Я пытался представить себя таким же маленьким в мире, рассчитанном на взрослых, и не смог. Она очень способная, подумал я, что, если я ее недооцениваю? Опасно требовать слишком много от ребенка, но не менее опасно требовать слишком мало. И все-таки нужно было исправлять положение, чтобы она смогла защитить себя, когда меня нет рядом. Я решился.
Она пришла в мое логово в сапогах и теплых штанишках, на руке висел зимний плащ. Ее волосы были убраны назад в короткий хвостик. Я был уверен, она сделала его сама, и не стал обсуждать это. Она оглядела комнату, очевидно, удивляясь, почему мы оказались здесь в середине дня. Логово было меньше, чем кабинет поместья, но достаточно уютное. Стены были обшиты темным деревом, а камин был выложен из больших плоских речных камней. Это была удобная комната, мужское убежище, но не поэтому я выбрал ее своим логовом. Я думал и колебался. Но ей девять. Мне было столько же, когда секреты замка Баккип открылись передо мной.
— Пожалуйста, закрой за собой дверь, — сказал я ей, когда она вошла.
Она так и сделала, а потом посмотрела мимо моего плеча, озадаченная моей просьбой.
— Я думала, мы идем на улицу.
— Мы пойдем. Но не сразу. Я хочу показать тебе кое-что. И проверить, как ты сможешь сделать это. Но сначала я должен объяснить тебе. Присядь, пожалуйста.
Она залезла на один из мягких стульев, и снова посмотрела в мою сторону.
— Это секрет, — предупредил я ее. — Секрет, принадлежащий только мне и тебе. Пейшенс показала его нам с мамой, когда мы впервые приехали сюда. Пейшенс умерла, теперь и Молли тоже, — я помолчал, сглотнул и продолжил: — так что, теперь об этом знаю только я. И скоро узнаешь ты. Это нигде не записано, и никогда не должно оказаться на бумаге. Ты не сможешь рассказать об этом никому. Понимаешь?
Какое-то время она сидела очень тихо. Потом медленно кивнула.
Я встал со своего места, подошел к двери и убедился, что она заперта.
— Эта дверь должна быть плотно закрыта, — сказал я ей. Я коснулся петли массивной двери. — Смотри сюда. У этой двери четыре петли. Две вверху, две внизу. Они все выглядят одинаковыми.
Я ждал, и она снова серьезно кивнула.
— Вот эта, не самая нижняя, — ложная петля. Если ты вытащишь из нее шип, она станет ручкой. Видишь? И у тебя получится вот что.
Я вытащил латунный шип из петли, взялся за нее и потянул вниз. Распахнулась высокая узкая дверь, замаскированная под деревянную панель. Паутина растянулась и облепила ее, пока я тянул ручку. Внутри вздохнула тьма. Я оглянулся на Би. Она была полностью поглощена зрелищем, закусив нижнюю губу маленькими белыми зубами.
— Это секретный коридор.
— Да? — спросила она таким тоном, что я понял, что объясняю очевидное.
Я почесал щеку и почувствовал, как сильно выросла борода. Я до сих пор не брился, ведь Молли не ворчала на меня. Волна потери нахлынула и вновь с головой утопила меня.
— Папа? — Би потянула меня за манжету рубашки.
— Мне очень жаль, — сказал я и снова начал дышать.
— Мне тоже жаль, — сказала она.
Она не взяла меня за руку, но погладила манжету. Я даже не заметил, как она слезла со стула и пересекла комнату. Она немного откашлялась, и я заметил блестящие дорожки на ее щеках. Я сжал стены Скилла, и она с тихой благодарностью кивнула.
— Куда он ведет? — вполголоса спросила она меня.
И вот так, вместе, мы достигли вершины скорби и двинулись дальше.
— Он ведет в маленькую комнатку выше и левее камина. Там есть крошечный глазок, через который можно наблюдать за людьми в кабинете, — я потер глаза. — А в этой маленькой комнате есть узкая лестница, которая ведет в нижний лаз. А он ведет к другим маленьких шпионским комнаткам в разных частях дома, — я сглотнул и мой голос стал почти нормальным, когда я добавил: — Наверное, это одержимость Видящих. Кажется, нам нравятся глазки  и тайные места в наших домах.
Она кивнула, глядя мимо меня в дверь. Разорванная паутина шевелилась от слабого сквозняка. Улыбка осенила ее лицо и она радостно обхватила щеки ладонями.
— Мне это нравится! Это все для меня?
Такого восторга я от нее не ожидал. Я улыбнулся в ответ.
— Слушай дальше, — сказал я ей. — Есть еще два способа попасть сюда. Один — из моей спальни. Второй — из кладовки. И тот и другой трудно открыть, потому что ими очень редко пользовались. Здесь открывается легче. Но им тоже долго не пользовались, поэтому там будет полно паутины, пыли, мышей и пауков.
Она шагнула ко входу в коридор, взмахнула рукой на свисающую паутину, потом потрясла ладонью, испугавшись мелких многоножек. Оглянулась назад, на меня.
— Я могу сейчас туда пойти? А лампу надо брать?
— Думаю, надо.
Ее восторг застал меня врасплох. Я думал только показать ей место, где можно спрятаться, если когда-нибудь в доме станет опасно и меня не будет рядом, чтобы защитить ее. Я задвинул скрытые болты на двери кабинета так, чтобы никто не смог войти. И взял лампу со стола. Потом я закрыл потайную дверь, и откидной шип упал на место.
— Попробуй открыть ее сама.
Шип был тяжел, и она какое-то время дергала его, прежде чем освободила.
— Мы можем смазать его, — задыхаясь, сказала она, а затем поднялась, откидывая панель. Она посмотрела на меня. — Можно я возьму лампу и пойду впереди?
Если она упадет и уронит лампу, масло разольется и пламя охватит всю усадьбу.
— Будь осторожна, — я сказал ей, передавая лампу. — Держи двумя руками. И не упади.
— Не упаду, — ответила она, но как только лампа оказалась у нее в руках, я стал сомневаться в мудрости своего решения. Она была чересчур взволнована и сосредоточена только на том, что ее окружало. Без колебаний она шагнула в узкий темный коридор. Я наклонился и последовал за ней.
Шпионские коридоры Ивового леса были гораздо проще тех, что изрезали Баккип. Думаю, если бы их делал мой отец, он сделал бы их повыше. Скорее всего, их добавили при первой реконструкции дома, когда ставили южную пристройку. Я часто задавался вопросом, а не было ли больше тайных дверей, позабытых из-за постоянно меняющихся обитателей?
Проход начинался с короткой площадки и крутой лестницы. В верхней части лестницы была еще одна площадка и резкий поворот налево. Там коридор становился немного шире. Шесть шагов по прямой — и он оканчивался где-то над камином. В этой крошечной нише я не мог выпрямиться, но кому-то там всегда было удобно. Там стояла низкая крепкая табуретка, чтобы шпион смог посидеть во время работы, маленький шкафчик темного дерева с надежно закрытыми дверцами и небольшая полка, на которую Би опустила лампу. Чутье ее не подвело. Теперь я заметил маленькую панель возле глазка, которая прикрывала свет лампы от посторонних глаз. Она села на стул, не стряхнув с него пыли, наклонилась вперед, чтобы заглянуть в мой кабинет, затем откинулась назад и провозгласила:
— Мне это нравится! Это место как раз для меня. О, папа, спасибо!
Она встала и пошла к шкафчику, легко дотянулась до ручки и заглянула внутрь.
— Погляди! Там чернильница! В ней все высохло, но я могу налить в нее чернила. А вот старое гусиное перо, его объели до стержня. Мне нужно новое. Погляди! Полка откидывается и получается столик, на нем можно писать! Как хорошо! Это действительно все для меня?
Клетушка, довольно тесная даже для невысокого шпиона, ей подошла идеально. Я думал о ней, как об убежище на крайний случай, она же увидела здесь уютное местечко или даже игровую комнату.
— Здесь ты будешь в безопасности. Приходи сюда, если почувствуешь, что тебе что-то угрожает и ты не можешь связаться со мной. Или если я скажу тебе, что есть опасность и ты должна бежать и прятаться.
Она пристально смотрела на меня, ее бледный взгляд блуждал по моему лицу.
— Я понимаю. Конечно. Ну, тогда, мне понадобятся свечи и огниво. И что-то, чтобы хранить воду, и что-то с плотно закрывающейся крышкой для хранения сухарей. Чтобы я не голодала, если придется сидеть здесь долго. И подушка, и одеяло, чтобы согреться. И еще несколько книг.
Я в изумлении смотрел на нее.
— Нет! Нет, Би, я никогда не оставлю тебя здесь на несколько дней кряду! Подожди… книги? Ты действительно хорошо читаешь?
Она была так удивлена, будто я спросил, умеет ли она дышать.
— Конечно. Разве не все это умеют?
— Нет. Обычно читать учат всех. Я знаю, мама показывала тебе буквы, но я не думал, что… — я удивленно смотрел на нее. Я наблюдал за ее играми с пером и книгами, думая, что она просто учит случайные буквы. Записка, которую она написала своей сестре, была не сложной, всего несколько строк. Теперь я вспомнил: она просила бумаги, чтобы записать свои сны. Я думал, что она имела в виду свои странные рисунки. Я подавил внезапное желание узнать, что она написала, и увидеть, что же ей снилось. Я подожду, пока она сама не захочет поделиться со мной.
— Мама читала мне. Свою большую красивую книгу о травах и цветах, ее подарила леди Пейшенс. Она читала очень медленно, показывала каждое слово. Она показала мне буквы и звуки. Так я и научилась.
Молли поздно научилась читать, и далось ей это с большим трудом. И я сразу понял, какую книгу она читала Би: ее страницы были сделаны не из бумаги, а из тонких дощечек с вырезанными и раскрашенными словами и картинками. Это был самый дорогой подарок от Пейшенс для меня. И Молли научила нашу дочь читать именно по ней.
— Папа?
Я спустился на землю. Я посмотрел на нее сверху вниз.
— А что случилось с леди Пейшенс? Мама рассказывала мне много историй о ней, но никогда не говорила о конце ее истории.
— Конец ее истории.
Я был там в день, когда история моей мачехи закончилась. Я подумал об этом сейчас, и она вдруг предстала передо мной в новом свете. Я откашлялся.
— Хорошо. Это случилось ранней весной. Сливы только начали пробуждаться от зимнего сна, и леди Пейшенс хотела обрезать их до того, как они зацветут. Она уже была довольно стара, но все еще очень беспокоилась о своих садах. И вот она высунулась из окна и сверху выкрикивала приказания рабочим, занятым обрезкой деревьев.
Я улыбнулся, вспоминая. Би почти смотрела на меня, на ее лице был написан интерес, лоб сморщился.
— Она выпала из окна?
— Нет. Как ни странно, из окна она не выпала. Но ей очень не нравилось, как они делали обрезку. И вот она заявила, что спустится, чтобы заставить сделать их все как надо, собрать обрезанные ветки и поставить их в воду на столе. Я предложил пойти и принести ей их, но нет, она отправилась в свою комнату, а потом затопала вниз в сапогах и тяжелом шерстяном плаще.
Я замолчал. Я все так отчетливо вспомнил. Голубое небо, порывистый ветер и сверкающие глаза Пейшенс, возмущенной, что рабочие в саду не слушаются ее.
— И что?
— Она ушла ненадолго. Я был в комнате, когда услышал, как хлопнула дверь. Она позвала меня, чтобы я пришел и взял несколько веток. Я вышел в прихожую, она шла мне навстречу, с огромной охапкой веток, усыпав все вокруг мелкими побегами и кусочками мха. Я собирался взять их, когда она внезапно остановилась. Она смотрела перед собой, ее рот приоткрылся, а щеки, и так розовые от холода, совсем покраснели. Потом она закричала: «Чивэл! Вот ты где!» Раскинула руки, и ветки разлетелись во все стороны. Она сделала две быстрых шага мимо меня. И упала.
Слезы вдруг защипали глаза. Я моргнул, но не смог их остановить.
— И она умерла, — прошептала Би.
— Да, — хрипло сказал я. Я вспомнил, какая она была легкая, когда я поднял и перевернул ее. Она была мертва, глаза ее были открыты, и она улыбалась.
— Она подумала, что ты — ее умерший муж.
— Нет, — я покачал головой. — Она не смотрела на меня. Она смотрела мимо меня, на что-то за моей спиной. Я не знаю, что она увидела.
— Она увидела его, — убежденно сказала Би. Она кивнула сама себе. — Он все-таки пришел за ней. У ее истории хороший конец. Можно мне оставить здесь одну из ее книг, про травы?
Из воспоминаний я снова вернулся в маленькую комнатку, к своей дочери, сидевшей, у стола.
— Если хочешь, оставь здесь свои книги. И вообще все, что тебе захочется. Можешь взять свечи и огниво, если обещаешь быть очень осторожной с ними. Но ты должна помнить: это комната и вход в нее — тайна, которую нельзя говорить никому. Она только для тебя и меня. Важно, чтобы это осталось в секрете.
Она серьезно кивнула.
— Ты мне покажешь другие проходы, кроме этого, и как открыть другие двери?
— Может быть, завтра. Сейчас мы должны все тут закрыть и увидеться с человеком, который заботится об овцах.
— Лин, — напомнила она мне вскользь. — Пастух Лин заботится об овцах.
— Да, Лин. Нам нужно поговорить с ним, — мне пришла в голову идея. — У него есть сын по имени Бодж, который живет с женой и маленькой девочкой. Может, ты захочешь встретиться с ними?
— Нет. Спасибо.
Ее решительность убила мою надежду. Я понял, что за этим кроется что-то большее. Я молча терпеливо ждал, пока она возьмет лампу и начнет спускаться по узкой лестнице. Она в предвкушении остановилась там, где ее пересекал другой проход, подняв лампу и всматриваясь в темноту, но потом коротко вздохнула и привела нас обратно в кабинет. Я держал лампу, пока она закрывала и закрепляла панель. Потом лампу я задул и поднял тяжелые шторы, впуская в комнату серый свет. Шел дождь. Я моргнул, привыкая к свету. Ночью ударит мороз. Края желтых березовых листьев начали загибаться внутрь. Зима приближалась.
Я все еще молчал.
— Другие дети не любят меня. Им неприятно. Они думают, что я маленький ребенок, выряженный как девчонка, а потом, когда я делаю что-то, обрезаю яблони острым ножом, например, они думают… Я не знаю, что они думают. Но когда я захожу на кухню, сыновья Тавии уходят. Они привыкли работать с ней каждый день. Но больше не приходят, — она отвернулась от меня. — Эльм и Леа, девочки с кухни, ненавидят меня.
— О, Би, они не могут ненавидеть тебя! Они вообще вряд ли с тобой знакомы. Сыновья Тавии выросли и теперь весь день ходят с отцом, учатся у него. Это не из-за тебя, Би.
Я смотрел на мою малышку, ободряюще улыбаясь. Она подняла глаза, и в момент, когда наши взгляды встретились, ее синий гнев обжег меня.
Она снова опустила глаза в пол и застыла.
— Лучше я сегодня останусь дома, там дождь, — сказала она тонким равнодушным голосом. — Хороший день, чтобы побыть в одиночестве.
— Би, — я сказал, но прежде чем я продолжил, ее злость вспыхнула снова.
— Ненавижу, когда ты лжешь. Ты же знаешь, что другие дети будут бояться меня. И я понимаю, когда меня ненавидят. Я не придумываю. Это на самом деле так. Не лги мне, не заставляй думать, что я плохо сужу о людях. Ложь — это плохо, независимо от того, кто говорит ее. Мама с этим мирилась, но я не буду.
Она скрестила руки на груди и стояла, вызывающе глядя на мои колени.
— Би! Я твой отец. Ты не должна говорить со мной так!
— Если я не могу быть честной с тобой, я вовсе не буду с тобой говорить.
Вся ее сила воли была вложена в эти слова. Я знал, что она вполне способна возобновить свое долгое молчание. Мысль о том, я могу лишиться ее дружбы, которую обрел после смерти Молли, так глубоко поразила меня, что я только сейчас понял, как мы с дочерью стали близки. Вторым ударом было понимание, какая опасность подстерегает нас, если я поставлю родительский долг выше долга дружбы.
— Ты можешь быть честна со мной и все-таки не терять ко мне уважения. Как я с тобой. Ты другая, Би. Это сделает твою жизнь нелегкой. Но если вы всегда будешь прибегать к этим своим особенностям, объясняя ими все, что тебе не нравится в мире, ты начнешь жалеть себя. Не сомневаюсь, что мальчики Тавии чувствовали себя неудобно в твоем присутствии. Но я также знаю, что ни одному из них не нравилось работать на кухне, и поэтому отец взял их на мельницу, чтобы оценить, что им подходит лучше. Ты не всегда причина. Иногда ты просто условие.
Она потупилась и не опустила руки.
— Возьми свой плащ. Мы пойдем вниз и встретимся с Лином.
Я распоряжался уверенно, сдерживая острый страх. Что я буду делать, если она откажется подчиниться? Когда Старлинг привела ко мне Нэда, он, привыкший к жизни, полной лишений, был трогательно благодарен за сон под крышей и еду. Ему было чуть больше десяти, когда он впервые попытался оспорить мой авторитет. Мысль о физическом наказании такого маленького существа, как Би, вызывала у меня отвращение. Однако, ради победы в этой битве, я был готов и на это.
Я ничем не выдал своего облегчения, когда она достала плащ и надела его. Пока мы закрывали кабинет и выходили на улицу, я молчал, чтобы чем-нибудь не уязвить ее гордость. Когда мы вышли на пастбище, я зашагал медленнее. Она по-прежнему семенила за мной.
Лин ждал меня. Он показал мне трех овец, которых отделил от стада: у них появилась сыпь, от которой они чесались о деревья и заборы. Я мало знал об овцах, но Лин ухаживал за ними с молодости, а сейчас его волосы были такими же белыми, как шерсть его подопечных. Так что я слушал, кивал и попросил его держать меня в курсе, если болезнь перекинется на других животных. Пока мы говорили, глаза его блуждали от меня к маленькой фигурке за моей спиной, и обратно. Би, возможно, до сих пор переживающая нашу размолвку, стояла, маленькая и строгая, и молчала на протяжении всей нашей беседы. Собака Лина, Дейзи, подошла, чтобы внимательно рассмотреть ее. Би попятилась при ее приближении. Дейзи благодарно вильнула хвостом и усмехнулась, вывалив язык. Как просто пасти .  Я предпочел не заметить, как Дейзи затолкала мою дочь в угол, а затем стала тыкаться в нее носом, не прекращая вилять хвостом. Лин с опаской взглянул на них, но я подошел к овце и спросил, сколько ей лет. Растерянный, он последовал за мной. Я спросил его, могли ли клещи стать причиной раздражения, заставив Лина наморщить лоб и начать осматривать шерсть овцы в поискать насекомых.
Краем глаза я увидел, как Би потянулась и начала гладить маленькие шелковистые уши собаки. Дейзи села и прижалась к ней. Би погрузила замерзшие руки в густую золотую шерсть, и я внезапно понял, что они давно знакомы друг с другом. Ее отступление было не страхом, а приглашением к игре. Я вполуха слушал рассказ Лина о первых симптомах болезни.
Когда Лин убедился, что я узнал о его заботах, и уверился, что делает все правильно, наша встреча закончилась. В Баккипе я не ухаживал за овцами и мало о них знал, так что с Лином я сделал то же самое, что Баррич делал с ястребами в замке. Я нашел хорошего человека, который больше меня знал о глупых шерстяных созданиях, и поручил ему всех овец Неттл. Но на разговоры с ним всегда уходило много времени, и я почувствовал, что утро уже на исходе.
Я обернулся, чтобы взглянуть на Би, но ее там не было. Дейзи сидела спокойно. Моя реакция была инстинктивной. Я потянулся к обоим, к собаке и человеку и спросил: Где она? Куда ушла моя дочь? 
Котята,  ответили они одновременно. Если Лин обладал Уитом, а Дейзи была его партнером, я об этом не знал, а сейчас некогда было спрашивать. Он был бы не первым человеком, которого я встретил, который вел себя так, будто может общаться со своим партнером. Но меня сейчас больше заботила Би.
— Котята?
— Помет под одной кормушкой. Две недели назад открыли глаза и теперь начинают осваиваться.
Действительно, она была там. Четыре котенка изучали мою дочь, лежащую на животе на влажной соломе. Бело-рыжий тянул ее за волосы, вцепившись зубами в грязный хвостик и упершись ногами. Двое трехцветных барахтались в ее руках под подбородком. Поблизости черно-белый котенок со сломанным хвостом смотрел на нее, а она не отрывала от него глаз.
— Би, нам пора идти, — сказал я ей.
Она начала медленно неохотно вставать. Я нагнулся, чтобы снять рыжего котенка с ее волос. Пробуя силы, он толкнул  меня. Я поставил его на соломе рядом с ней.
— Мы должны идти.
Она вздохнула.
— Мне нравятся котята. Никогда не трогала их раньше. Вон тот хорошенький, но не позволил мне прикоснуться к нему.
Лин заговорил.
— О, этот черный, как отец. Злюка и вредина. Он будет хорошим крысоловом, но я бы не стал его выбирать, госпожа Би.
— Мы никого не выбираем, — заметил я. — Она просто хотела его подержать.
Лин наклонил голову. Собака, сидящая рядом с ним, передразнила его.
— Да я просто говорю, что если захотите, заберите себе любого. У них сейчас как раз подходящий возраст, чтобы найти новый дом. Мать устала от них, и они начинают охотиться. А пушистый дружок может стать утешением для маленькой девочки, сэр. Небольшая теплая компания, — он откашлялся и добавил: — Хотя я думаю, что щенок ей подойдет больше.
Я подавил раздражение. Ни котенок, ни щенок не залечат ее горе от потери матери. Затем я внезапно вспомнил щенка по имени Ноузи. Но это молодое существо может стать ее другом и помочь. Компания. И возможность наделать ошибок.
— Спасибо, Лин, но нет, — твердо сказал я. — Может быть, когда она станет постарше, но не сейчас. Пойдем, Би. Нам нужно вернуться домой.
Я ждал, что она начнет умолять. Вместо этого она села, позволяя паре трехцветных мягко соскользнуть обратно в солому. Мгновением дольше она смотрела на черного котенка. Она ткнула пальцем в него, будто предупреждая о чем-то, но потом встала и безропотно последовала за мной.
Отойдя на достаточное расстояние, я замедлил шаг.
— Итак, что ты слышала? — спросил я Би.
Она долго молчала. Я готов был повторить вопрос, когда она призналась:
— На самом деле, я не обращала внимания. Что-то об овцах, а не обо мне. И там были котята.
— Мы говорили об овцах, принадлежащих твоей сестре, с человеком, который зарабатывает на жизнь, заботясь о них. Может быть, когда-нибудь и тебе придется идти туда и разговаривать с ним, или с его дочерью, или с внуком, об этих овцах. Слушай в следующий раз, — я помолчал, давая ей время подумать, а затем спросил: — Так, ты не слушала. А что ты видела?
Она удивила меня тем, что вообще услышала мои слова. Но вопрос мой она поняла по-своему и нерешительно заговорила дрожащим голосом:
— Так. Ивовый лес не принадлежит тебе или мне. Это дом Неттл и овцы Неттл. Они никогда не станут моими. И виноградники, и сады. Ничего из этого не мое. Неттл была старшей у мамы, и теперь она всем владеет. Но когда-нибудь мне, возможно, придется заботиться обо всем этом для нее, как и тебе, — она немного подумала. — Папа, когда я вырасту, а ты умрешь, что будет принадлежать мне? 
Стрела в мое сердце. Что будет принадлежать моему странному ребенку? Даже если я отложу хорошее приданое для нее, пока она не вырастет и не найдется хороший человек, чтобы жениться на ней? Хороший человек? Как мне найти его, как узнать? Когда я умру, что случится с ней? Много лет назад Чейд спросил меня то же самое, и я ответил, что она еще ребенок и слишком рано беспокоиться. С тех пор прошло девять лет. Еще девять, и она будет иметь право выйти замуж.
А я — медлящий дурак.
Я быстро заговорил, чтобы заполнить свое долгое молчание.
— Сестра и братья никогда не позволят тебе жить в нужде, — сказал я ей, уверенный, что говорю правду.
— Это не то же самое, что знать о том, что будет принадлежать только мне, — тихо ответила она.
Я знал, что она права. Раньше, чем я начал убеждать ее, что сделаю все возможное, чтобы все предусмотреть, она снова заговорила.
— Так вот, что я видела. Овцы, овечий помет, солома. Я видела много шерсти на нижних перекладинах забора, много мелких паучков, красных и черных, в самом низу. Я видела одну лежащую овцу, она вытерла всю шерсть и немного кожи у хвоста. Другая овечка терлась бедром о забор и облизывала губы.
Я кивал, довольный ее наблюдательностью. Она бросила на меня взгляд и добавила:
— И видела, как Лин поглядел на меня, а потом отвернулся, будто предпочел бы не видеть.
— Точно, — согласился я. — Но не из-за отвращения. Он огорчен. Он любит тебя, ведь он подумал о щенке или котенке, о которых ты могла бы заботиться. Посмотри, как он обращается со своей собакой, и увидишь, что он не смог бы предложить такое ребенку, которого недолюбливает.
Она недоверчиво хмыкнула.
— Когда я был мальчиком, — сказал я ей спокойно, — мне было тяжело жить бастардом. Я думал, что всякий раз, когда кто-нибудь смотрит в мою сторону, он думает обо мне как о бастарде. И так я сделал свое происхождение самой важной частью себя. И всякий раз, когда я встречался с кем-то, первое, что я думал: знает ли он, что я бастард?
Какое-то время мы шли молча. Мне казалось, она устала. Я поймал себя на мысли, что мне придется повышать ее выносливость постоянными долгими прогулками, а затем напомнил себе, что она не собака, не лошадь, она — мой ребенок.
— Иногда, — осторожно добавил я, — я решал, что люди не любят меня, прежде чем они могли сами решить за себя. И я не разговаривал с ними или пытался сделать так, чтобы они меня полюбили.
— Если ты бастард, по тебе этого не видно, — заметила она и указала на себя. — Этого я не могу скрыть. Я маленькая и выгляжу младше, чем есть. Я бледная, в стране, где большинство — темноволосые. Все, что я могу скрыть — это способность говорить. Но ты сказал, что я не должна делать этого.
— Да, некоторые из своих особенностей скрыть ты не можешь. Мало-помалу ты способна дать понять людям, что ты намного умнее, чем большинство детей твоего возраста. И они станут меньше бояться тебя.
Она опять хмыкнула.
— Ты боишься Дейзи? — спросил я ее.
— Дейзи?
— Пастушья овчарка. Она пугает тебя?
— Нет, конечно, нет! Ей нравится тыкать меня носом. Но Дейзи хорошая.
— Откуда ты знаешь?
Она ответила нерешительно.
— Она виляет хвостом. И она не боится меня, — пауза. — Можно мне завести щенка?
Я не хотел об этом говорить, но выхода не было.
— Если у тебя сейчас появится собака, мне будет трудно.
Нет, пока мое сердце так отчаянно одиноко. Нет, пока я могу потянуться к любому существу, которое посмотрит на меня с симпатией. Даже если я не свяжусь с ней, собака станет ближе ко мне, а не к ней. Нет.
— Может быть, в будущем мы еще раз поговорим об этом. Но я хотел бы, чтобы ты поняла… Ты устала? Мне понести тебя?
Она еле плелась, щеки раскраснелись от усилий и поцелуев холодного ветра, но сейчас она выпрямилась.
— Мне почти десять. Я слишком большая, чтобы носить меня на руках, — сказала она с достоинством.
— Но не для отца, — сказал я и подхватил ее.
Дочь замерла в моих руках, как всегда, но я был неумолим. Я усадил ее на левое плечо и ускорил шаг. Она сидела, онемевшая и прямая, как палка. Кажется, я понял ее беду. Я вздохнул и еще крепче сжал стены. Это было не легко. На мгновение я был сбит с толку, будто обоняние или зрение отказали мне. Ведь только Уит используется инстинктивно, а не тренированный Скилл похож на волны. Но я был вознагражден: она слегка расслабилась, а затем закричала:
— Я могу видеть так далеко! Ты все время видишь так далеко? Ну конечно же! Как это замечательно!
Она была так рада и взволнована, что мне не хватило мужества продолжать свои нравоучения. В другой раз, пообещал я себе. Она недавно потеряла маму, и мы только начали понимать друг друга. Завтра поговорю с ней еще раз о том, как чувствовать себя свободно рядом с другими. Сейчас я наслаждался моментом, когда она казалась обычным ребенком, а я — просто ее отцом.

Глава двенадцатая
Вылазка

В большом городе жила-была старушка. Она работала прачкой в нескольких семьях богатых торговцев. Каждый день она проходила по их домам, собирала грязную одежду и тащила ее в свой дом, где мыла и терла ее, развешивала на соломенной крыше для просушки, и чинила, если это было нужно. Это не давало ей большого дохода, но она любила свою работу, потому что могла делать ее сама.
Она не всегда была одна. Когда-то у нее была собака. Собака была ее Уит-компаньоном и подругой. Но ни одна собака не живет вечно, и лишь немногие живут так же долго, как и человек, и поэтому пришел печальный день, когда женщина осталась в одиночестве. С тех пор она была одна. Или она думала, что одна.
Ранним утром она встала с постели, поскользнулась и упала. А когда она попыталась подняться, то не смогла: у нее было сломано бедро. Она позвала на помощь, но никто не услышал и никто не пришел. Все день, всю ночь и весь следующий день она лежала на полу. От голода и жажды голос ее ослаб. Она начала бредить. Став собакой, она побежала по улицам города. И вот, как собака и будто во сне, она встретила молодого человека и сказала ему: «Моя хозяйка нуждается в вашей помощи. Следуйте за мной, пожалуйста, я умоляю вас».
Она пришла в себя на руках человека, который поил ее холодной водой. — Я увидел собаку во сне, и она привела меня сюда, — сказал он ей. Он спас ей жизнь, и, хотя она медленно поправлялась, всегда ходила с палкой и прихрамывала, после этого они стали друзьями.
Сказки Древней крови, записанные Баджерлоком

Я убедилась, что отец уехал, выскользнула из постели, взяла одну из маминых ароматических свечей в тумбочке и зажгла ее от огня камина. Я поставила ее в подсвечник на полу и вытащила из сундука с зимней одеждой теплый шерстяной халат. Не люблю большие сундуки. Крышка, конечно, красивая, с птицами и цветами, но какая же тяжелая. Мне не хватило роста, чтобы открыть ее полностью, так что я держала ее одной рукой, а другой рылась в глубине. К счастью, халат лежал сверху, и колючая шерсть сообщила моим пальцам, что я нашла, что искала. Я схватила его и отскочила назад, позволяя крышке сундука упасть с глухим стуком. Завтра, решила я, надо попросить отца открыть сундук и переложить теплую одежду в ящик поменьше, который он сделал для меня. Ночной ветер надувал нам зиму. Скоро будет новолуние.
Я натянула халат поверх рубашки и надела теплые чулки. Обуваться я не стала. Мои домашние туфли были слишком узкие, не налезли бы на толстую шерсть, а старые сапоги — слишком тяжелые для того, что я собиралась сделать. Я взяла свечу, открыла дверь и выглянула в коридор. Все было тихо. Я выскользнула, позволяя двери прикрыться за мной. Наконец-то у меня появилось время исследовать секретный проход так тщательно, как мне хотелось. С тех пор, как я увидела его, ни о чем другом уже думать не могла. Я хотела пойти туда с того момента, как мы вернулись с овечьего пастбища, но потом был обед, а после отец все время держался рядом со мной, беспокоясь что придется оставить меня одну на ночь. Глупо. Будто я была не одна каждую ночь, когда он сидел в своем кабинете, и не спала в своей постели. Что может измениться, если он уедет?
В камине в кабинете отца еще тлела кучка углей. Я добавила одно полено, чтобы стало светлее и теплее. В ящике его стола взяла две высоких свечи. Потом, как и он сегодня днем, я убедилась, что занавеси на окне плотно задернуты, закрыла дверь кабинета и передвинула тайную щеколду в ее ложной петле. Когда открылась узкая дверь, дом обдал меня ледяным сквозняком древних загадок. Я вдохнула его и почувствовала, как наполняюсь ими. С подсвечником в руке я шагнула в узкий коридор.
Сначала я пошла в маленькую комнату, которую показал мне отец. Я внимательно ее исследовала, но ничего нового не нашла. Приятно было сидеть там одной, в желтом круге света свечи, и обдумывать, как я положу книгу на полку, а рядом с ней — чернильницу и перо. Никогда не понимала, как сильно я мечтаю о своем собственном месте в доме. Спальня всегда казалась мне огромной и холодной комнатой. С таким же ощущением я могла спать в центре стола в столовой. Здесь я чувствовала уют и безопасность. Я решила, что в следующий раз надо будет принести тряпку, чтобы убрать паутину и навести порядок, и захватить подушку с одеялом. На стенах хорошо бы развесить картинки. Было так приятно представлять, что я могу сделать здесь, что я задержалась, пока моя ароматная свеча не сгорела почти полностью. Я зажгла одну из свечей отца. Я быстро решила, что здесь должен быть небольшой запас. И сейчас самое время начать. Я положила вторую свечу отца на полочку, и погасила мамину ароматную свечку. От нее поднялась тонкая струйка душистого дыма. Я положила огарок на стол, рядом поставила подсвечник. Сюда надо принести саше, которые мы с мамой делали из роз и жимолости. Как мне хотелось заполнить этот маленький кабинет своими личными вещами! Курага, изюм. Твердые колбаски, которые я так любила жевать. Это стало бы уютным местом для чтения, рисования, письма. Моя собственная крошечная комнатка.
Новая свеча напомнила мне о том, что время идет. Мне хотелось посмотреть другой коридор, который я видела раньше. Я вспомнила: отец говорил, что он ведет к двум другим входам, в спальне и в кладовой. Кладовая была на нижнем этаже, позади кухни, а спальня моих родителей — в основной части дома, наверху. Таким образом, должны быть лестницы, рассуждала я, и тут же решила, что нужно изучить все это.
Я вернулась к пересечению проходов и, вместо того, чтобы спуститься в кабинет, пошла в другой коридор. Я заметила, что он обшит стеной с темным деревом, и подумала, что он гораздо старше, чем тот, первый. Отец предупреждал, что его давно не использовали. Затянувшая его паутина шипела и дергалась от пламени моей свечи. Проход повернул сначала в одну сторону, а затем другую, он огибал стены комнат. Одна стена была выложена кирпичом, от нее тянуло холодом. От сквозняка пламя задергалось, и я прикрыла его рукой. Кажется, я уже была в основной части дома. Я поспешила вперед, минуя голые мышиные косточки, лежащие здесь так долго, что запах давно выветрился. Я нашла еще две смотровые щели, каждая была прикрыта крошечной крышкой. Я поставила свечу и попробовала посмотреть, где я, но в комнатах было совершенно темно. Я плохо представляла, в каком месте дома нахожусь, и даже не могла сказать прошла ли я уже через спальни и гостиные.
Я подошла к месту, где коридор разделялся не на две, а на три части. Похоже, дверей было больше, чем говорил мне отец. Первый, который я выбрала, совершенно разочаровал меня. Он был короткий и привел меня к глазку и лавочке под ним. Я снова поставила свечу и с небольшими усилиями оттолкнула крышечку в сторону. И поразилась: за стеной была моя собственная спальня. Огонь еле тлел, но света было достаточно, чтобы оглядеться. Я была на стороне камина и могла видеть свою кровать внизу. Я подумала, нет ли секретного выхода в этот коридор из моей спальни, и медленно провела рукой по стене в поисках какой-нибудь задвижки или петли. Но если что-то и было, я ничего не нашла. Меня это огорчило, ведь как было бы замечательно, если бы я смогла попадать в свое новое убежище прямо из спальни!
Я вернулась к пересечению туннелей, решив больше не медлить, ведь свеча догорела почти до половины. На будущее мне нужна лампа. Я была уверена, отец никогда не оставит мне лампу и не разрешит побродить одной по стенам Ивового леса. Заметит ли он, что я взяла одну из швейной комнаты мамы? Он избегал этой комнаты со дня ее смерти. Я почувствовала острый стыд при мысли, что придется что-то делать за его спиной, чтобы получить то, что мне нужно, не больше. Я была совершенно уверена, что он плохо знает мои способности. Значит ли это, что я должна ограничивать себя его представлениями? Не думаю.
Следующий путь я выбрала наугад. Он петлял туда-сюда сквозь стены, и пару раз я протискивалась в очень тесные уголки, куда бы не пролез взрослый человек. Я спустилась по грубо вытесанным ступеням, а потом — еще ниже. Тут я столкнулась с грызунами и замерла, услышав мелкий топоток вокруг. Крысы и мыши меня не заботили. Крысы не воняют так, как мыши, но мне не нравятся их глаза-бусинки. Помет вдоль стены становился все гуще, а запах мочи сильнее. Я нашла две выгрызенные норки: очевидно, грызуны обнаружили этот безопасный и простой проход и использовали его, из чего я сделала вывод, что он ведет к кладовке.
И не ошиблась. От моей свечки осталась только четверть, и я решила, что должна выйти здесь, прежде чем она оплывет и оставит меня в темноте. Рычаг для открытия панели находился рядом, и, хотя он был тугой, я тянула его, пока не услышала щелчок в стене. Я толкнула то, что должно было оказаться дверью, но она лишь слегка качнулась. Она была устроена как качели, и когда я протянула руку через получившееся отверстие, то почувствовала мешки с горохом или фасолью, наваленные с той стороны. Я потолкала их, но они были тяжелые и не поддавались. Я не могла здесь пройти.
Пора было покидать мой лабиринт. Я закрыла потайную дверь в кладовке и направилась обратно, чувствуя сонливость и начиная замерзать. Я запуталась в плотной паутине, и пришлось остановиться, чтобы убрать ее с лица. Только сейчас я заметила, что мой халат весь в пыли и грязи. Смогу ли я очистить его сама, чтобы избежать расспросов? Уверена, отец не одобрит этой одиночной вылазки.
Я достигла развилки и повернула в сторону кабинета. Ноги замерзли, и холод пополз выше. Я почувствовала щекотку на шее и чуть не уронила свечу. Я поставила ее на пол и пальцами расчесала волосы, убирая паутину. Несмотря на мои усилия, паука поймать не удалось. Я взяла свечу и пошла дальше. Полумрак прохода, казалось, давил на мои веки. Как хорошо было бы вернуться в спальню, под одеяла.
Я снова поставила свечу, чтобы убрать паутину с дороги. Я спустилась вниз по коридору и свернула за угол, прежде чем поняла, что такой плотной паутины быть не должно, ведь я уже проходила здесь. Я остановилась, подняла свечу и оглядела узкий коридор. Нет. Не было никаких признаков, что я здесь уже проходила. Паутина и пыль на полу были нетронуты. Я оглянулась и с радостью заметила, что мои следы хорошо видны. Поиск пути назад казался не сложным, и я пошла быстрее.
Когда я вернулась к развилке, от свечи остался совсем маленький огарок. Я рассердилась на себя, что оставила вторую свечу в маленькой комнатке. Но я уже близко и скоро вернусь в кабинет отца. Я с тоской подумала об очаге и понадеялась, что полено, которое я в него подкинула, все еще горит. Я поспешила вперед по своим собственным следам. Темные дощатые стены, казалось, сдвигались от дрожащего света свечи. Я слегка поправила фитиль, чтобы воск капал в подсвечник. Теперь пламя стало больше, и я увидела, как же мало осталось от свечки. Заблудившийся сквознячок от каменной стены чуть не задул ее. Я прикрыла пламя и замерла, задумавшись. Что если я повернула не туда? Была ли кирпичная стена на пути к кладовой? Или она была в коридоре, который вел к глазку в моей спальне? Я прикрыла уставшие глаза и вдруг не смогла вспомнить. От моих следов уже не было никакой помощи. Мышиный скелет! Где я видела мышиный скелет?
Я стояла и смотрела на угасающее пламя.
— В следующий раз, — сказала я сгущающейся тьме, — в следующий раз я принесу мел и отмечу каждый коридор.
Сквозняк забрался под халат. Я повернула назад. Теперь спешить было нельзя, пламя танцевало на последнем кусочке фитиля. После того, как я дошла до первой развилки, я пообещала себе, что все будет в порядке. Даже если свеча погаснет, я могу найти дорогу назад на ощупь. Или не могу? Я изгнала из мыслей страх перед крысами. Мой свет разгонял их, и они, конечно, никогда не решатся уйти далеко от кухни. Крысы остаются там, где еда.
Если они не голодны и не ищут ее.
Что-то коснулось моей ноги.
Я вскочила, пробежала два шага и упала, обжигаясь горячим воском погасшей свечи. Тьма окружила меня. Она заполнила все вокруг. На мгновение у меня перехватило дыхание, потому что тьма вытеснила и воздух. Я подтянула ноги под халат, боясь, что крысы начнут прыгать и откусят мне пальцы. Мое сердце билось так сильно, что все тело дрожало. В темноте я села, качая обожженную руку и соскребая с нее кусочки воска. Я огляделась, но вокруг было совершенно темно. Темнота давила на меня, я не могла ни оттолкнуть ее, ни дышать ею. Ужас вырос во мне.
— Мама! — закричала я, и на меня плотным глухим мраком обрушилась реальность ее смерти. Она ушла, и больше не было никого, кто мог бы спасти меня. Теперь тьма и смерть стали моей судьбой.
— Мама! Мама, мама, мама! — снова и снова кричала я, потому что если темнота — это смерть, то она должна была прийти ко мне.
Я кричала до хрипоты, а потом затряслась в немом ужасе. Никто не пришел. Если кто проснулся и вскрикнул от моего приглушенного плача, я его не слышала. Когда первый приступ паники прошел, я, задыхаясь, свернулась калачиком в темноте. По крайней мере я согрелась: волосы вспотели и прилипли к голове. Только ноги и руки по-прежнему мерзли. Я обняла колени и спрятала руки в рукава. В ушах грохотал стук сердца. Мне хотелось прекратить это, чтобы, хоть было и страшно, я могла услышать возню крыс, которую боялась больше самих крыс. Слабые беспомощные звуки клокотали в горле. Я уткнулась лбом в грязный пол и, тяжело дыша, закрыла глаза, чтобы не позволить темноте завладеть моим телом.

Глава тринадцатая
Чейд

Много легенд и обычаев связано со Скилл-колоннами, раскиданными по всем Шести Герцогствам и за его пределами. Даже когда истинное предназначение этих монолитов было забыто, их важность осталась, а значит, о них много рассказывали и их почитали. Чаще всего это были сказки про неосторожных людей, про юных влюбленных, которые бродили вокруг камней, прислонялись к ним и исчезали. В некоторых сказках они возвращались через сто лет и обнаруживали, что все, что они знали, исчезло, в то время как сами они не постарели ни на день. В своих исследованиях Скилла я часто задавался вопросом, были ли такие несчастные, обладавшие неуправляемым талантом к магии, которые ненароком открывали портал и навсегда исчезали в нем. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая свой несчастный случай при путешествии с Аслевджала в Бакк. Я знаю, ты читала этот мой отчет. Неужели никто не обратил внимания на это предупреждение?
Опять же, у самого короля Дьютифула есть некоторый опыт опасности такого путешествия. Тогда мы вышли из колонны, погруженной в воду. А если бы она лежала на земле? Не знаю, остались ли бы мы навечно внутри столба, как в ловушке, или же нас вытеснило бы под землю, где мы бы задохнулись?
Даже с восстановлением многих свитков, рассказывающих о Скилле, наши знания о столбах все еще слишком скудны. Под руководством Чейда составлена карта расположения колонн в Шести Герцогствах, записаны все древние надписи и их состояние. Некоторые из них упали, знаки на нескольких разрушены ветрами или намеренно уничтожены вандалами.
И все же, при всем уважении, я советую осторожнее работать с ними. Думаю, что только опытные члены группы должны заниматься такими изысканиями. Мы не знаем, куда могут привести многие из этих порталов, не знаем, какой символ какому месту соответствует. Для тех знаков, которые мы смогли понять, необходимы поисковые группы, которые сначала приедут на место обычным способом и убедятся, что колонна не разрушена и в хорошем состоянии.
Что касается экспериментов с колоннами, на которых знаки выцвели или повреждены, возникает вопрос, почему мы должны пытаться использовать их? Стоит ли рисковать жизнью кого-то из владеющих Скиллом, отправляя его в неизвестность?
Письмо Фитца Чивэла Видящего к мастеру Скилла Неттл

Сколько помню Чейда, он всегда пользовался любой возможностью драматизировать свою жизнь. От леди Тайм до Рябого человека, он смаковал каждую свою роль. Возраст не уменьшил его любви к уловкам и маскировке. Наоборот, он наслаждался ими больше, чем когда-либо, ведь у него появилось время и возможность полностью им отдаться.
Так что когда Чейд присылал мне вызов, я не знал, кто придет на встречу. Однажды он был старым торговцем с мешком тыкв на продажу. В другой раз я вошел в трактир и встретил уродливую женщину-менестреля, которая коверкала трагический романс под шумные насмешки посетителей. Чем он становился старше, тем больше удовольствия получал от такого лицедейства. Я знал, что из замка он придет через камни, сокращая многодневное путешествие до короткого мгновения. Он войдет в Камни-Свидетели недалеко от Баккипа, и выйдет на вершине холма Виселиц. Приятно прогуляться оттуда до «Дубового посоха» теплым летним вечером. К огорчению Чейда, этой ночью он выйдет из колонны в слякотный дождь, который к утру перейдет в снег.
Я сидел в таверне, рядом с большим очагом, мой промокший плащ лежал на скамейке рядом, поближе к огню. «Дубовый посох» стоял у дороги и его основными гостями были купцы и путешественники. Я редко заглядывал сюда и ожидаемо не встретил ни одного знакомого лица. И все-таки для этой вылазки я забелил бороду мелом и надел грубую рубаху пахаря. Мои изношенные ботинки были грязны, я сидел, сгорбившись, натянув на лоб шерстяную шапку. Последний раз, когда я был здесь, я тоже встречался с Чейдом. Но никто не сможет сказать, что видел Тома Баджерлока в этой таверне, и удивиться, что же я там делал. Так что, угрюмо сгорбившись, я пил глинтвейн, надеясь, что мой вид никого не расположит к разговору.
Дверь гостиницы распахнулась, впустив дождь, ветер и промокшего конюха в сопровождении двух таких же мокрых купцов. За ними темнело вечернее небо. Я заворчал про себя. Я надеялся, что Чейд прибудет пораньше и быстро закончит со своим делом. Мне не нравилось, что я оставил Би в одиночестве. Она заверила меня, что все будет в порядке, что она порисует картинки в своей комнате у огня и пойдет спать, когда устанет. Я тщетно пытался убедить ее, что ей лучше провести вечер с Лином и его женой. Ее ужасно испугала такая идея. Поэтому я оставил ее, пообещав зайти к ней сразу после возвращения. Я потягивал глинтвейн и пытался решить, о чем беспокоюсь больше: о том, что Би дома одна, или о Чейде, бредущем где-то в буре.
Женщина второй раз ткнулась в мою спину. Я повернулся на скамейке и посмотрел на нее. Сначала я решил было, что это Чейд в одном из своих диковинных личин. Но она была слишком маленькая для поджарого старика, которого я знал. Повернувшись на скамье, я уперся взглядом в ее грудь. Чрезвычайно существенную. Когда я поднял глаза, она улыбалась мне. В ее передних зубках сияла небольшая щель, зеленые глаза обрамляли длинные ресницы.
— Привет, — сказала она.
Нет, это точно не Чейд. Его курьер, просто слишком дружелюбная девчонка или потаскушка? Как много возможностей испортить этот вечер. Я поднял кружку, осушил ее и протянул ей.
— Еще, пожалуйста.
В моем голосе не было ни намека на приветливость. Она подняла бровь.
— Я не разношу пиво.
Презрение в ее голосе было не притворным. Шерсть у меня на загривке слегка поднялась. Осторожнее. 
Я наклонился ближе, делая вид, что пытаюсь разглядеть ее лицо. Я знал эту девушку, видел ее где-то, но не мог вспомнить, где именно, и это было неприятно и тревожно. Кто-то с рынка? Дочь одного из наших пастухов, которая выросла и ушла из родительского дома? Она не назвала меня по имени, ее зрачки не дрогнули: она меня не узнала. Играем пьяного. Я почесал нос и проверил ее.
— Не пиво, — сказал я ей. — Глинтвейн. Что-то холодно.
— Я не принесу никакого вина, — сказала она мне.
В голосе чувствовался легкий акцент. Она выросла не в Бакке.
— Жаль, жаль.
Я отвернулся к огню.
Она оттолкнула мой сырой плащ в сторону и безбоязненно села рядом со мной. Значит — или девка, или курьер. Она наклонилась ко мне.
— Ты выглядишь замерзшим.
— Нет. Сижу в теплом местечке у очага. Выпил вот немного глинтвейна. Просто жду старого друга.
Она улыбнулась.
— Я могу быть твоим другом.
Я с пьяной растерянностью покачал головой.
— Нет. Нет, ты не можешь. Мой друг гораздо выше и старше, и он мужчина. Ты не можешь быть моим другом.
— А может быть, я друг вашего друга. Это делает меня твоим другом, верно?
Я слегка покачал головой.
— Может быть.
Я потрогал сумку на бедре и нахмурился. Потом улыбнулся.
— Привет. Если ты друг моего друга и мой друг, то, может, купишь мне еще кружечку?
Я с надеждой поднял кружку с бессмысленной усмешкой и присмотрелся к ней. Любая знающая себе цену девка не станет связываться с человеком, у которого нет достаточно денег на выпивку.
На ее лице отразилась неуверенность. Я сказал не то, чего она ждала. Вдруг я почувствовал себя очень старым. В свое время я бы с удовольствием втянулся в подобную интрижку. Мне всегда нравилось разгадывать маленькие задачки, придуманные Чейдом. Я принимал участие во многих его спектаклях, одурачивая других. Но сегодня я вдруг просто захотел встретиться с моим старым учителем, выяснить, что ему надо, и вернуться домой. Нужны ли теперь все эти уловки? В стране мир и стабильность. Зачем ему шпионы и всякие задания для людей? Сейчас самое время прорваться сквозь туман и начать играть вместе. Но на такую наглость Чейд мог бы обидеться. Так что я снова посмотрел на нее и спросил:
— Как ты думаешь, что лучше: глинтвейн у теплого очага в холодный день или большая кружка в тени?
Она склонила голову, и стало видно, что она гораздо моложе, чем я думал. Ей нет и двадцати. Откуда же я ее знаю?
— Пиво в тени, — сказала она, не задумываясь. — Хотя тень трудно найти, если солнце не показывается несколько дней.
Я кивнул и подобрал мокрый плащ.
— Почему бы нам не поискать Чейда-Тень? — предложил я, и она улыбнулась.
Я встал и она взяла меня под руку. Лавируя между столами, мы подошли к деревянной лестнице, ведущей наверх, в комнаты. Буря снаружи усилилась. Порывы ветра стучались в стены и ставни таверны. Через мгновение дверь распахнулась, впуская дождь и ветер. Пока со всех столов кричали, требуя закрыть дверь, в таверну ввалились двое мужчин, шатаясь и поддерживая друг друга. Один из них дошел до пустующего стола, положил на него руки и замер, тяжело дыша. Риддл повернулся к двери и захлопнул ее. В следующий момент в человеке у стола я узнал Чейда.
— А вот и он, — тихо сказал я своей спутнице.
— Кто? — спросила она меня, и я пережил мгновенное разочарование.
— Мой друг. Тот, которого я ждал.
Я произнес это небрежно, дернул рукой, освобождаясь от нее, и пошел навстречу Чейду и Риддлу. Я слегка повернул голову и краем глаза заметил, что она оглянулась, поднимаясь по лестнице. Человек, спускавшийся навстречу, едва заметно кивнул ей. Неужели девка?
Странно все это. Уже не в первый раз Чейд своими интригами ставил меня в неловкое положение.
— Ты в порядке? — тихо спросил я, подойдя ближе.
Он дышал, будто от долгого бега. Я предложил ему свою руку, и он оперся на нее: тревожный признак болезненного состояния. Риддл молча подхватил его с другой стороны. Мы обеспокоенно переглянулись.
— Ужасная буря. Дайте посидеть у очага, — попросил Чейд.
Его губы потемнели, и он шумно дышал через нос. Его «маскировка» ограничилась простым цветным одеянием из отменной ткани и несложного покроя. Серо-стальные волосы выдавали его возраст, но лицо и манера держать себя ему не изменили. Он пережил своего брата и трех племянников, и я подозревал, что переживет и меня, своего внучатого племянника. Но сегодняшнее путешествие далось ему тяжело, и он нуждался в отдыхе. Скилл может поддерживать состояние его тела, но он не способен снова сделать его молодым.
Я оглядел переполненный зал. Мое место у очага заняли сразу, как только я отошел.
— Вряд ли получится, — сказал я ему. — Но в двух комнатах наверху есть камины. Я спрошу, свободны ли они.
— Мы уже договорились. Риддл, пожалуйста, убедись, что мои распоряжения исполнены, — сказал Чейд.
Риддл кивнул и отошел. Мы переглянулись. Риддл знал меня гораздо дольше, чем Неттл. Задолго до того, как он встретил и начал ухаживать за моей дочерью, он стал моим собратом по оружию. В нашей маленькой войне с Бледной Женщиной на острове Аслевджал, я оставил его хуже, чем мертвым. Он простил меня за это. Я простил его за то, что он был шпионом Чейда. Мы понимали друг друга лучше, чем представлял себе мой учитель. Одним кивком мы восстановили старое братство. Риддл — типичный уроженец Бакка, темноволосый и черноглазый, сегодня оделся так, чтобы не выделяться в толпе посетителей таверны. Он ушел, непринужденно скользя сквозь толпу, и никто не бросал ему в спину сердитых взглядов. Я завидовал этому его таланту.
— Давай посидим, пока Риддл не вернется, — предложил я, и сел первым.
Стол был расположен неудобно, продуваемый сквозняком, он стоял далеко от кухни и очага. Зато это оказался самый уединенный уголок, какой только можно было найти в столь оживленном месте. Чейд неуклюже опустился на стул напротив. Его глаза блуждали по комнате; он посмотрел на верх лестницы и слегка кивнул. То ли искал кого-то, то ли просто огляделся по давней привычке старого убийцы, чтобы понять, откуда может прийти опасность. Я ждал, когда он заговорит о деле.
— Почему здесь так людно? — спросил он меня.
— Проезжает караван торговцев лошадьми и скотом, они разговаривали у огня. Три купца, шесть работников. Они хотели переночевать в городе, но погода вынудила их остановиться здесь. Слышал, они не очень довольны, что скоту придется провести ночь в открытых загонах, но выбора у них нет. Работники ночуют на чердаке сарая. Торговцы утверждают, что их товар дорогостоящий и очень боятся воров, но я услышал, как двое мальчишек из конюшни обсуждали их лошадей, называя их совершенно негодными клячами. Один купец говорит мало, но сбруя на его лошади выделана в чалсидианском стиле. И лошадь эта довольно хороша.
Он кивнул и, несмотря на усталость, изогнул губы в довольной улыбке.
— Я все-таки научил тебя, — сказал он с удовлетворением.
Его глаза встретились с моими, и любовь в них поразила меня. Он становится сентиментальным на старости лет?
— Точный и полный доклад — первое, чему ты научил меня, — согласился я.
Мы помолчали, думая обо всем, чему он научил меня. Я взбунтовался и избежал участи стать королевским убийцей. Чейд же никогда не хотел этого. Теперь он может жить не как паук в тайных коридорах замка Баккип, он может называться лордом Чейдом и открыто быть советником короля Дьютифула, но я не сомневался, что, если королю потребуется убить человека, Чейд снова ухватится за эту возможность.
Его дыхание успокоилось. Появился мальчишка с двумя тяжелыми кружками, полными горячего рома, подождал. Чейд улыбнулся мне. Я склонил голову и с показным нежеланием поискал в кошеле монеты, чтобы заплатить за выпивку. Когда парень отошел, я спросил Чейда:
— С Риддлом переход оказался тяжелее, чем ты ожидал?
— Ему далось это проще, чем мне, — сознался Чейд. — Мне даже пришлось взять у него силу, чтобы сделать это.
Он поднял дымящуюся кружку, выпил и вздохнул. Его взгляд снова блуждал по комнате. Я кивнул, а затем спросил:
— Как ты это сделал? Он не имеет Скилла.
— Нет, но Неттл научила его делиться силой при необходимости, и это создает своего рода окно… Нет, не то слово. Канал? Не знаю, как это назвать. Ну будто лошадь, которая всегда в недоузке, но его при необходимости можно обрезать. Он служит ей источником силы. И не только этим.
Приманка не сработала. Я отхлебнул рома. Гадость, но хотя бы теплая.
— Как он дает силу, если не владеет Скиллом?
Он кашлянул и хрипло заговорил:
— Так же, как Баррич давал силу твоему отцу. Все основано на глубокой личной связи и, как Риддл, он был очень сильным физически. Со Скиллом это было бы легче. И, проработав с ним, твой отец стал слишком доверять ему и не мог никому позволить сделать то же самое.
Я подумал над этим.
— Ты пробовал такое раньше? — спросил я с любопытством.
Он глубоко вздохнул и вздрогнул. Он все еще не согрелся, но его тело начало впитывать тепло таверны.
— Нет. Я подумал, что это хороший случай. В Баккипе была отличная погода. Я часто использую камни для путешествий. Не знаю, почему в этот раз все прошло так тяжело.
Я воздержался об упоминании о его возрасте.
— Ты читал об этом в свитке или в таблицах?
Он собирался предложить широкое и частое использование колонн? Я приготовился отговаривать его.
Он кивнул, но смотрел не на меня, а на Риддла, который пробирался назад, высоко держа кружку с ромом. За ним по пятам шел слуга с охапкой дров и свечами.
— Он подготовит комнату, — приветствовал нас Риддл и сел. Слуга отправился вверх по лестнице. — Дайте ему несколько минут, чтобы разжечь огонь, и мы поднимемся.
Он перевел взгляд на меня.
— Том, ты выглядишь получше, чем в последний раз, когда я тебя видел.
— Получше, — согласился я.
Я потянулся через стол, чтобы пожать его запястье. Когда моя рука коснулась его кожи, я почувствовал странное слабое покалывание. Он принадлежал Неттл. Это было необычное ощущение прикосновения, будто легкий запах ее духов на его одежде. Волк, сидящий во мне, встревожился. Интересно, почувствовал ли Чейд это так же, как я? В глубине моего сознания что-то щелкнуло, и я понял, почему переход через камни в этот раз оказался таким трудным. Неттл оседлала Риддла, и теперь слышит его ушами и видит его глазами. Эта догадка убедила мне, что именно ее присутствие усложнило их путешествие. Я не стал ею делиться. Я посмотрел в глаза Ридлла, желая знать, могу ли увидеть в них Неттл. Но нет, ничего, кроме широкой улыбки.
Все это заняло лишь мгновение.
— Вот. Напряженное путешествие, буря и все это… — сказал я.
Я отпустил Риддла и повернулся к Чейду.
— И что же вынудило тебя забраться так далеко в столь сырую ночь?
— Давай подождем комнаты с камином, — ответил он и снова взялся за кружку.
Риддл встретился со мной взглядом и поднял бровь. Он что-то хотел сообщить мне, но я ничего не понял.
Мы сидели в относительной тишине, согреваясь ромом и ожидая. Когда мальчик подошел к столу и дал нам знать, что огонь разгорелся, Риддл бросил ему монетку и мы отправились наверх. Комната оказалась в конце коридора, ее разделял дымоход очага с нижнего этажа. Я был удивлен, что торговцы скотом не заняли ее, но, возможно, их кошельки были потоньше, чем у Чейда. Риддл открыл дверь и в его руке мгновенно появился нож. На одной из кроватей в комнате сидела та самая девушка, что ранее совсем запутала меня. Я взял пример с Чейда, который, казалось, совершенно не удивился. Девушку, видимо, тоже совсем не встревожило наше внезапное появление. Слегка опустив голову, она осторожно разглядывала нас нефрито-зелеными глазами.
Какое-то воспоминание крутилось в голове, но я никак не мог поймать его. Я смотрел на девушку. Ее губы скривились в кошачьей улыбке.
Чейд постоял, потом прошел внутрь и сел за стол. Комната была удобная, рассчитанная на нескольких путешественников. В ней был стол, четыре стула, четыре узких кровати, окна закрывали тяжелые шторы. В углу стоял дорожный сундук, его кожаные ремни были слегка потерты. Чейд не уделил девушке никакого внимания. Вместо этого он заговорил с Риддлом.
— Узнай, можно ли найти горячей еды на всех. И, наверное, надо еще выпить. Том?
Я медленно покачал головой. Я уже выпил достаточно и внезапно захотел, чтобы в голове моей прояснилось.
— Поесть было бы неплохо. Недавно они жарили хороший кусок говядины. Возьми его и немного хлеба.
Риддл задержал на мне взгляд. Он знал, что его просто выгоняют, но, как и я, не мог понять, почему. Кроме того, как и мне, ему все это не нравилось. Чейд ни слова не сказал о незнакомке.
Я посмотрел прямо на нее.
— Кажется, между нами произошло какое-то недоразумение. Теперь, наверное, тебе следует уйти.
Она посмотрела на Чейда.
— Нет, она должна остаться здесь. Риддл, пожалуйста, — сказал он, не глядя ни на кого. — Еда. И горячее питье.
Он посмотрел на девушку.
— Ты? — она слегка кивнула. — Для всех нас, — подтвердил он.
Взгляд Риддла встретился с моим, и я понял, чего он просит. Я сказал это вслух.
— Я берегу его спину, Риддл. Можешь идти.
Чейд начал что-то говорить, потом замолчал и кивнул. Риддл бросил на меня еще один мрачный взгляд. Я прошелся по комнате и без всякого притворства заглянул под кровати в поисках чужаков, убедился, что единственное окно плотно закрыто и осмотрел перевязанный ремнями сундук.
— На самом деле этого не требуется, — сказал Чейд вполголоса.
— Этому ты меня не учил, — ответил я и закончил свой обход.
Я вернулся к столу. Девушка, до сих пор сидящая в ногах кровати, заговорила.
— Если вы забыли, чему он научил вас, посмотрите на меня. Сейчас ползать под кроватями — слишком мелко и слишком поздно, — она склонила голову. — Я понимаю, почему он нуждается во мне.
— Пожалуйста, присоединяйся к нам, — тихо сказал Чейд.
Он откашлялся и перевел взгляд на меня.
— Мне не хотелось бы опоздать. Все на месте, и нам нужно кое-что обсудить.
Кажется, он готов был извиниться, что не предупредил меня об этом. Чем бы «это» ни было, он не хотел обсуждать его с помощью Скилла. Но если бы это узнал Риддл, узнала бы и Неттл. И, возможно, это не дошло бы до короля Дьютифула. Я отбросил эти мысли. Сосредоточился на здесь и сейчас.
Девушка поднялась, принимая его приглашение. Она двигалась, как кошка, виляя бедрами. Если бы она носила колокольчики на них, то звенела бы при каждом шаге. Я попытался поймать взгляд Чейда. Он спрятал глаза. Так что я изучал ее, пока она пересекала комнату. Не опасная, но и не безобидное существо, как самые опасные люди, которых я знал. Обычная, но сдержанная. Нет, не сдержанная. Готовая лопнуть от гордости. Она шла, как кошка с бьющейся птицей в пасти. Вот-вот выпустит ее и с удовольствием бросится снова.
Я вдруг понял, что казалось мне знакомым. В ее роду точно были Видящие. Я привык узнавать эти знаки у мужчин моей линии. Неттл была больше похожа на мать, чем на меня. Но в этой девушке, несмотря на всю ее женственность, было много от Верити и — о, ужас! — от меня. Быстро, как только возможно, я обдумал все, что знаю. Родилась Видящая. Моложе Дьютифула, но слишком взрослая, чтобы тот был отцом. И не моя. Так чья же? Внезапно комната поплыла вокруг меня. Откуда появилась эта ветвь на семейном дереве?
Я ждал, когда кто-нибудь заговорит. Она двигалась очень медленно. Если я позволил бы себе такое в ее возрасте, Чейд расценил бы это как дерзость и сообщил бы мне об этом легким подзатыльником. Но ее он терпел и что-то обдумывал.
Как только она села, он сказал:
— Доклад.
Она взглянула на меня и сосредоточилась на Чейде.
— Он неосторожен, — бесцеремонно заявила она. — Его «маскировка» вызывает жалость. Я дважды толкнула его, прежде чем он меня заметил. Взять его до смешного просто. Он только сидел и выглядывал вас, — она опустила глаза, чтобы посмотреть на меня и бросить вызов. — Я трижды могла бы убить его, отравить или обчистить карманы.
Это задело.
— Весьма сомневаюсь. Это самое жалкая отговорка в виде доклада, которую я когда-либо слышал.
Она подняла брови.
— Я передала всю необходимую информацию.
Она склонила голову к моему старому наставнику и заявила:
— Если бы лорд Чейд нуждался в подробностях, он попросил бы меня.
Сказав это, она встала и прошла на мою сторону стола. Я повернул голову, следя за ней. Она очень уверенно потребовала у Чейда:
— Скажите ему, что он должен позволить мне его коснуться.
Чейд встретился с моим взглядом.
— Это безопасно. Она — одна из наших.
— И даже более чем, полагаю, — парировал я.
Я услышал ее легкий вздох, но не мог решить, достиг ли я цели, или она пришла в восторг от моих слов. Я сидел неподвижно, но где-то волк поднял шерсть на загривке и низко зарычал.
Я почувствовал ее легкие прикосновения к моему воротнику и плечу рубашки. Она наклонилась, чтобы коснуться моего бедра, а затем ее рука скользнула по ребрам. Когда она убрала пальцы, рубашка слегка задралась. Она положила на стол шпильки. Их было шесть, а не четыре, каждая размером в полпальца. Головкам их была придана форма маленьких зеленых паучков.
— Если я чуть-чуть уколю любой из них, она проткнет кожу, — она наклонилась ближе к моему плечу и говорила мне в ухо. — Любая из них может отравить или усыпить. Вы бы завалились перед очагом, будто в пьяном обмороке, но уже никто не разбудил бы вас.
— Я предупреждал, — строго сказал Чейд. — Эти пауки — тщеславие, которого ни один убийца не может себе позволить. НИКОГДА не оставляй следов, которые могут вывести на тебя. Я разочарован.
Ее голос напрягся после такого упрека.
— Я взяла их сегодня, чтобы показать, на что способна. Я никогда бы не использовала их в важной или секретной работе. Сегодня я просто доказала свои слова. Он неосторожен, — ее презрение жгло меня. Она встала сзади, чуть левее, добавив: — И небрежен. Любой может убить его. Или его ребенка.
Я не знал, что готов сделать это. Мой стул перевернулся, когда я начал двигаться. Не так быстро, как когда-то, но все еще быстрее, чем она. Девушка рухнула на спину. Моя левая рука прижала запястье ее правой, в которую скользнул нож из рукава. Правой рукой я обхватил ее шею, крепко прижав большой палец к ямочке у горла. Зубы девушки обнажились, глаза выкатились, когда я понял, что Чейд стоит над нами.
— Прекратить! Вы, оба! Я не для этого вас позвал. Если бы я хотел убить кого-то, я бы нашел способ получше, чем натравить вас друг на друга.
Я убрал палец от ее горла и одновременно выдавил нож из ее руки. Прыжком поднялся на ноги, уходя от нее в сторону. Еще шаг назад — и мою спину прикрыла стена. Надеюсь, никто из них не понял, чего мне это стоило. Я медленно размеренно вдохнул, несмотря на колотящееся сердце, отчаянно требующее больше воздуха, и ткнул пальцем в девушку.
— Никогда не угрожай моему ребенку.
— Я не угрожала! — гнев душил ее, пока она поднималась, опираясь на стул.
Я пропустил ее слова мимо ушей и перекинул всю злость на своего старого учителя.
— Зачем ты послал ко мне убийцу? — потребовал я объяснения.
— Я не посылал к тебе убийцу, — возразил он с огромным недовольством.
Он обошел вокруг стола и вернулся в кресло.
— Я не просил убивать тебя, только проверить твою уязвимость.
— Это было небольшое испытание, — вставила девушка. Она еще хрипела, но мстительно договорила: — Которое вы провалили.
Она с трудом подтянула ноги и села. Хотел бы я не согласиться с ней, но не мог. Я говорил только для Чейда:
— Как и тот, что ты присылал ранее. Когда Би было несколько дней от роду.
Чейд не дрогнул.
— В некотором роде. Кроме того, он был просто мальчик. И, как я и подозревал, не подошел для обучения. Нам необходимо было это выяснить. Я занял его другим делом, как ты и предлагал. Моя вина. Он действительно был не готов.
— А я готова, — убежденно сказала девушка.
— Хватит злорадства, — сказал ей Чейд. — Следи за языком. Ты дразнишь мужчину, который только что мог убить тебя. Ни к чему это. Ты настроишь его против себя, и вы уже не сможете работать вместе.
Я не двигался.
— Я больше не «работаю», — холодно напомнил я старику. — И сейчас мне нет необходимости жить так, будто каждый незнакомец хочет убить меня. Если, конечно, ты не сделал чего-то, чтобы эта угроза опять возникла.
Он сложил руки на груди и откинулся в кресле.
— Фитц, перестань быть ослом и вернись к столу. Угроза не исчезла. Ты лучше всех должен знать это. Ты отстраняешься от нее, и пока это работает. Большинство твоих недругов или забыли про тебя, или не имели причин пожелать тебе смерти. До какого-то момента. Но когда у тебя появился ребенок, все изменилось. Я думал, что ты это осознаешь и принимаешь меры предосторожности. В первый раз, когда я проверил твои границы, ты оказался наготове. Но когда Неттл рассказала мне, как ты погрузился в горе, и что ребенок может нуждаться в особой защите всю остальную жизнь, я решил предложить тебе помощь. Если она тебе нужна. Особенно когда она упомянула, что ты можешь прислать ребенка в Баккип. Или вернешься туда сам.
— Не имею никакого желания возвращаться в Баккип. И мне не нужна ничья помощь, чтобы защитить себя или Би! — Разозлило, что он назвал меня Фитцем перед ней. Ошибка или расчет? — Все угрозы, с которыми я сталкивался в последнее время, исходят от людей, которым, казалось, я могу доверять.
Чейд взглянул на меня. Он просил о чем-то. Я не был уверен, что понял его. Слова противоречили выражению его лица.
— Я ожидал, что ты это скажешь. Вот почему я поручил Шан определить, так ли это на самом деле. И очевидно, ты в порядке.
Риддл стуком предупредил нас, прежде чем плечом открыть дверь и войти с подносом, полным тарелок и кружек. Его черные глаза быстро оглядели комнату, оценив мою расположение, перевернутый стул и угрюмое лицо девушки. Я видел, как он поднял брови, но промолчал. Поставив тяжелый поднос на стол, он заметил:
— Принес всего побольше. Полагаю, она — наш гость?
Он наклонился, поднял стул и учтивым жестом предложил его девушке.
— Давайте сначала поедим, а потом продолжим разговор, — объявил Чейд.
Я неохотно подошел к столу. Моя гордость была уязвлена. Мне не нравилось, что Чейд выдал так много информации обо мне, тогда как я сам ничего не знал об этой девушке. Только догадки. Он назвал меня по имени перед ней! А все, что знал я — она связана с ним. Сколько ей лет, кто ее мать, и как долго Чейд обучал ее? Она законнорожденная, за ней сохранились все привилегии? И почему он вдруг возжелал послать ее ко мне?
Очевидно, что он хочет поселить ее в моем доме, якобы как телохранителя Би. Идея, достойная одобрения, тем более если мой ребенок действительно нуждается в охране. У Пейшенс всегда была Лейси, и никого не смущало, что жену принца Чивэла везде сопровождает служанка. Никто не удивлялся тому, что Лейси везде таскала с собой рукоделие, длинные иглы для вязания кружев. Лейси присматривала за Пейшенс и охраняла ее, даже когда убийцам удалось расправиться с Верити. В старости роли поменялись, и Пейшенс с любовью ухаживала за своей одряхлевшей «служанкой» до конца ее дней.
Но я сомневался, что характер этой девушки подойдет для такой роли. Она как раз в том возрасте, чтобы стать сиделкой или няней маленького ребенка, но она не выказывала никакого желания быть ею. Ее скрытные способности впечатляли, но для драки она была слишком слаба. Ее черты Видящий привлекли бы много лишнего внимания в Баккипе, так что, как шпион, она будет бесполезна.
Еще больше я сомневался, что мы сможем ужиться с ней настолько, что я доверю ей мою дочь. И мне не понравился вопрос Риддла и его осторожность. Очевидно, о плане Чейда он знал не больше меня. Он не был знаком с Шан, и я не мог сказать, понимал ли он ее связь с королевской семьей или нет.
Я уселся напротив нее. Риддл обслужил девушку в первую очередь, поставив перед ней полную тарелку. За столько короткое время он многое успел. Толстые куски восхитительно пахнущего мяса, срезанные с вертела, с искусно подрумяненным жиром, зажаренный в хрустящей корочке белый картофель и темно-коричневый соус. Каравай хлеба и теплый горшок светлого масла. Простые блюда, но в таком количестве, что Шан громко сглотнула, когда он поставил перед ней тарелку. Ее здоровый аппетит не желал никого ждать. Она схватила тарелку и вилку, и начала есть. Риддл поднял брови, удивляясь таким ребяческим манерам, но ничего не сказал, а поставил тарелки возле Чейда, рядом со мной и себе. Выставил на стол чайник и четыре чашки.
Потом вернулся к двери, закрыл ее и сел с нами за стол. Риддл ел с аппетитом. Чейд ковырялся в еде, как старик. Ну а я, понимая, насколько все это вкусно, никак не мог сосредоточиться и насладиться ужином. Я пил горячий чай и рассматривал всех. Чейд было спокоен. Пока он ел, его взгляд скользил между мной и девушкой. После еды он стал выглядеть гораздо лучше. Шан ела с заметным сосредоточенным наслаждением. Не заботясь об остальных, она схватила чайник и наполнила свою чашку. Не колеблясь, выбрала последний картофель из блюда а, закончив, откинулась на спинку стула и шумно удовлетворенно вздохнула. Когда Риддл начал собирать и складывать пустые тарелки на поднос, я обратился к старому убийце.
— Ты учил меня докладывать, передавать все, что я узнал. После того, как я выкладывал факты, мы с тобой начинать строить догадки. Теперь ты вываливаешь все это на меня без предупреждения и объяснений, и ждешь, что я смиренно приму, не задавая вопросов. Что с тобой, старина? Чего ты хочешь? И не думай даже, что эта девушка в результате станет защитницей моей дочери.
— Очень хорошо.
Он откинулся в кресле и посмотрел на меня, на Шан, а затем — на Риддла. Тот не отвел глаз.
— Теперь я должен уйти? — спросил он с холодком в голосе.
Чейд мгновенно обдумал и незамедлительно ответил:
— Маленький вопросик. Я понимаю, что ты все равно задашь его.
Риддл взглянул на меня и отважился озвучить свое предположение.
— Вы хотели бы отправить эту девочку с Томом, чтобы он сберег ее для вас.
Уголок рта Чейда дернулся.
— Довольно точный вывод.
Я посмотрел на Шан. Она была потрясена. Очевидно, прихорашиваясь и отправляясь на свое первое настоящее задание, она и не думала, что на самом деле ее изгонят из Баккипа просто потому, что она выросла настолько, что черты династии Видящих в ней уже невозможно скрыть. Нет, не из Баккипа. Если бы она жила в замке, Риддл бы ее знал. Тогда откуда? Я смотрел, как она выпрямилась в кресле. Маленькие искры гнева запрыгали в ее глазах. Она открыла рот, чтобы заговорить, но я был быстрее.
— Прежде чем я возьму ее, я хочу знать, кто она такая, — прямо сказал я.
— Ты видишь ее родословную. Я знаю.
— Как это могло случиться? — спросил я, сбитый с толку.
— Обычным способом, — пробормотал Чейд.
Он выглядел смущенным. Это послужило сигналом для девушки. Она покачала головой, ее каштановые кудри запрыгали. Холодно, почти обвиняюще, она заговорила.
— Моей матери было девятнадцать, когда она с родителями приехала в замок Баккип на Осенний праздник. По возвращении домой она обнаружила, что беременна. Это была я. Через два года после моего рождения родители смогли найти ей мужа. Меня оставили на воспитание у бабушки и дедушки. Что они и делали, пока, два года назад, не умер дед, а вскоре после него — и бабушка. Впервые в жизни я стала жить с матерью. Но ее муж проявлял ко мне совсем не отцовские чувства. И вместо того, чтобы сердиться на него, что он так блудит глазами и распускает руки, мать сердилась и ревновала ко мне. И выставила меня, вручив запечатанное письмо к старой королеве Баккипа.
— И она передала вас лорду Чейду? — это было не похоже на Кетриккен.
— Нет.
Она бросила взгляд на Чейда. Тот сцепил руки. Его твердо сжатые губы говорили, что ему не нравится ее отчет, но он понимает, что любая попытка прервать ее будет бесполезной.
Шан оперлась локтем на стол, изображая непринужденность, которой она не чувствовала. Я видел, как напряжены мышцы ее горла, как ее рука сжимает край стола.
— Я вместе с запиской была перехвачены почти сразу после того, как покинула дом матери. Нас доставили к лорду Чейду. Он взял на себя все заботы обо мне, и поселил в якобы безопасном месте. И он с тех пор мой покровитель.
В словах звучала обида, но на что? Я принял к сведению ее ударение на «якобы». Стало ли понятнее, почему она здесь? Тем не менее я не стал ближе к разгадке ее происхождения. Кровь Видящих передалась ей по линии матери? Или отца? Сколько поколений назад случилась связь?
Риддл слегка поерзал на стуле. Он не был в числе тех, кто перехватил девушку. Что же он знал? Но я чувствовал, что он собирает и обдумывает факты так же, как и я. Значит, это его первая встреча с Шан? Где лорд Чейд держал ее? Горький изгиб рта Чейда показывал, что ему не особенно приятен такой детальный рассказ Шан.
— Сколько вам лет? — требовательно спросил я.
— Какая разница? — вскинулась она.
— Ей девятнадцать сейчас, — тихо сказал Чейд и нахмурился, заметив, как мы с Риддлом переглянулись. — И, как вы уже догадались, ее сходство с предками означает, что держать ее в замке — плохая идея. Пока! — поспешно добавил он, видя, как потемнело ее лицо.
Осторожность проснулась во мне. Она казалась слишком бесцеремонной, слишком высокомерной для своих лет. Я задался вопросом, чья же она, о что она сама думает по этому поводу. Она держала себя так важно, что я не мог понять.
Я попробовал. Шан,  резко послал я ей мысль через Скилл. Она даже не дернулась. По крайне мере, это ответ на один из моих вопросов. Даже неподготовленная, она должна была что-то почувствовать. Значит, Скилла у нее нет. Интересно, разочарован Чейд или обрадован этим? Он смотрел на меня, хорошо понимая, что я сделал. Я обратился к нему.
У меня десятки вопросов. Кто ее мать, и за кем она сейчас замужем? Знает ли Шан, кто ее отец? Она не называет ни его, ни мать. Почему ты скрывал ее ото всех? Для себя? Добавила ли Кетриккен ее имя в генеалогию непризнанных Видящих? 
Не сейчас! 
Он даже не взглянул на меня. На Риддла он тоже не смотрел. Скрывается от Неттл? Во мне кипели вопросы, и я не знал, будет ли у меня когда-нибудь возможность задать их ему лично. Какие-то из них я бы не стал задавать при девушке, а некоторые не стоило озвучивать перед Риддлом. Но один я мог задать.
— И ты тренировал ее?
Он посмотрел на нее, а затем встретился с моими глазами.
— Кое в чем. Не сам, но у нее был подходящий учитель. Не так, как обучался ты, но так, как я считал нужным, — он откашлялся. — В основном, она должна уметь защищать себя. Хотя я думал о том, что она может стать мне заменой. — Он кашлянул и добавил: — Ты многому мог бы научить ее, если б захотел.
Я вздохнул. Я подозревал, что он сказал все, что мог сказать в такой компании.
— Что ж. Ты так и не рассказал все, что мне необходимо знать. И вот что: мне нужно подготовить дом. Я не могу просто уехать в такую бурную ночь в гостиницу, выпить кружечку эля и вернуться с девушкой, сидящей на лошади позади меня.
— Вот поэтому я привел Риддла. Я послал сюда Шан несколько дней назад, и теперь, когда Риддл здесь, он будет выступать в качестве покровителя, пока не доставит ее к твоей двери.
Риддл скривился. Для него это тоже оказалось неожиданностью.
Я пытался осмыслить стремительный поток замысла Чейда.
— Значит, через несколько дней она прибудет в Ивовый лес. Где я встречу ее как свою дальнюю родственницу, приехавшую помочь ухаживать за маленьким ребенком после моей утраты.
— В точку.
Чейд улыбнулся.
Я не был удивлен. Слишком рано. Я еще не мог найти в себе силы, чтобы помогать кому-то, кроме себя самого. Я должен сказать ему «нет». Я просто не мог этого сделать. Потеряв Молли, я нашел своего ребенка и неловко нащупывал путь к ней. Внезапно я почувствовал укол беспокойства. Би в безопасности? Она испугана? Я оставил ее одну этой ночью и пришел сюда, на эту встречу, считая, что это будет небольшое совещание о политике, где он хотел бы услышать мое мнение. Теперь он просил меня взять в дом молодую женщину, о которой я ничего не знаю, защищать ее и учить ее защищаться. На первый взгляд она мне не понравилась, и вряд ли ей придется по вкусу моя компания. Я страшно сожалел, что нам не удалось поговорить с Чейдом наедине. Я бы объяснил все причины, почему я вынужден ему отказать. Теперь он заманил меня в ловушку, за стол с Шан, Риддлом и, возможно, Неттл. Как я мог сказать «нет» в такой обстановке?
Я вздохнул.
— Я просто не уверен, что это лучшее решение, Чейд. Би совсем маленькая, и я все еще в трауре, — я повернулся к Шан. — Вы когда-нибудь приглядывали за маленькими детьми?
Она смотрела на меня. Ее рот два раза открылся и закрылся. Она уперлась взглядом в Чейда. Я видел, как на ее лице проступил знак тревоги и обиды, когда она требовательно спросила:
— Насколько маленькая? Сколько ей? Когда я жила с матерью, меня приставили ухаживать за ее испорченными племянницами, несмотря на то, что у них была няня и учитель. Я ими не занималась. Если вы думаете, что можете изгнать меня с королевского двора и спрятать в какой-то провинциальной усадьбе под видом гувернантки, чтобы я охраняла его ребенка, то… нет, вы не можете. И мне не нравится, что этот Том будет следить за мной. Я доказала, и себе, и вам, что, каким бы он ни был раньше, сейчас он неосторожен и слаб. Он себя-то не защищает, как он может защитить меня?
— Никто не сказал: «гувернантка». Мы просто обсуждали, что можно сказать людям, пока Фитц продолжит твое обучение. А защита его дочери будет для тебя отличной практикой как телохранителя.
Я вздрогнул. Второй раз в ее присутствии он назвал меня Фитцем. Она, похоже, недостаточно взрослая, чтобы быть посвященной в эту тайну. И все же, то, что она не понимала важности переданной ей тайны, было даже слегка оскорбительным. Я почувствовал внезапный укол самолюбия. Девятнадцать. Быть может, она даже не слышала о Фитце Чивэле Видящем?
Она скрестила руки на груди и задрала голову, бросая вызов Чейду.
— Что, если я скажу «нет»? Я не для этого ехала сюда. Я думала, вы нашли для меня работу, что-то важное. Я устала прятаться в темноте, как крыса. Я не сделала ничего плохого. Вы сказали, что с вами мне будет лучше. Я думала, что буду жить в Баккипе, при дворе!
Чейд сцепил пальцы и осторожно заговорил.
— Конечно, ты можешь сказать «нет». У тебя есть выбор, Шан, — он вздохнул и вдруг поднял глаза, чтобы встретить ее взгляд. — У меня-то выбора не было, так что я понимаю, что такие вещи имеют значение. И я сделаю все, что смогу, для тебя. Хотелось бы, чтобы у тебя было больше возможностей, но я так же ограничен судьбой, как и ты.
Я наблюдал за ее лицом, когда она медленно осознавала, что ее выбор не такой уж большой. Это жизнь бастарда Видящих. И мне, и ему хорошо известно, какие ограничения накладываются на непризнанные ветви этой родословной. Можно представлять опасность для семьи, и тогда тебя устранят, или же стать полезным семье в определенной роли. Нельзя только стать членом семьи. Чейд был лоялен к своей семье. Он будет охранять и направлять ее, он будет защищать престол. И я понял, что согласен с ним. Он прав. Но Шан, должно быть, чувствовала себя пойманной в сеть, которая все туже затягивалась вокруг нее.
Он, угадав ее мысли, заговорил.
— Я хорошо понимаю твою злость на меня. Я сделал все, что мог, чтобы оправдать ее. Ты по-прежнему имеешь право злиться на всех, кто довел твою жизнь до этого момента. Быть может, позже ты поймешь, что я делал все зависящее от меня. Ты можешь, если решишься, жить в Ивовом лесу, по крайне мере, какое-то время. Это прекрасное место в тихой долине. Не Баккип, но и не зловонное болото. Ты сможешь там развлекаться и общаться с благородными. К тебе будут хорошо относиться и дадут все необходимое.
Он бросил на меня взгляд и увидел мои сомнения. Мольба в его лице усилилась, и я отвернулся. В глаза Шан запрыгали искры. Он неустанно продолжал.
— На самом деле, изначально, ты должна  поехать в Ивовый лес. Но если тебе там не понравится, я придумаю что-нибудь другое. Ты сможешь выбрать любое место за пределами Бакка, и я организую твое проживание там. Ты получишь пособие, достаточное для приличной жизни и содержания пары слуг. Оно будет выплачиваться до тех пор, пока ты живешь тихо. Это будет безопасно для тебя.
Она подняла голову.
— А если я не соглашусь? Если я прямо сейчас встану и выйду из этой двери?
Чейд расстроенно вздохнул и покачал головой.
— Ты бы вышла за рамки приличия. Я сделал, что мог, чтобы защитить тебя, но этого бы не хватило. У тебя нет денег. Твоя семья посчитает тебя отступницей и неблагонадежной. Ты бы сама это поняла, — он говорил то, что я ожидал. — Ты ведь обоюдоострый клинок без ручки, дорогая. И держать тебя опасно, и отпустить. Кто-нибудь может найти тебя, и убить или использовать против династии Видящих.
— Как? Как можно использовать меня против короля? Какую опасность я могу представлять для него?
Я заговорил раньше Чейда.
— Вас могут взять в заложники и угрожать лорду Чейду. Пришлют ему ваше ухо или губу в знак серьезности намерений.
Она подняла руку к лицу, закрывая рот, и заговорила через растопыренные пальцы, как испуганный ребенок.
— Разве я не могу вернуться? Вы могли бы потребовать больше для моей защиты. Я бы осталась в…
— Нет.
Он резко оборвал ее, не дав сказать, где же он ее прятал. Интересная загадка. Где-то довольно близко, чтобы часто посещать замок Баккип, но достаточно далеко, раз Риддл никогда не видел ее. Его слова вывели меня из задумчивости.
— Подумай сама, Шан.
Широко раскрыв глаза, она покачала головой. Мое сердце сжалось. Я понял.
— Кто-то уже угрожал лорду Чейду. Вот откуда вся эта внезапность.
Она с ненавистью посмотрела на меня и перевела взгляд на наставника. Чейд не спускал с меня глаз.
— Мне очень жаль. Но ты сам видишь, в какой ситуации я оказался. Фитц, не семья отца хотела ее убить. У нее есть собственные враги. Мне нужно спрятать ее в надежном месте. И единственное такое место — у тебя.
Он с умоляющей искренностью смотрел на меня. Такой взгляд когда-то мы несколько часов тренировали у зеркала. Мне было не смешно. Мы не раскрывали наши трюки перед другими. Я встретил его взгляд.
— Ты не сказал мне ни кто она, ни кто ее враги. Как я могу защищать ее, не зная, откуда придет опасность? Что это за враги?
Маска слетела с его лица. Теперь в глазах его плескалось настоящее отчаяние.
— Пожалуйста, поверь мне и сделай это для меня. Я не готов пока обсуждать тех, кто против нее. Ты должен знать, что я бы сразу сказал тебе. Эта услуга будет рискованной. Мой мальчик, мне больше некого просить. Возьмешь ли ты ее и сбережешь? Для меня?
И тут-то все случилось. Все мысли об отказе испарились. Это была не просто услуга, в которой он нуждался. Это было подтверждением того, кем мы были друг для друга. Ему больше некого было просить. Ни один человек не поймет опасность, как я, и никто не знает, как защитить и уберечь ее. Никто не способен стать ножнами этому обоюдоострому клинку. В этом я не мог ему отказать. Он знал это, и ему не хотелось просить меня. Я вздохнул, как Чейд, и взял ситуацию в свои руки.
— Возьму. И я сделаю все возможное для нее.
Чейд замер. Потом слабо, с облегчением кивнул. Теперь я видел, как сильно он боялся, что я откажусь. Мне стало стыдно.
Шан начала было говорить, но я поднял руку, останавливая ее.
— К сожалению, сейчас я должен уйти. Мне нужно подготовить для вас место в Ивовом лесу, — объявил я.
Она удивилась. Хорошо. Не давать ей успокоиться, пока все не решится. Я говорил спокойно, продолжая замысел Чейда.
— У вас будет достаточно денег, чтобы задержаться в этой гостинице на три дня. Риддл остается с вами, как охранник. Не бойтесь его. Он благородный человек. Кажется, вы не успели захватить вещи из своего старого дома. Если вам что-то понадобится, просто скажите ему. Через три дня он сопроводит вас в Ивовый лес, где я встречу вас как свою кузину, приехавшую помочь мне управляться с усадьбой, — я глубоко вздохнул. Это было разумно, лучший способ объяснить ее появление в доме. Следующие слова дались мне гораздо тяжелее. — После недавней смерти моей жены… — я откашлялся. — У нас осталась девочка. И большое поместье леди Неттл, которым мы управляем, — я поднял глаза, чтобы встретить ее взгляд. — Мы будем рады приветствовать вас там. И вы можете оставаться столько, сколько захочется. Вы должны знать, что живу я не по-дворянски роскошно, но как арендатор, доверенный смотритель большого поместья. Не уверен, что вы привыкли к такому, быть может, мы покажемся в чем-то деревенщиной. Как у моей кузины, у вас будет работа, но, уверяю, вы станете не прислугой, а членом семьи, пришедшим на помощь в тяжелые времена.
— Работа? — она выплюнула это слово. — Но… Я из благородной семьи! Со стороны матери я…
— Помолчи, — решительно прервал ее Чейд. — Это имя опасно для тебя. Ты должна оставить его в прошлом. Я дам тебе новое имя. Свое собственное. Теперь ты Фаллстар. Я даю тебе свое имя, то, которое моя мать дала мне. Шан Фаллстар.
Она потрясенно смотрела на него. Потом, к моему ужасу, ее глаза наполнились слезами. Приоткрыв рот, она смотрела на лорда Чейда, и капли начали медленно скользить по ее щекам. Чейд побледнел, старые оспины проявились на его лице. Многие думали, что это знак того, что он пережил какую-то чуму. Я знал, что на самом деле это следы эксперимента со смесью, которая оказалась гораздо более взрывоопасной, чем он думал. Как и у него, у меня тоже были подобные шрамы, ведь мы взрывали ее вместе. Так же, как сейчас в наших руках была жизнь этой девушки.
Я подумал о влиянии на другую жизнь. Мой ребенок, который только начал узнавать меня. Би по-прежнему привыкала к жизни без мамы. Я задумался, как она отреагирует на появление нового члена семьи, и сразу понял ответ. Она обрадуется не больше, чем я. Будет огромной удачей, если это продлится недолго, и Чейд найдет лучшее решение для всех нас. Спокойно. Я посмотрел на Шан.
— У вас есть хоть какой-нибудь  опыт работы с детьми?
Она быстро смахнула слезы и покачала головой.
— Я росла с бабушкой и дедушкой. Моя мать была их единственным выжившим ребенком, и в семье не было маленьких. Только я. У слуг были дети, но у меня не было ничего общего с ними. А племянницы моей матери, дети брата ее мужа, были просто маленькие зверята, — она вздохнула и воскликнула: — Я же сказала, что не могу быть гувернанткой. Я не буду этого делать!
— Нет, я спросил, насколько вы привыкли к детям. Значит, навыков нет. Меня это не волнует. Подозреваю, вы считали, что можете охранять мою дочь. Не думаю, что в этом будет необходимость. Я найду для вас другие задачи, которые имеют отношение к работе слуг.
Это я должен продумать. Постоянно держать ее занятой. Учитывая, что Би необычный ребенок, хорошо, что у Шан нет опыта общения с детьми. Би может показаться ей не такой уж странной. Но горячность реакции при мысли, что ей придется заботиться о ребенке, стала звоночком для меня. Придется держать Би подальше от нее, пока я не узнаю ее лучше. Я встал. Чейд встревожился.
— Я хотел еще поговорить с тобой! Разве ты не можешь остаться на ночь? Буря на улице стала сильнее. Риддл, не мог бы ты посмотреть, нет ли здесь еще одной свободной комнаты?
Я покачал головой. Я знал, что он жаждал долгого личного разговора со мной, случая объяснить каждую часть своей задумки, изучить все возможные решения. Но кое-кто нуждался во мне больше.
— Я не могу. Би не привыкла оставаться одна.
Спит ли она? Или лежит без сна и гадает, когда же вернется отец? К своему стыду я совершенно забыл о ней за этим странным делом, затянувшим меня, а теперь тревожусь и тороплюсь. Мне нужно вернуться домой. Я посмотрел на Чейда.
— Конечно ее няня…
Я покачал головой, раздражаясь на задержку.
— У нее нет няни. Мы с Молли сами растили ее, а теперь, когда ее мать умерла, она уже не нуждается ни в ком другом. Теперь у нее есть только я. Чейд, я должен идти.
Он посмотрел на меня. Затем с раздраженным вздохом он махнул рукой.
— Ну что ж, иди. Но нам все равно нужно поговорить. Лично.
— Поговорим. В другой раз. И, кроме того, я спрошу у тебя про учителя, которого ты рекомендовал.
Он кивнул. Он найдет способ. Сегодня он должен остаться в этой комнате и убедить свою сердитую подопечную сделать так, как он предложил. Но это было его задача, а не моя. У меня было достаточно своих забот.
Риддл вышел со мной в коридор.
— Не повезло тебе, — сказал он. — Переход дался ему тяжело, а потом и буря задержала нас. Он надеялся провести с тобой немного времени, прежде чем взяться за «проблему». Я удивился, когда этой проблемой оказалась девушка. Шан. Грозное имечко, а? Уверен, не бабушка с дедушкой назвали ее так. Надеюсь, что она не захочет сохранить его.
Я устало посмотрел на него и медленно заговорил.
— Что ж. По крайней мере, приятно сознавать, что талант Видящих к лицедейству передается по наследству.
Он криво усмехнулся.
— Я бы сказал, что вы с Неттл отхватили достаточную долю его.
Когда я не ответил на его улыбку, он мягко спросил:
— Как ты вообще, Том?
Я пожал плечами и покачал головой.
— Как видишь. Я справляюсь. Приспособляюсь.
Он кивнул и мгновение молчал. Потом сказал:
— Неттл беспокоится за сестру. Я сказал ей, что ты гораздо способнее, чем она представляет себе, но она до сих пор приискивает комнату и опекуна для малютки Би.
— Нам с Би на самом деле очень хорошо вместе. Думаю, мы отлично подходим друг другу.
Трудно было оставаться вежливым. Мне нравился Риддл, но на самом деле, Би — не его забота. Она — моя, и я тревожился все больше, уверенный, что мне необходимо как можно скорее попасть домой. Внезапно я устал от всех них, охваченный стремлением просто уйти.
Его губы сжались, а затем он решил договорить.
— Исключая того, что сегодня ночью ты оставил ее одну, чтобы приехать сюда. Ни няни, ни гувернантки, ни воспитателя? Том, даже обычный ребенок требует постоянного присмотра. А Би не…
— Тебе не стоит об этом беспокоиться, — отрезал я.
Я был уязвлен его словами, хотя старался этого не показывать. Проклятье. Теперь он пойдет прямо к Неттл и сообщит ей, что я забросил ее младшую сестру? Я смотрел на него. Риддл прямо встретил мой взгляд. Мы давно знали друг друга и вместе пережили несколько плохих приключений. Когда-то я оставил его мертвым, и даже хуже, чем мертвым. Он никогда не упрекал меня за это. Я должен был оказать любезность и выслушать его. Я опустил голову и ждал, когда он заговорит.
— Мы беспокоимся, — тихо сказал он, — даже о том, что нам не принадлежит. Сегодня ты выглядишь ужасно. Ты не худой, ты исхудалый. Пьешь, не обращая внимания на вкус, ешь, не глядя на пищу. Я знаю, что ты все еще в трауре, и это правильно. Но горе может заставить человека не замечать очевидного. Например, нужды ребенка.
Он желал только добра, но я был не в состоянии услышать его.
— Я не забываю про ее нужды. Именно поэтому я ухожу. Дай мне три дня на подготовку, прежде чем привезешь Шан к моей двери. — Он кивал и глядел на меня так искренне, что мой гнев растаял. — Ты увидишь Би и поговоришь с ней. Я обещаю, что не забуду про нее, Риддл. Она необычный ребенок. Замок Баккип будет для нее плохим местом.
Он смотрел недоверчиво, но, к счастью, держал свои сомнения при себе.
— Тогда до встречи, — ответил он.
Я чувствовал его взгляд, пока шел по коридору. Усталый и полный раскаяния, я спустился по лестнице. Я знал, что меня гложет. В моем сердце была слабая надежда, что Чейд устроил эту встречу, потому что хотел меня видеть, хотел предложить поддержку и сочувствие моей потере. Давно прошли те времена, когда он был моим наставником или защитником, но мое сердце жаждало еще раз почувствовать спокойствие его мудрости. В детстве мы считаем, что взрослые знают все, и даже когда мы не можем понять мир, они способны на это. И вырастая, в моменты страха или печали, мы снова обращаемся к старшему поколению в надежде узнать, наконец, большие тайны боли и смерти. Но все, что мы узнаем — что жизнь продолжается. Я знал, как Чейд обходится со смертью. Я ничего не должен был ждать от него.
Я поднял воротник, плотнее завернулся в мокрый плащ и вышел в бурю.

Глава четырнадцатая
Сны

Этот сон начинается с конца моей жизни. Он снился мне в шести разных вариантах, и я опишу только то, что всегда остается неизменным. Волк, огромный, как лошадь. Черный, он стоит неподвижно, как камень, и смотрит. Мой отец — серый, как пыль, и старый, очень старый. «Я просто очень устал», говорит он в двух снах. В трех он говорит: «Мне так жаль, Би». В одном из снов он ничего не говорит вообще, но его молчание означает именно это. Хотела бы я прекратить этот сон. В нем такое ощущение силы, будто это должно произойти, какой бы путь я не выбрала. Каждый раз, когда я просыпаюсь после него, чувствую, что сделала еще один шаг к какому-то холодному и опасному месту.
«Дневник снов»,  Би Видящая

Мне не верится, что я спала. Как можно в таком безнадежном ужасе предаваться сну? Вместо этого я съежилась внутри, за закрытыми веками, дрожа от страха.
И в первый раз пришел Волк-Отец.
Я и раньше видела сны, сны необычайные, сны, которые не забывались после пробуждения. Я даже начала записывать те сны, которые считала важными. Но я знала, что это сны.
Это же был не сон.
Запахи пыли и мышиного помета смело свежим ароматом хвои и снега. Потом появился теплый, чистый запах здорового животного. Он подошел ближе. Я погрузила руки в его мех и прижала их, чувствуя, как согреваются пальцы. Его морда была у моего уха, он дышал теплом.
Прекрати скулить. Если ты напугана — молчи. Скулит добыча. Это привлекает хищников. А ты не добыча. 
У меня перехватило дыхание. Горло болело, рот пересох. Я плакала, не сознавая этого. Пристыженная его укором, я остановилась.
Так-то лучше. Итак, что у тебя за беда? 
— Темно. Двери не открываются, и я здесь в ловушке. Я хочу попасть домой, в кровать.
Разве отец не велел тебе оставаться в безопасном логове? Почему ты оставила его? 
— Мне было любопытно.
А любопытные щенята попадали в беду с начала мира. Нет, не начинай скулить. Скажи мне, чего ты боишься? 
— Я хочу вернуться в постель.
Это то, чего ты хочешь. Ты умна и способна вернуться в логово, где отец оставил тебя, и запомнить, что не надо покидать его без разрешения. Так почему бы тебе не сделать это? Чего же ты боишься? 
— Я боюсь крыс. И я не могу найти дорогу обратно. Я здесь в ловушке, — я попыталась вздохнуть. — Я не могу выйти.
А почему же? 
— Темно. Я заблудилась и не могу найти дорогу назад.
Я начинала злиться на спокойный, неумолимый голос, даже нежась в тепле и чувстве безопасности, которые он дарил. Возможно, уже тогда я поняла, что почувствовала раздражение, очутившись в безопасности. Постепенно до меня дошло, что я больше не боюсь, а просто растеряна.
Почему же ты не можешь найти дорогу назад? 
Теперь он был просто глупым. Или злым.
— Темно. Я ничего не вижу. И даже если бы я видела, я не помню, в какую сторону идти.
Голос терпеливо продолжал.
Возможно, ты ничего не видишь. Возможно, ты не помнишь, потому что испугалась. Но ты можешь чувствовать запах. Вставай. 
Выпрямиться оказалось трудно. Я вся промерзла и дрожала, но поднялась.
Иди вперед. Следуй за своим носом. Следуй за ароматом маминой свечи. 
— Я не чувствую запаха.
Выдохни через нос. И медленно вдохни. 
— Тут пахнет только пылью.
Попробуй еще раз.  Неумолимо.
Я низко зарычала.
Вот. Ты искала мужество. Теперь найди разум. Унюхай путь домой, щенок. 
Я хотела, чтобы он ошибся. Я хотела оправдаться в своем страхе и отчаянии. Я вздохнула, чтобы сказать ему, что это глупо, и… различила запах мамы. На меня нахлынуло одиночество и жажда по той, которая так меня любила. Мое сердце повлекло меня к запаху, а мои ноги последовали за ним.
Я была как в полусне. Дважды я останавливалась, думая, что потеряла его. Я должна была двигаться в темноте, но помню, что медленно прошла сквозь летний сад, через жимолость, которая широко разрослась и опутала каменную стену.
Я подошла к месту, где сквозняк коснулся моего лица. Он спутал запах, и я снова очутилась в темноте. Мое сердце подскочило к горлу, и я потянулась вслепую, ничего не ощущая. Рыдания ужаса боролись с бешено стучащим сердцем за право первым выпрыгнуть из моего рта.
Успокойся. Используй нос. Страх теперь бесполезен. 
Я всхлипнула, подумав, что он бессердечный. И снова поймала аромат. Я повернулась в его сторону, но он стал слабее. Я медленно повернула голову и окунулась в него, будто руки мамы легли на мои щеки. Я наклонилась вперед, вдыхая ее любовь. Небольшой поворот и легкий подъем. Запах усиливался. А потом я наткнулась на полочку. От неожиданности я открыла глаза. Я и не знала, что закрывала их.
И там, рассеиваясь крышечкой глазка, сиял слабый проблеск мерцающего света от огарка маминой свечи. Свет ласкал, желтый, теплый и гостеприимный. Я опустилась на колени, взяла свечу и поднесла ее к груди, вдыхая запах, который привел меня в безопасное место. Я оттолкнула крышечку в сторону и заглянула в тускло освещенный кабинет.
— Теперь все будет хорошо, — сказал я Волку-Отцу. Я повернулась, чтобы посмотреть на него, но он ушел, оставив лишь холодное облачко позади меня.
— Отец? — повторила я, но ответа не было. Мое сердце сжалось, а потом я услышала стук.
— Би. Отопри дверь. Немедленно.
Он говорил тихо, и я не понимала, злится он или испуган.
Стук повторился, потом усилился, и я увидела, как трясется дверь. Затем она подпрыгнула от удара.
Мне потребовалось мгновение, чтобы сориентироваться. Оставив глазок приоткрытым, под тонким лучом света я собралась с духом. Касаясь кончиками пальцев стены, я пошла по узкому коридору, повернула за угол, а потом — еще за один, и вышла к панели. Стук и тряска стали громче.
— Я иду! — отозвалась я и толкнула закрытую панель. Мне пришлось повиснуть на ней, но дверь я все-таки открыла. Отец толкнул ее так внезапно, что сбил меня с ног.
— Би! — коротко воскликнул он и упал на колени, хватая меня.
Он обнял меня так крепко, что я не могла дышать. И забыл об осторожности. Его страх пропитал меня. Я застыла в его руках. Внезапно все исчезло, оставив меня гадать, действительно ли я ощутила волну отцовской любви. Он выпустил меня, но не отвел взгляда. Его глаза были полны боли.
— О чем ты думала? Почему ты не в постели? — строго спросил он.
— Я хотела…
— Тебе нельзя. Понимаешь меня? Тебе НЕЛЬЗЯ!
Он не кричал. Но его голос звучал страшнее, чем крик. Тихий и глубокий, как рычание.
— Нельзя что? — меня трясло.
Он смотрел на меня дикими глазами.
— Нельзя уходить оттуда, где я оставил тебя. Нельзя заставлять меня думать, что я потерял тебя.
Он снова обнял меня, прижал к холодному плащу. Я только сейчас поняла, что у него мокрые волосы, и что он по-прежнему в верхней одежде. Он сразу прошел в мою комнату, чтобы проверить. И мгновенно запаниковал, когда не нашел меня там. Я ощутила странный прилив воодушевления. Я была ему нужна. Очень нужна.
— В следующий раз, когда ты велишь мне оставаться в логове, я останусь, — пообещала я ему.
— Отлично, — горячо сказал он. — Что ты здесь делала, с закрытой дверью?
— Ждала, когда ты вернешься.
Почти правда. Не знаю, почему я уклонилась от ответа.
— И вот ты здесь, в паутине, с грязным лицом, — он коснулся моей щеки холодным пальцем. — Ты плакала. Две полосочки на щеках.
Он сунул руку в карман, вытащил не очень чистый платок и потянулся к моему лицу. Я отстранилась от него. Он посмотрел на тряпочку и грустно хмыкнул.
— Я не подумал. Пойдем. Заглянем на кухню, посмотрим, есть ли там теплая вода и чистые салфетки. Заодно и расскажешь мне, где же ты дожидалась моего возвращения.
Он не отпускал меня. Нес, будто не верил, что я нашлась. Я чувствовала, как гудит его сила, грозя обрушить стены и поглотить меня. Эта внутренняя буря была ужасна. Но я не скрывалась от нее. Этим вечером лучше переносить мучительность его прикосновений, чем отстраниться от единственного человека в мире, который, как я знала, любит меня. Подозреваю, в какой-то момент он решил точно так же.
На кухне он зачерпнул воды из теплого горшка, который всегда там стоял, и нашел чистую тряпку, чтобы я вытерла лицо. Я рассказала ему, что мне захотелось осмотреть шпионский коридор, что я зашла в него, но, когда свеча погасла, я заблудилась и испугалась. Он не спросил меня, как я нашла дорогу обратно. Уверена, он даже не представлял себе, как далеко я прошла по коридорам, а сама я не стала ему ничего рассказывать. Про Волка-Отца я тоже ничего не сказала.
Он перенес меня в мою комнату и нашел чистую рубашку. На то, что была на мне, был измазан весь подол, а носки, кажется, были не из шерсти, а из паутины и пыли. Он наблюдал, как я забралась в постель, а потом сидел рядом до тех пор, пока не решил, что я уснула. Потом он задул свечу и вышел из комнаты.
Я немного задремала, но у меня было два повода вскочить с кровати. Для начала я хотела найти глазок, который смотрел в мою комнату. Это заняло больше времени, чем я ожидала. Его хорошо спрятали в обшивке стены, и достаточно высоко, так, что можно увидеть почти всю комнату. Я ощупала стену рядом с ним, чтобы найти вход в шпионский коридор, но тщетно. Я замерзла и устала, теплая постель манила меня.
Однако, как только я залезла в нее и положила голову на подушку, спать расхотелось. После смерти мамы каждая ночь приносила с собой сны. Я устала от них, устала каждый день вспоминать и записывать их. Некоторые, самые страшные, повторялись. Один, про змеиную лодку, я ненавидела. И еще тот, где у меня не было рта, и я не могла закрыть глаза, чтобы не видеть происходящего. Я помогала крысе спрятаться в моем сердце. В тумане бежали бок о бок два кролика, белый и черный, спасаясь от страшных хищников. Белого кролика пронзала точно пущенная стрела. Черный кролик кричал, умирая.
Я ненавидела эти сны, и все же каждый раз, когда они возвращались, я добавляла детали, замечания, проклятия в свой дневник.
Эта буря видений было чем-то новым, но не сном. Я видела их еще до своего рождения. Иногда я думала, что эти сны, эти мгновения жизни приходят ко мне от кого-то, с кем я связана. Я видела их в младенчестве, я видела их в детстве. Некоторые из них были приятные, другие — удивительно красивы. Некоторые пугали меня. Я никогда не забывала свои сны, как другие люди. Каждый из них был законченным отдельным воспоминанием, каких много в моей жизни: день, когда мы выбирали мед из ульев, или случай, когда я поскользнулась на лестнице и расцарапала обе коленки. Когда я была маленькой, я будто жила двумя жизнями: одну днем, вторую — ночью. Некоторые сны казались более важными, чем другие, но ни один из них не был глупым.
Но в ту ночь, когда пришел Волк-Отец, мне приснился необычный сон. И вдруг я поняла, что все мои сны делятся на два вида. На сны и Сны. И меня захватило непреодолимое желание начать заново записывать настоящие Сны во всех подробностях, и хорошенько спрятать эти записи. Будто я обнаружила разницу между речной галькой и драгоценными камнями и поняла, что все девять лет разбрасывалась богатством.
Я проснулась в закрытой занавесями кровати и тихо лежала в зимних сумерках, думая о том, что должна сделать. Хорошо, что я записывала все сны, но теперь, когда я поняла разницу, их надо было переписать заново. Мне нужны чернила, хорошие перья и подходящая бумага. Я знала, где их взять. Мне хотелось пергамент, но его бы не хватило. И не думаю, что я смогла бы убедить отца, что моя затея заслуживает пергамента. Может быть, позже я смогу приобрести бумагу такого качества, которого заслуживают мои Сны. Сейчас важнее записать их и сохранить в безопасном месте. Внезапно мне показалось, что есть только одно безопасное место для любой подобной работы. И это создало еще одну проблему.
Ибо я была уверена, что после моей ночной разведки отец ограничит мне доступ в шпионские коридоры Ивового леса. Эта мысль показалась мне невероятной.
Прошлой ночью я не все рассказала ему о своем путешествии. Он понял, что я была в коридорах и испугалась. Возможно, он решит, что это положит конец моим вылазкам. Но он может пойти и проверить. Я не сомневалась, что он найдет мой запас свечек и то место, где я уронила огарок. Пойдет ли он по моим следам, чтобы выяснить, как далеко я зашла? Я не знала. Вчера вечером, не найдя меня в комнате, он очень встревожился. Может быть, его успокоит моя радость от его возвращения?
Я встала и оделась быстрее, чем обычно. В комнате стоял холод. Я открыла сундук с зимней одеждой, подставила под нее ботинок и подтянулась, чтобы найти шерстяные штаны, стеганую тунику и ремень с застежкой в форме птицы. Я выросла. Штаны и туника стали мне малы. Надо сказать маме…
Закончив плакать, я подкинула углей в камин. Когда-то я просыпалась, а мама уже разжигала огонь в комнате и выкладывала мою одежду. Она это делала даже когда я подросла. Не думаю, что она жалела меня из-за небольшого роста, просто продолжала использовать ритуалы.
Нам обеим нравилось это. Я все еще скучала по ним. Но прошлое — в прошлом и что сделано — то сделано, сказала я себе. А жизнь будет продолжаться.
Я решила найти другой вход из кладовой и придумать способ сделать его доступным. И все-таки этого казалось недостаточно. Мне снова захотелось, чтобы из моей комнаты был выход в шпионские коридоры. Глазок говорил, что проход — прямо за стеной. Неужели была дверь, о которой не знал даже отец?
Я снова медленно пошла вдоль стен. Я видела глазок, но только потому, что знала, куда смотреть. Одна дырочка от сучка в обшивке показалась мне подходящей. Я осторожно простучала панель, с низа до верха, куда смогла дотянуться. Звуки только убедили меня, что те, кто делал коридоры в стенах, работали на совесть.
Внезапно я проголодалась. Я повернула ручку двери, распахнула ее и выскользнула из комнаты. Было очень рано, и в доме стояла тишина. Я бесшумно прошла через увешанный флагами зал, а потом спустилась по широкой лестнице. С тех пор, как я узнала про маленькие скрытые комнатки в потайных коридорах, Ивовый лес стал казаться мне еще огромнее. Спуск по лестнице для меня немногим отличался от прогулки на улице. Потолки казались такими же далекими, как небо, а сквозняки, гуляющие по дому, ничем не отличались от холодных ветров.
Стол еще не накрыли к завтраку. Я пошла на кухню, где работали Тавия и Майлд. В большом открытом горшке у очага поднимался хлеб. Когда я вошла, Эльм вышла, сказав, что проверит куриц. Врунья.
— Проголодалась, малышка? — приветствовала меня Тавия и я кивнула. — Сейчас я поджарю тебе немного хлеба. Прыгай за стол.
Я сделала как всегда: поднялась на скамейку и села на край стола. Затем, подумав, я подвинулась и опустила ногу на скамейку. Мне хватило роста дотянуться до столешницы. Тавия принесла мою кружку, полную молока и бросила на меня пытливый взгляд.
— Подрастаем, а?
Я коротко кивнула.
— Значит, ты уже достаточно взрослая, чтобы разговаривать, — заметила Майлд. — По крайней мере, сказать «пасиб».
Ее замечание укололо, как всегда. Я поднимала кружку, но остановилась, повернулась и взглянула на Тавию.
— Спасибо, Тавия. Вы всегда так добры ко мне.
Я отчетливо произносила каждое слово. Позади меня Майлд уронила ложку.
Тавия мгновение смотрела на меня.
— Всегда пожалуйста, Би.
Я отпила молока и аккуратно поставила кружку на стол.
Тавия тихо сказала:
— Да. Несомненно, она — дочь своего отца.
— Да, — подтвердила я.
— Это верно, — пробормотала Майлд. Он посопела и добавила: — А я-то ругалась на Эльм за ее россказни, что Би может говорить, если захочет.
И начала с силой перемешивать что-то. Тавия ничего не сказала, но принесла мне пару ломтиков хлеба, оставшегося с прошлой недели, поджаренного и намазанного маслом.
— Ну, значит, ты умеешь говорить теперь? — спросила она меня.
Я взглянула на нее и вдруг смутилась, опустив глаза.
— Да. Умею.
Краем глаза я увидела, как она слегка кивнула.
— Это порадовало бы твою маму. Она говорила мне, что ты знаешь много слов, но стесняешься.
Я разглядывала исцарапанную столешницу, чувствуя себя не в своей тарелке. Меня возмутило, что она знала, что я могу говорить, и молчала. И все же я оценила ее умение хранить тайны. Возможно, Тавия была не такой, какой я ее представляла.
Она поставила горшочек маминого меда рядом с хлебом. Я посмотрела на него. Теперь, когда мама умерла, кто будет летом ухаживать за пчелами и собирать мед? Я знала, что должна заняться этим, но сомневалась, что у меня получится. В последние дни лета я пыталась что-то сделать, но работа пошла не очень хорошо. Я училась у мамы и помогала ей, и все же, когда я сама попытался собрать мед и воск, получился ужасный беспорядок. Несколько свечей, которые я сделала, получились комковатыми и некрасивыми, в горшках меда можно было найти кусочки воска и даже мертвых пчел. Мне было страшно показывать их кому-нибудь. После моей работы пришлось долго убираться в комнате. Я спросила себя, что будет, если теперь нам придется покупать свечи? Где можно купить их? И можно ли купить свечи с запахом? Вряд ли они будут пахнуть так же, как мамины.
В кухню вошел отец.
— Я искал тебя, — сказал он строго. — Тебя не было в постели.
— Я был здесь, ела. Папа, я не хочу больше жечь мамины свечи. Я хочу сохранить их.
Три удара сердца он смотрел на меня.
— Сохранить их для чего?
— Для специальных случаев. Когда я захочу вспомнить, как она пахла. Папа, кто будет делать все, что делала она? Кто будет ухаживать за ульями, собирать мед, шить мне одежду и класть маленькие мешочки лаванды в мои сундуки? Это все исчезнет после ее смерти?
Он стоял, не двигаясь, просто глядя на меня темными запавшими глазами. Он был не причесан, короткие вьющиеся волосы, обрезанные в знак траура, отрастали неровно, борода торчала клочьями, после ночного дождя рубашка вся измялась. Уверена, он не вытряхнул и не положил ее аккуратно, а просто бросил на стул или спинку кровати. Мне стало его жалко. Мама всегда напоминала ему о таких вещах. Потом я вспомнила, что и сама не расчесалась прежде, чем вышла из комнаты. Я не расчесывалась с прошлого вечера. И еще дольше не заплетала волосы. Я подняла руку и нащупала торчащие пучки на голове. Мы с ним — парочка, да.
Он медленно начал двигаться, словно возвращаясь к жизни. Подошел к столу и тяжело сел напротив меня.
— Она многое делала здесь, правда? Так много всего. Пока мокрый, по воде не скучаешь.
Я посмотрела на него. Он вздохнул.
— Мы сохраним ее ароматические свечи. Для тебя. А что касается других дел… Твоя сестра Неттл уже советовала мне нанять больше помощников, чтобы содержать дом. Полагаю, она права. Может быть, она станет бывать здесь чаще и захочет прихватить с собой друзей. Сюда приедут другие люди, которые будут жить здесь и помогать нам. Я уже послал за своей кузиной. Она прибудет через несколько дней. Ее зовут Шан. Ей около двадцати. Надеюсь, она тебе понравится.
Майлд и Тавия слушали так внимательно, что в кухне повисла тишина. Я хотела спросить, откуда вдруг взялась кузина, о которой я никогда не слышала. Значит ли это, что у моего отца есть брат или сестра, о которых я не знала? Спросить хотелось, но я не могла, пока рядом были такие внимательные уши. Я сказала прямо:
— Не хочу, чтобы кто-то приезжал и жил здесь. Разве мы не можем справиться сами?
— Хотелось бы, — ответил мой отец.
Подошла Тавия с подносом, на котором пыхтел чайник. Мы обычно не завтракали на кухне, но я знала, что она ждала, когда отец снова заговорит. Я подумала, что их это интересует никак не меньше, чем меня.
— Но это невозможно, Би. Нам двоим не справиться. Иногда мне приходится уезжать из Ивового леса, и здесь должен быть человек, который позаботится о тебе в мое отсутствие. Нужен кто-то, кто научит тебя всему, что должна знать девочка, не только читать и считать, но и шить, заботиться о себе, делать прическу… ну все такие вот вещи.
Я с тревогой смотрела на него, понимая, что он не знает, насколько эти вещи больше меня. Я спросила:
— Было бы намного проще, если бы я была мальчиком? Тогда мы не должны были никого приглашать.
Он подавил короткий смешок, затем он снова стал серьезным.
— Но ты не мальчик. И даже если ты была мальчиком, нам все равно бы потребовалась помощь. Мы с Неттл часто говорили об этом. Я запустил Ивовый лес. Рэвел несколько месяцев напоминает мне о забитом дымоходе в одной комнате и о протекающей стене — в другой. Дальше откладывать некуда. Весь дом нуждается в хорошей уборке, а после этого за ним придется приглядывать получше. Весной мы с мамой обсуждали дела, которые нужно закончить за лето, — он снова замолчал с отсутствующим видом. — Уже зима, а ничего не сделано.
Чашка, которую Тавия держала у локтя, слегка застучала о блюдце. Она поставила ее на стол.
— Спасибо, — сказал он машинально. Затем повернулся и посмотрел на нее. — Простите, Тавия. Я должен был рассказать вам подробнее. Риддл привезет мою кузину, и тоже останется на несколько дней. Мы должны выбрать комнаты для Шан… ну… и не знаю, что-то еще нужно сделать. Эта ветвь моей семьи достаточно обеспечена. У нее может появиться горничная…
Внезапно отец оборвал себя и нахмурился, будто вспомнил что-то неприятное. Он замолчал. Кухарка Натмег мяла и колотила тесто, когда я вошла на кухню. Я взглянула на нее. Теперь она спокойно его похлопывала, прислушиваясь к каждому слову.
Я осмелилась нарушить тишину.
— Я не знала, что у меня есть тетя.
Он коротко вздохнул.
— Моя семья далеко, но в трудные времена все мы помним, что кровь гуще, чем вода. Так вот, приедет Шан, чтобы помочь нам, по крайней мере, пока.
— Шан?
— Ее зовут Шан Фаллстар.
— Мама ее не любит? — спросила я и услышала нервное хихиканье Майлд.
Отец выпрямился и налил себе чаю.
— Собственно, у нее нет мамы. Поэтому, когда она приедет, мы не станем расспрашивать ее о имени и доме. Думаю, ей будет так же приятно побыть у нас, как и мы будем признательны за помощь. В первое время она может чувствовать себя неуютно и устанет после долгого путешествия. Поэтому мы не должны ожидать от нее слишком многого поначалу, не так ли?
— Наверное, нет, — сказала я, совершенно растерявшись. Что-то было не так, но я не могла понять — что. Отец лгал мне? Я смотрела в его лицо, пока он пил чай, и не могла решить. Я начала говорить, но подавила вопрос. Не стоит уличать его перед Тавией, Майлд и кухаркой. Я решила спросить его позже. Вместо этого я сказала:
— Этой ночью я видела особенный сон. Мне нужно перо, чернила и бумага, чтобы записать его.
— О, будешь писать? — снисходительно спросил отец. Он улыбнулся мне, а я ясно ощутила, как Майлд и Тавия обменялись удивленными взглядами за моей спиной. Слишком много и слишком быстро они узнавали меня, но это не важно. Может быть, моя жизнь станет легче, если он прекратят считать меня дурочкой?
— Да. Буду, — твердо сказала я. Он говорил так, будто это просто мой случайный каприз, а не важный вопрос. Разве он не понял, что это особенный сон? Я решила объяснить.
— Сон о золотом и черном. Цвета были очень яркие, и все в нем казалось очень большим, таким большим, что видно было каждую мелочь. Он начался в саду мамы. Лаванда тяжелела от пчел, в воздухе висел сладкий аромат. Я была там. Затем я увидела длинную аллею, ведущую к дому. По ней двигались четыре волка, по двое. Белый, серый и два красных. Но они не были волками, — я на мгновение замолчала, пытаясь найти название этим существам. — Они не были прекрасны, как волки, у них не было волчьей гордости. Поджав хвосты, они крались по дороге. У них были круглые уши, открытые красные слюнявые рты. Они были злые… нет, не так. Они были слугами зла. И пришли охотиться на тех, кто служит добру.
Улыбка отца стала озадаченной.
— Очень подробный сон, — сказал он.
Я повернулась к Тавии.
— Кажется, бекон подгорел, — сказал я, и она вздрогнула, будто я ткнула ее булавкой. Она повернулась к сковороде, где тлели полоски мяса, и сняла их с огня.
— Так и есть, — пробормотала она и занялась ими.
Я повернулась к отцу. Прежде чем заговорить, я съела пару кусочков хлеба и запила их молоком.
— Я же сказала, это особенный сон. Он будет продолжаться, и я обязана запомнить его и спрятать.
Улыбка сползла с его лица.
— Зачем?
Я пожала плечами.
— Я просто должна. Он ведь гораздо длиннее. После того, как прошли ложные волки, я нашла на земле крыло бабочки. Я подбираю его, но оно растет, все больше и больше, а под ним оказывается бледный человек, белый как мел и холодный, как рыба. Я думаю, что он мертв, но он открывает глаза. У них нет цвета. Он не говорит, только протягивает ко мне руку. Он умирает, и его глаза становятся рубиновыми…
Мой отец поставил чашку на край блюдечка. Она наклонилась и упала, разливая чай по столу.
— Проклятье! — закричал он незнакомым голосом и внезапно вскочил, опрокидывая скамью.
— О, сэр, не беспокойтесь, я все уберу, — воскликнула Тавия и схватила тряпку.
Мой отец отошел от стола, тряся обожженной рукой. Я съела последний кусок поджаренного хлеба с маслом. После таких снов я просыпалась очень голодной.
— Скоро приготовится бекон? — спросила я.
Майлд принесла блюдо к столу. Они слегка пригорели, но мне понравилось хрустеть ими.
— Мне нужно отойти ненадолго, — сказал отец.
Он пошел к двери, открыл ее и уставился на грязный кухонный двор. Он глубоко вдыхал холодный зимний воздух, пробирающийся в кухню.
— Сэр, хлеб опадет! — запротестовала Тавия.
Он ничего не сказал, но шагнул на улицу без плаща или пальто.
— Мне нужна бумага! — заплакала я, расстроенная его пренебрежением к моему сну и моей просьбе.
— Возьми, что тебе нужно, с моего стола, — сказал он, не глядя на меня, и закрыл за собой дверь.
В этот день я его больше не видела. Я знала, что он занят делами поместья. Были выбраны комнаты для кузины, постельное белье вытащили из кедровых сундуков и проветрили, очистили дымоход и обнаружили, что какая-то птица свила в нем гнездо. В следующие два дня хаос нарастал. Наш дворецкий Рэвел был в полном восторге от работы и бегал туда-сюда по дому, придумывая все новые задания для слуг. К нашей двери прибыла вереница чужаков, каждый встречался с отцом и Рэвелом и осматривал усадьбу. Выбирали ремесленников и рабочих, горничных и ребят, и некоторые из них на следующий день вернулись со своими инструментами, чтобы начать работу. А другие пришли с тележками, полными вещей, чтобы переселиться в часть дома, предназначенную для слуг.
Казалось, куда ни шагни, везде что-то происходит. Люди драили полы, полировали дерево, выносили мебель из кладовок. Плотник и его помощники начали ремонт протекающей крыши в одной из оранжерей. Среди этого шума и суеты я вернулась к своим тихим тайным тропам. Никто и не заметил. Всякий раз, когда я видела отца, он с кем-то разговаривал, или изучал бумаги, или хмуро бродил по дому с Рэвелом, который висел у него на локте и жаловался на что-нибудь. Когда он замечал меня, то улыбался, но в его глазах была такая грусть, а в лице — такая боль, что мне хотелось убежать и спрятаться.
Что я и сделала. Я взяла бумагу, чернила и перья с его стола, и, раз уж он сказал, что можно брать все, что мне нужно, захватила хороший пергамент, его лучшие цветные чернила и перья с медными наконечниками. Свечи я тоже взяла. Большинство маминых ароматических свечей я собрала и спрятала в своей комнате, где они наполняли ее запахом сундук с одеждой и мои сны. Еще я взяла высокие белые свечи, которые медленно горели, и спрятала их в моей тайной комнате.
В эти дни, пока отец забыл обо мне, я брала много вещей. Я собрала старый хлеб и сушеные фрукты, нашла прекрасный деревянный ящик, чтобы спрятать еду от крыс. Я взяла кувшин и пробку, чтобы хранить воду, и треснутую чашку, по которой никто не станет скучать. Я взяла шерстяное одеяло, которое оставили на улице, потому что Тавия сказала, что его погрызли мыши и оно годится только на тряпки. Суматоха в Ивовом лесу была такой, что я безнаказанно тащила все, и никто не замечал, думая, что кто-то другой унес пропавшую вещь. Я нашла красно-оранжевый коврик, который оказался чуточку большеват для моей норки. Я загнула его у стен, сделав из комнаты гнездышко. Из маминых припасов я взяла лаванду, которую мы собирали, и пакетики с другими ароматными травами.
Мое убежище стало очень уютным. Я ходила к нему не через кабинет отца. Почему-то мне казалось, что ему не понравится, что я провожу там много времени, поэтому я нашла потайную дверь в кладовке и построила перед ней стену из коробок с соленой рыбой. Я оставила достаточно места, чтобы можно было пролезть за ними, открыть потайную дверь и протиснуться внутрь. Я прикрывала ее, но всегда следила, чтобы она не захлопнулась. Я никогда не трогала защелку, которая открывала дверь со стороны кладовой, а просто оставляла ее слегка приоткрытой.
Я сделала пометки в лабиринте и смела мышиный помет и паутину в сторону. Вдоль всего пути я повесила пучки ароматных трав, так, что даже в полной темноте могла учуять дорогу. Я ее быстро запомнила, но та страшная ночь не забылась.
Я обнаружила, что коридоры лабиринта оказались шире, чем рассказывал отец. Я подумала, что он или знал об этом, но солгал мне, или эти коридоры и впрямь были для него слишком малы, и он не пользовался ими. Изучение других коридоров пришлось отложить. Мне нужно было записать много старых Снов, и каждый из них описать во всех подробностях, какие я только могла выжать из своей памяти. Я записала сон о летящих кроликах, и еще один — о гобелене с высокими золотоглазыми древними королями. Мне потребовалось шесть листов бумаги, чтобы описать сон о бледном как рыба мальчике в лодке без весел и о том, как он продал себя в рабы. Я записала сон о своем отце, как я разрезала его грудь, вынула сердце и сжимала его, выдавливая всю кровь до капли.
Я не понимала сны, которые записываю, но думала, что в один прекрасный день кто-то их поймет. Я писала, пока мои пальцы не окрашивались во все цвета чернил, а руки не начинали болеть. Потом я брала еще бумагу и писала дальше.
А ночью, в кровати, я читала. У мамы было всего три собственные книги. Одна из них — про травы, ее подарила Пейшенс. Мой отец когда-то принес Пейшенс, и, наверное, она отдала ее Молли, когда они оба считали его мертвым. Вторая книга рассказывала о цветах, а третья — о пчелах. Ее она написала сама, и это была не книга и не свиток, просто несколько страниц, связанных лентами через дырочки. Скорее, это был ее дневник о пчелах, и я очень его любила. С первой до последней страницы я видела, как ее почерк становится более уверенным, наблюдения — острее, знания — шире. Я перечитывала его снова и снова, и пообещала себе, что весной я займусь ее ульями.
Пейшенс всю жизнь покупала книги и рукописи. Многие из них были разграблены в библиотеке замка Баккип. Некоторые из них были очень дорогие, в дубовых обложках, с кожаными ремнями и серебряными гвоздиками — льстивые подарки тех времен, когда Чивэл был будущим королем, и все шло к тому, что когда-нибудь она станет королевой Пейшенс. Этих прекрасных книг осталось немного. Большинство из них она продала в темные дни войны против пиратов с красных кораблей. Те, что остались, были тяжелые и, к сожалению скучные. Они описывали раздутую славу династии Видящих, сказки лицемеров, а не учителей. Во многих местах Пейшенс начеркала свои язвительные заметки о правдивости того, что читала. Зачастую они вызывали у меня безудержное хихиканье: такого мне бы никто никогда не рассказал. Ее замечания выцветали, поэтому, где бы я их не находила, я подправляла их черными чернилами.
Собственные книги Пейшенс были очень разнообразные и весьма потрепанные. Книга о ковке лошадей и кузнечном деле пестрели заметками о ее собственном опыте. Были книги про бабочек и птиц, про знаменитых разбойников и легендарных морских монстров. Был старый пергамент об управлении пикси, о том, как заставить их делать всю работу по дому, и набор маленьких свитков о перегонке и создании ароматных духов. Было три старых таблички, очень потертые, о способах восстановления плодородности женщины.
Но я быстро обнаружила, что это были не самые интересные книги в Ивовом лесу. Самые увлекательные были спрятаны и забыты. В беспорядке старого кабинета Пейшенс я нашла перевязанную пачку писем. Самые старые, в коробке с цветами, давно потерявшими цвет и аромат, были связаны кусочком кожаного шнурка. Это были задушевные послания молодого человека, с большой страстью и еще большей сдержанностью обещавшего девушке, что он приобретет славу и богатство, которые искупят отсутствие благородного имени. Он умолял ее подождать, пока он не сможет прийти к ее отцу и с честью потребовать права жениться на ней. Последнее письмо было помятым и покрыто пятнами, будто девушка часто плакала над ним. В нем он бранил ее за желание убежать с ним и забыть про свою честь и про разбитое сердце отца. Я догадалась, что они обменялись поцелуем, и родственники леди Пейшенс увезли ее в долгое путешествие по Бингтауну и Джамелии, чтобы воздействие их культуры и искусства отдалило девушку от горячих молодых конюхов. Леди Пейшенс пропала почти на два года. Молодой человек обещал ей, что будет ждать, будет продолжать думать о ней и работать. Он слышал, что набирают солдат: работа тяжелая, но хорошо оплачивается. В то время, пока она путешествует, он готов искать счастья и приобрести все, чтобы гордо встать перед ее отцом и попросить ее руки.
Следующая связка писем была написана четыре года спустя. Они были от принца Чивэла. В одном из них он просил прощения за свою нескромность, которая позволила послать ей такой личный подарок спустя очень короткое время после знакомства, но, увидев эти золотые серьги, почти такие же тонкие и изящные, как она сама, он ничего не мог с собой поделать. Позволительно ли будет навестить ее в ближайшее время?
Следующие пять писем содержали подобные извинения за непрекращающийся поток подарков и посланий, и каждое содержало приглашение в замок Баккип, просьбу присоединиться к нему на празднике, на охоте или на выступлении джамелийских акробатов. Я не видела ее ответов, но полагала, что она постоянно ему отказывала.
Я узнала день, когда в ее сердце вспыхнул интерес к нему. Он написал, что он не видит причины, почему молодая леди не может быть очарована кузнечным ремеслом и выражал надежду, что посланные им свитки и инструменты помогут в ее новом увлечении. Его следующее письмо содержало огромную благодарность за ложку, которую она прислала ему как свидетельство своего нового умения. Он объявил ее своим сокровищем и заявил, что посылает несколько прекрасных слитков железа из Кузницы для ее следующих опытов.
После этого их переписка оживилась и в конце концов стала такой восторженной, что мой интерес к ней угас. Я с восторгом догадалась, что первая пачка любовных писем были от Баррича, который потом забрал моего отца, женился на маме, вырастил мою сестру как свою собственную дочь и стал отцом еще шестерых мальчиков! Так значит, его первая любовь была леди Пейшенс, жена моего деда? А потом он воспитал моего отца, прежде чем жениться на моей маме? Закрученные ветви родословной очаровывали и кружили голову.
И это очарование привело к воровству свитков из кабинета отца.
Я сделала это не для того, чтобы шпионить за ним. Я просто искала хорошую бумагу и взяла дюжину отменных листов из его запасов. И только после того, как я благополучно скрылась с ними в своем убежище, я обнаружила всего один чистый лист, лежащий сверху. Очевидно, отец положил его на стопку исписанных. Я собралась уже вернуть их на стол, но глаза зацепились за его четкий твердый почерк, и вскоре я погрузилась в чтение.
Это было простое описание случая из его детства. Помнится, тогда я еще удивилась, зачем он записал его? Видно было, что он отлично все помнит, зачем тогда переносить его на бумагу? Только позже, погрузившись в тщательное описание своих снов, я поняла: зачастую, чтобы осознать что-то, надо это записать. Его рассказ начинался с размышлений о дружбе, о том, как она начинается и как кончается, а также о дружбе, которой никогда не было или не могло быть. Затем он приступил к самой истории.
Это был ничем не примечательный случай, но, верный своей точности, он отметил, что это произошло в тот час, когда в садах Баккипа высыхает роса, но солнце еще не согревает их. Отец и его собака по имени Ноузи тайком сбежали из замка и шли по крутой лесной дороге, спускавшейся в городу. Ради этой прогулки он забросил свои дела, и теперь чувствовал себя виноватым, но желание увидеть городских ребят и поиграть с ними пересилило страх наказания за отлучку.
Выходя из сада, он случайно оглянулся и увидел мальчика, сидящего на стене и глядящего на него сверху вниз… «Бледный, как яйцо, и такой же хрупкий». Он сидел, скрестив ноги, положил локти на колени, обнимая лицо ладонями и разглядывая отца. Отец был уверен, что мальчик мечтает спрыгнуть вниз и последовать за ним. Он подозревал, что если он улыбнется или кивнет головой, тот присоединится к нему.
Но он этого не сделал. Он все еще был Новичком в компании городских детей, и совершенно не был уверен, что его приняли. Если он приведет незнакомца, особенно такого бледного и странного, одетого в шутовской костюм, то рискует потерять их доверие. Тогда он боялся, что его прогонят вместе с этим мальчиком, или, что еще хуже, заставят выбирать: защищать его от побоев или присоединиться к ним, чтобы доказать, что он такой же, как все. Так что он повернулся спиной и поспешил за своей собакой, оставив бледного мальчика там, где он сидел.
Я перевернула последний лист, ожидая продолжения, но там было всего несколько неразборчивых слов. Чернила стали водянистыми, и я не смогла разобрать написанное. Я сложила стопку заново и выровняла ее. Чернила темные и свежие, написано не так давно. И поэтому он, вероятно, скоро станет искать текст, чтобы закончить, и обнаружит, что его нет. Для меня это может иметь ужасные последствия.
И все же я не смогла устоять перед соблазном перечитать его, прежде чем прокралась назад в кабинет, чтобы вернуть текст и утащить чистую бумагу.
Но это было не все, что я взяла.
Я знала, что отец почти каждый вечер проводит с пером и чернилами. Я всегда считала, что он занимается со счетами поместья, следит за платой работникам, за количеством остриженных овец и ягнят, родившихся весной, за урожайностью винограда. И в самом деле, когда я позже обследовала его обычный кабинет, именно это я и нашла в его бумагах. Но здесь, в его личном кабинете, были совсем другие записи. Я уверена, он писал это не для того, чтобы с кем-то поделиться.
Мама была практичным читателем и разбирала только те тексты, которые могли ей пригодиться. Писать она научилась в конце жизни, и, хотя она освоила это умение, они не очень сдружились. Так что, несомненно, отец вряд ли заставил бы ее корпеть над этими бумагами. Большинство наших слуг были не грамотны, за исключением Рэвела. У отца не было писаря, который бы следил за счетами или вел переписку. Он предпочитал делать это сам. И его личный кабинет не входил в число мест, где слуги прибирались, и куда они вообще могли заходить. Здесь всегда был легкий беспорядок, но никто не отваживался зайти сюда.
Кроме меня.
И потому личные записи лежали на виду. Я не брала много, всего по нескольку штук и с самых пыльных полок. Я вернула те, что взяла случайно, а затем скрылась с новой пачкой увлекательного чтения. Теперь это стало моим повседневным занятием: чтение, замена и новая кража. Это открыло окошко в жизнь моего отца, показав то, чего иначе я бы никогда не увидела.
Я ощущала, что начала его историю с середины. В ранних записях были размышления о переезде в Ивовый лес и возможности жить с мамой. Он рассказывал, как представил себя фермером леди Молли, простолюдином и обычным сторожем имущества леди Неттл. Это объяснило мне, почему они решили жить так просто: он по-прежнему скрывается от любого, кто способен заподозрить, что Фитц Чивэл Видящий не умер в подземельях принца Регала, а воскрес и превратился в Тома Баджерлока. Эту историю я собрала из кусочков и отрывков его записей. Я догадывалась что где-то, возможно, в замке Баккип, хранится полное описание той части его жизни. Мне хотелось узнать, почему его убили, как он выжил, и о множестве других событий. Помаленьку я выяснила, что Неттл действительно моя родная сестра. Это было открытие. Я быстро поняла, что мой отец не такой, как я о нем думала. Ложь и обман так многослойно прикрывали и защищали его, что разбудили во мне страх. Знание, что мои родители опирались на ложь и преднамеренный обман, потрясло меня.
Если он — Фитц Чивэл Видящий, первенец принца, который отрекся от престола, то кто я? Принцесса Би? Или просто Би Баджерлок, дочь отчима леди Неттл? Обрывки подслушанных разговоров между родителями, мысли мамы, беременной мной, замечания Неттл — все стало приходить в порядок и вызывало удивительное чувство.
Я только что вернулась в спальню в конце третьего дня, после своего открытия. Я вышла из моей маленькой норки через кладовую, в темноте прокралась по лестнице и вернулась в безопасность своей комнаты. С собой я осмелилась захватить один из документов отца. Вверху была пометка, что это свежая копия старого манускрипта. Она называлась «Наставление предполагаемых учеников, владеющих Скиллом, о защите собственного разума». В последнее время на его столе бывали довольно странные бумаги. Например, письменная копия песни «Группа Кроссфайер». И рукопись о грибах с прекрасными цветными картинками. Я пыталась прочитать первую страницу про защиту разума, когда отец постучал в дверь. Я прыгнула в кровать, затолкала бумаги под подушку и нырнула под одеяла. Когда он открыл дверь, я медленно повернулась к нему, будто только что проснулась.
— Извини, дорогая. Я знаю, что поздно, — он слегка вздохнул, а потом солгал: — Мне жаль, последнее время мы редко видимся. Слишком много надо было сделать, чтобы подготовиться к приезду кузины, и я наконец-то понял, как сильно запустил поместье. Но завтра приезжает Шан. Поэтому сегодня вечером я хотел поговорить тобой. Быть может, у тебя есть какие-то вопросы?
Мгновение я изучала его лицо в мерцающем свете каминного огня. Потом набралась смелости и заговорила.
— На самом деле, есть. Я хочу знать, что в моем сне так разозлило тебя?
Какое-то время он просто смотрел на меня. В его глазах не было гнева, я видела. Только боль. Может быть, поэтому он избегал меня? Я почти ощущала, как он обдумывает, сказать ли правду или соврать. Затем он спокойно ответил:
— Твой сон напомнил мне кое о ком, кого я давно знал. Он был очень бледный человек, и ему часто снились удивительные сны. Когда он был ребенком, он записывал их, как хочешь делать и ты.
Я в ожидании смотрела на него. Он поднял руку, прикрывая рот, будто потирая заросшие щеки. Не знаю, что он думал, но выглядело так, будто он сдерживает слова внутри себя. Потом опять тяжело вздохнул.
— Мы были очень хорошими друзьями, долго, очень долго. Мы многое сделали друг для друга. Рисковали жизнью. Теряли жизни, смотрели в лицо смерти, а затем снова без страха встречали жизнь. Не удивляйся, но встреча с жизнью бывает намного труднее, чем со смертью.
Он замолчал, что-то обдумывая. Потом моргнул, посмотрел на меня, будто удивляясь моему присутствию. Он глубоко вздохнул.
— Вот так. Поэтому, когда ты рассказала о сне с бледным человеком, который умирает… понимаешь, это встревожило меня, — он отвернулся в темный угол комнаты. — Согласен, глупо было так серьезно к этому относиться. Так. Давай поговорим о кузине, а?
Я пожала плечами, все еще обдумывая его ответ.
— Не думаю, что пока не увижу ее, у меня будут вопросы. Кроме… как она собирается помогать нам?
— О, знаешь, я еще толком не решил, — он неопределенно улыбнулся. Думаю, его улыбка обманула бы любого, кто не знает его так, как я. — Мы с ней познакомимся, узнаем, что она умеет делать, и потом найдем ей занятие, — беспечно добавил он.
— Она знает что-нибудь про пчел? — спросила я, внезапно испугавшись. Когда придет весна, я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, касался спящих маминых ульев.
— Уверен, что нет.
Ответ прозвучал твердо. Я почувствовала облегчение. Он подошел и сел в ногах кровати. Это была очень большая кровать, поэтому все равно казалось, будто он в другом конце комнаты. Мама села бы рядом, поближе, чтобы коснуться меня. Хватит. От этой мысли мне стало холодно. Отец выглядел так, будто тоже ощутил этот холодный ветер, но не приблизился ко мне.
— Что случилось с твоим бледным другом?
Он вздрогнул, а затем легко улыбнулся и сухо пожал плечами.
— Он ушел.
— Куда?
— Назад, туда, откуда пришел. В страну далеко на юге. Он называл ее Клеррес. Я не знаю, где это. Он никогда не говорил мне.
Я подумала.
— Ты посылал ему весть, что скучаешь о нем?
Он рассмеялся.
— Малютка, ты же понимаешь, что письмо должно прийти куда-то.
Я же имела ввиду не письмо. Я говорила о другом способе устанавливать связь, как он делал с моей сестрой. Теперь, когда он стал скрывать собственный разум, я слышала гораздо меньше, чем раньше. С того пор, как я начала ощущать, как что-то тянет меня и пытается разорвать на кусочки, уничтожить, я отшатывалась от понимания этой силы. В последние несколько дней он делал это десятки раз, но с кем он общался и что говорил — я не знала. Но вряд ли со своим бледным другом.
— Вернется ли он когда-нибудь? — подумала я вслух. Может ли он прийти и забрать отца?
Отец долго молчал. Затем медленно покачал головой.
— Не думаю. Если бы он собирался вернуться или отправить мне весточку, он бы уже это сделал. Прежде чем уйти, он сказал, что работа, которую мы должны были сделать, закончена, и если он останется, мы можем случайно уничтожить сделанное. И это будет означать, что все, что мы пережили, оказалось напрасно.
Я пыталась понять, о чем он говорит.
— Как ошибка кукольника.
— Что?
— Однажды, в бурю, к нам постучались кукольники, и мама впустила их. Помнишь? Они сделали сцену в Большом зале и, хотя очень устали с дороги, сыграли спектакль.
— Я помню это. А что за ошибка?
— В конце, когда Синий Солдат убил Кабана с красными клыками и освободил Тучу, чтобы пошел дождь и урожай не сгорел. История должна была кончиться. Но потом, когда они складывали занавес, я увидела, что Кабан болтается рядом с Синим солдатом, и красные клыки глубоко вонзились в его тело. Тогда я поняла, что в конце концов Кабан вернулся и убил солдата.
— О, нет Би. Это совсем не входило в сказку! Просто кукол так повесили, когда разбирали сцену.
Он ничего не понял. Я объяснила ему.
— Нет, это была другая сказка. О которой предупреждал тебя твой друг. Трагедия после конца истории.
Он посмотрел на меня темными глазами. В их глубине я видела что-то изломанное, непоправимое. Мама умела отгонять эту его изломанность, а я нет. Наверное, теперь никто не сможет.
— Что ж, уже поздно, — сказал он вдруг. — Я совсем разбудил тебя, и ты не спишь дольше, чем я предполагал. Я просто хотел убедиться, что тебя не беспокоит приезд кузины. Я рад, что ты в порядке.
Он встал и потянулся.
— Я должна буду слушаться ее?
Он вдруг опустил руки.
— Что?
— Должна ли я слушаться Шан Фаллстар, когда она приедет?
— Она женщина взрослая, так что ты должна уважать ее. Так же, как уважаешь Тавию или Майлд.
Уважать. Не подчиняться. Это я могу. Я медленно кивнула и сползла под одеяло. Мама плотно подвернула бы его вокруг меня. Он — нет.
Он тихо подошел к двери, а затем остановился.
— Хочешь сказку? Или песенку?
Я подумала. Хочу? Нет. У меня были свои сказки, которые нужно обдумать перед сном.
— Не сегодня, — сказала я и зевнула.
— Отлично. Тогда спи. Увидимся утром, — он широко зевнул. — Это будет длинный день для всех нас, — сказал он, и в этих словах мне послышалось больше страха, чем ожидания.
— Папа?
Он остановился у двери.
— Что?
— Сегодня вечером тебе нужно подстричь волосы. Или завтра намазать их жиром, как делают мальчики. Сейчас они выглядят очень дико. И твоя борода ужасна. Как, как… — я подыскивала слово, которое когда-то слышала. — Как облинявший горный пони.
Он стоял неподвижно, а потом улыбнулся.
— Ты слышала это от Неттл.
— Наверное. Но это правда, — я осмелилась добавить: — Пожалуйста, сбрей ее. Тебе больше не надо выглядеть старше, как мужу мамы. Я хочу, чтобы ты был похож на отца, а не на дедушку.
Он коснулся бороды рукой.
— Нет. Ей никогда не нравилась твоя борода. Убери ее.
Я знала, о чем что он думает.
— Что ж. Может быть, ты и права.
И он тихо закрыл за собой дверь.

Глава пятнадцатая
Мест нет

Вайлд`ай никогда не хотела быть Изменяющей для своего наставника, потому что он был скорее мучителем, чем ментором. Со своей стороны, старый Белый не был рад, что его Изменяющая — скромная и обидчивая девушка. Во всех записях он жаловался, что судьба предназначила ему долгое ожидание ее рождения, а затем, когда он нашел ее и сделал своей компаньонкой, она превратила его старость в тяжелое испытание. И все-таки то, что его кожа потемнела, доказывало, что он смог выполнить хотя бы некоторые задачи, назначенные судьбой, и после его смерти говорили, что он действительно направил мир по самому хорошему пути.
«Белые и Изменяющие»,  Ойлен Скрип

Она прибыла после обеда. Шан ехала на изящной маленькой гнедой кобыле с белыми чулочками. Риддл сопровождал ее на стройном белом мерине. Зеленый плащ, отделанный мехом, укрывал не только ее, но и часть тела лошади. За ними плелся мул, везущий большой сундук и несколько коробок. Упряжь гнедой лошадки блестела, как новая. Новым выглядел и сундук. Так, Чейд снабдил их деньгами, и Шан, не теряя времени, потребовала, чтобы Риддл отвел ее на самый большой рынок города. Подозреваю, что все время с момента нашей встречи она потратила на покупки. Я снова задумался, что могло так ускорить отъезд оттуда, где Чейд держал ее, что она бросила там все свои пожитки? Неужели угроза покушения была настолько серьезна? Но кто был ее врагом? Он мог найти ее, тогда как ни Риддл, ни я не знали о его существовании, не говоря уже о его местонахождении. У этой девицы тайн больше, чем мне бы хотелось.
Я встретил их на подъездной аллее. Волосы я зачесал назад, лицо пощипывало от недавнего бритья. Я нашел последнюю чистую рубашку и поспешно протер сапоги грязной сорочкой. Нужно будет выкроить время, собрать всю грязную одежду и попросить кого-нибудь из слуг позаботиться о ней. Со стыдом я понял, что раньше никогда не задумывался о таких вещах. За моим гардеробом следила Молли. Молли…
Я решил, что брюки вполне приличные, и поспешно покинул комнату. Зачем я так вожусь со своей внешностью? В конце концов, это просто Риддл и Шан.
Я надеялся, что Би пойдет со мной, но, хотя я позвал ее, когда прибежал мальчик и сообщил, что по аллее идут лошади, она не ответила. В последнее время она предпочитала отсиживаться в доме. Несмотря на то, что она стала больше говорить, я чувствовал, что со мной она стала разговаривать меньше. Она по-прежнему избегала встречаться с моим взглядом. Я уже привык к этому, но не к ее косым взглядам, будто оценивающим меня и мои слова. Это пугало.
И у меня не было времени обдумать их. На меня обрушилась лавина забот. Зима всегда выявляет слабые места дома. Если крыша протекает, зимние бури доберутся до нее. Забитые дымоходы наполнят комнаты дымом и зловонием. Мне казалось, что я не способен справиться с усадьбой, с постоянно возникающими всевозможными проблемами. Корона щедро обеспечивала Неттл как мастера Скилла группы Дьютифула. В свою очередь королева Кетриккен даровала пособие на содержание Ивового леса как признание всего, что Баррич сделал для монархии Видящих за всю свою жизнь. Так что деньги на ремонт были, но это не сделало шум и суету от наводнивших усадьбу рабочих более приятными для меня. И не уменьшило мое недовольство собой, что я не смог сделать ремонт за лето.
И вот, в разгар рабочей суматохи, среди то и дело прибывающих повозок с досками, брусом и кирпичом, проезжая между людей, перемешивающих раствор в кадках, приближались Шан и Риддл. Риддл, шалопут, не скрывал своего удовольствия, а на лице Шан ясно читалась тревога. Я попросил мальчишку-конюха забрать их лошадей, а Рэвел послал новую горничную найти кого-нибудь, кто занесет чемоданы Шан в ее комнату. Он сказал мне, что приготовил закуску в комнате Пересмешника, сравнительно тихой гостиной. Я поблагодарил его и попросил гостей проследовать за мной. Когда мы подошли, в дверях показалась новая кухонная девушка. Мне потребовалось время, чтобы вспомнить ее имя: Опал. Я поблагодарил ее. На столе пыхтел толстый чайник, рядом лежали маленькие пирожные. Она сказала, что скоро принесет свежие колбаски из кухни и спросила, чего бы мы хотели еще. Шан посмотрела на стол и попросила вина, немного сыра и нарезанного хлеба. И масло. Опал присела в реверансе и сказала, что передаст это кухарке Натмег. Я добавил свою просьбу найти и отправить к нам леди Би. Потом она ушла, и я обратился к Шан и Риддлу.
— Извините за весь этот шум. Кажется, стоит только найти маленькую поломку, она сразу потянет за собой другие. Обещаю, что в комнате, где вы переночуете, будет тепло и уютно. Мне сказали, что через несколько дней ваши покои будут полностью пригодны для проживания. Здесь, в Ивовом лесу, гости редко жили подолгу, и я боюсь, что дом не очень хорошо подготовлен.
Разочарование в глазах Шан усилилось.
— Леди Би здесь нет? С ней все в порядке? — вмешался Риддл. Наверное, он надеялся сменить тему.
Как будто в ответ на его слова раздался стук, и в комнату вплыла Би. По-другому и не скажешь. Она выглядела вялой и вместе с тем грациозной, а зрачки ее так расширились, что глаза казались почти черными. Она огляделась и хрипло сказала:
— Сегодня, — блаженно улыбнувшись, она продолжила: — папа, в саду бабочка. Крыло на земле и бледный человек ждет тебя.
Под нашими недоуменными взглядами она замокла. Я упал духом. Она чем-то отравилась? Заболела? Никогда не видел Би в таком состоянии. Риддл пришел в ужас. Он посмотрел на нее, а затем обвиняюще взглянул на меня. Иногда я забывал, что она выглядит слишком маленькой для тех, кто плохо ее знает. Такие слова от девятилетнего ребенка — повод для тревоги, но большинство решило бы, что ей около шести.
Шан заговорила.
— Мне казалось, вы говорили про дочь. Кто этот мальчик? Ваши слуги всегда разговаривают с вами так?
Я едва слышал ее.
— Би, с тобой все хорошо?
Она склонила голову, будто находя меня по голосу. Ее лицо лучилось счастьем.
— Так хорошо от своей правоты. Ведь круг замыкается. И это на самом деле происходит. Ты должен пойти, быстро. Очень мало времени, — она медленно покачала головой. — Посланник проделал долгий путь, чтобы умереть на пороге.
Я собрался с мыслями.
— Боюсь, мой ребенок болен.
Я пересек комнату и схватил ее на руки. При моем прикосновении она окостенела. Я поспешно поднял стены.
— Риддл, пожалуйста, позаботься обо всем.
Риддл что-то тревожно сказал мне в спину. Я закрыл дверь, не дослушав.
Я шагал по коридору с Би на руках. Я повернул к лестнице, чтобы подняться в ее спальню, но она вдруг ожила и, скрутившись, вырвалась. Она приземлилась на ноги, покачнулась и изогнулась, чуть не упав. Какое-то мгновение она казалась текучей, как вода. Затем Би отскочила от меня, закричав через плечо:
— Это путь, Фитц Чивэл. Это путь!
Ее голос звенел, когда она побежала прочь от меня.
Я погнался за ней. Ребенок мчался, и ее стройные ножки, казалось, едва касались пола. Она бежала к Западному крылу дома, в самую неиспользуемую его часть, и, к счастью, не в ту, где работали плотники. Она свернула в коридор, который привел к одному из садиков Пейшенс. Я думал, что поймаю ее, но она неслась как ветер, прокладывая путь через вазы с папоротником и толстые горшки, заросшие лианами.
— Би! — прошептал я, но она не остановилась.
Я прыгал и вертелся на узкой дорожке, то и дело натыкаясь на препятствия, и беспомощно наблюдал, как она потянула дверь и бросилась на улицу, в часть сада, отделенную живой изгородью.
Я последовал за ней. Моя погоня и ее полет проходили в полной тишине, за исключением топота ее ножек и моей тяжелой поступи. Я не звал ее по имени, не просил остановиться или вернуться. У меня не было никакого желания привлечь внимание к странному поведению моей дочери и к своей неспособности сдержать ее. Что случилось с ней? И как я мог все это объяснить Риддлу, чтобы он не решил, что я забросил ребенка? Я был уверен, что он все доложит Неттл, и это укрепит ее настойчивое желание забрать Би. Что касается Шан, я не мог придумать худшего знакомства с Ивовым лесом, Би и со мной, чем то, чему она только что стала свидетелем.
Сад на этой стороне дома очень выиграл от бурной натуры Пейшенс. Если когда-либо здесь был воплощен план или замысел, сад либо перерос его, либо этот замысел могла понять только Пейшенс. Би вела меня все дальше и дальше через замысловатые джунгли, каменные стены, купальни для птиц и скульптуры. Она скользнула с заснеженной тропинки в заросли травы, прыгнула вдоль короткого частокола и побежала вниз, к голым шпалерам для вьющихся роз. Заснеженные каменные дорожки сменялись крутыми холмиками мха и папоротника, невысокие стены пересекались друг с другом, а в одном углу из приподнятых ваз над тропинкой рассыпался каскад лоз, превращая тусклый зимний день в туннель, затянутый зеленью. Я всегда любил случайность в саду; мне это напоминало о лесе и о путешествии через горы в поисках Верити и драконов. Но сегодня, казалось, он намеренно сдерживал меня, позволяя Би, как хорьку, ловко скользить вперед. Она вбежала под полог оранжереи вечнозеленых растений.
А потом я догнал ее. Она стояла неподвижно, разглядывая что-то на земле. Справа от нее древняя каменная стена, отмечающая границу сада, была затянута темно-зеленым мхом. Сразу за ней был крутой лесистый склон, а еще дальше — большая дорога, которая вела к главному входу в поместье и к подъездной аллее. Догнав ее, я тяжело дышал, и впервые подумал, что она слишком хорошо знакома с этой частью сада. Никогда не думал, что моя малышка может играть так близко от дороги. Даже о том, что она может уйти так далеко.
— Би, — я задыхался, когда подошел к ней достаточно близко, чтобы не кричать. — Ты никогда не должна снова…
— Крыло бабочки! — воскликнула она.
И замерла как статуя. Ее глаза распахнулись, и когда она посмотрела на меня, они казались черными с синими краями.
— Иди, — мягко прошептала она. — Иди к нему.
Она указала тонкой ручкой и улыбнулась, будто предлагая мне подарок.
Предчувствие беды с такой силой захватило меня, что сердце, и без того сильно стучащее, стало биться еще быстрее. Я шагнул туда, куда она показывала. Маленькое черное животное выскочило откуда-то и помчалось к лесу. Я вскрикнул от удивления и замер. Кошка. Одна из одичавших кошек, охотится на мышь. Просто кошка. Я сделал еще два шага и посмотрел вниз.
Там, на толстой подстилке из мха, пестрого от вчерашнего мороза, лежало крыло бабочки размером с мою ладонь. Блестящие красные, золотые, синие чешуйки разделялись темными жилками, напоминая стеклянный витраж. Я замер, прикованный к месту. Никогда я не видел такой большой и яркой бабочки, особенно в холодные дни в начале зимы. Я рассматривал крыло.
— Это для тебя, — прошептала она, избавив нас от безмолвия. — В моем сне это было для тебя. Только для тебя.
В каком-то оцепенении я опустился на одно колено. Я коснулся его указательным пальцем; крыло оказалось мягким и податливым, как тончайший шелк. Осторожно я взял его за кончик и поднял.
После этого оно изменилось. Крыло бабочки превратилось в невероятно легкий, воздушный плащ. Он развевался, как женская вуаль, а все цвета внезапно замерли в одном углу большого куска ткани. Сама ткань была оттенка мха и пятнистой тени, сливаясь с землей под вечнозелеными деревьями. Когда я поднял его и понял, что крыло бабочки было всего лишь подкладкой плаща, я наконец заметил то, что он скрывал.
Шут.
Бледный и изящный, как тогда, когда мы оба были мальчишками, он съежился на голой земле. Его руки были плотно прижаты к его телу, а подбородок — к груди. Белые, как лед, волосы были распущены, некоторые прилипли к щеке, остальные запутались в мягком мхе. Мне было тяжело видеть, как его щека прижимается к ледяной земле. Жук переполз с мха на его губу. Шут был одет не по погоде, видимо, пришел сюда с гораздо более теплых мест. На нем была длинная туника из хлопка с крупным узором на золотистом фоне, и простые штаны. Одна нога была в ботинке, вторая — голая, грязная и окровавленная. Его кожа была белоснежной, глаза закрыты, губы — как бледно-розовые жабры рыбы. Он не двигался. Потом я разглядел, что крупные розы на его спине на самом деле были пятнами крови.
В ушах загрохотало, края моего мира поглотила тьма.
— Папа? — Би потянула меня за рукав, и я понял, что она беспокоится.
Я опустился на колени подле Шута. Не знаю, как долго я стоял так.
— Все будет в порядке, Би, — сказал я ей, точно зная, что ничего подобного не будет. — Беги домой. Я позабочусь об этом.
Кто-то будто завладел моим телом. Я приложил пальцы к его горлу, под челюстью. Я ждал, и когда уже поверил, что пульса нет, почувствовал один удар. Он был еще жив. Его тело, и без того всегда холодное, было просто ледяным. Я обернул плащ вокруг него и взял на руки, не обращая внимания на его раны. Он терпел их какое-то время. Медлительная осторожность не спасет его, а вот холод может быстро прикончить. Он не издал ни звука. Он был очень легкий в моих руках, но ведь он никогда не весил много.
Би не послушалась меня, и я понял, что это меня не волнует. Она семенила рядом, треща вопросами, как непросохшее полено в огне, снова став просто ребенком. Я не обращал внимания. Ее необычный порыв прошел. Он по-прежнему беспокоил меня, но не так сильно, как потерявший сознание человек в моих руках. Проблемы стоит решать по одной за раз. Спокойно. Бесстрастно.
Внезапно я задумался, что же я чувствую. Ответ получился совершенно ясным. Ничего. Вообще ничего. Он умрет, и я был полон решимости перестать чувствовать что-либо до того момента, как это произойдет. Мне хватило боли от смерти Молли. Больше я не вынесу. Он давным-давно ушел из моей жизни. Если он никогда больше не вернется, я не испытаю нового чувства потери. Нет. Нет смысла испытывать какие-либо чувства к его возвращению, когда так очевидно, что я вновь его потеряю. Откуда бы он ни пришел, он проделал долгий путь, чтобы принести предсмертную агонию к моей двери.
Я в ней не нуждался.
Я обнаружил, что каким-то образом вспомнил всю дорогу через дикий сад, по которой гнался за Би. Она ждала меня у двери в оранжерею Пейшенс. Я не смотрел на нее.
— Открывай дверь, — сказал я и внес его внутрь.
Разум мой замер, решая, что же теперь делать, но мое тело и моя дочь — нет. Она бежала впереди меня, открывая двери, и я бездумно следовал за ней.
— Положи его здесь. На этот стол.
Она привела меня к небольшой мастерской, где Молли занималась ульями. Здесь было чисто, как везде, откуда она уходила, но все еще пахло ею и ее работой: ароматным медом, воском, даже мускусом мертвых пчел, оставшихся после чистки ульев. Это на самом деле был хороший выбор, потому что здесь можно найти ткань, промыть, высушить, завернуть, были ведра и…
Он тяжело вздохнул, когда я опустил его на стол, и я понял смысл этого вздоха. Как можно мягче я перевернул его на живот. Он слегка застонал от боли, но я знал, что травмы спины всегда опаснее.
Би молча наблюдала. Потом взяла два маленьких ведерка, предназначенные для меда.
— Горячей воды или холодной? — спросила она меня серьезно.
— И той и той по чуть-чуть, — ответил я.
Она остановилась у двери.
— Мед хорош против заражения, — сказала она строго. — Человек-бабочка будет чувствовать себя здесь как дома. Пчелы, пожалуй, не очень сильно отличаются от бабочек.
Она вышла, и я услышал, как ее маленькие ножки протопали по коридору. Я задался вопросом, что подумал Риддл о моем внезапном исчезновении, и что он передаст Неттл и Чейду. С моей стороны это было невежливо. Я расстегнул великолепный плащ и отложил его в сторону. Странная вещь, он весил не больше паутины. Это напомнило мне о удивительной палатке, которую Шут привез с собой на Внешние острова. Я выбросил воспоминание из головы. Надеюсь, Шан не почувствует себя заброшенной. Понравятся ли ей ее временные комнаты? Я тщательно обдумывал и этот вопрос, и оправдания своей задержке, пока мои руки разрезали окровавленную тунику. Я снял ткань с его спины, будто шкуру с оленя. Кровь, пропитавшая ткань, стала жесткой, как замерзшая шкура, и прилипла к ранам. Я стиснул зубы и попытался осторожно освободить ее. Открылись две раны, потекла водянистая кровь. Он лежал неподвижно, и только когда я убрал одежду и остановился, я заметил, как он исхудал. Я мог бы пересчитать его позвонки, а ребра выпирали из-под кожи.
Такие раны оставляет только метательное оружие. Не стрелы, что-то меньшее, но проникающее глубоко под кожу. Дротики? Как я понял, он сумел вытащить их. По крайней мере, ничего не выступало из-под покрытых корками, опухших ран.
— Воды.
Она говорила со странным акцентом, и голос ее так сильно отличался от голоса моего Шута, что я мгновенно понял свою ошибку. Сердце прыгнуло к горлу. Разочарование охватило меня, вкупе с облегчением, что этот погибающий человек — не мой старый друг. Что за невообразимую шутку сыграл со мной мозг, забросив меня в юность и убедив, что это на самом деле Шут! Но она была так похожа на него, каким я его помнил. Облегчение лишило меня сил больше, чем предшествующая паника. Я схватился за край стола, чувствуя, как подгибаются колени. Ах, как годы изменили меня! Где моя железная решимость, мои крепкие нервы? Может, я рухну в обморок? Не хотелось бы. И хотя мои колени почти касались пола, я склонил голову, делая вид, что всматриваюсь в ее лицо.
Она не была Шутом. Она походила на него только цветом кожи. Как и Шут, она ничем не пахла и была невидима для моего Уита. Но ее нос был острее, подбородок более округлым — такого у Шута никогда не было. И все же я принял ее за него.
— Вода скоро будет, — хрипло сказал я. — Сначала я напою вас. А потом мы очистим раны.
— Вы целитель?
— Нет, не целитель. Но когда-то давно у меня был друг, такой же, как вы.
Я замолк. Шут всегда отказывался идти к целителям. Он противился любому лишнему прикосновению. Я понимал, что это не может быть верно для всех Белых.
— Я сразу пошлю за целителем.
— Нет, — быстро проговорила она. Ее голос хрипел от слабости и боли. — Они не поймут. Мы не нравимся вашим людям.
Она слабо покачала головой.
— Тогда я сам сделаю все, что смогу. По крайней мере, очищу и перевяжу раны.
Она дернула головой. Сложно было понять, разрешение это или запрет. Она попыталась откашляться, но захрипела еще сильнее.
— Кого вы называете своим другом?
Я тихо выпрямился. Мое сердце почти перестало биться.
— Он был шутом при дворе короля Шрюда Видящего. Все просто называли его Шутом.
— Не все, — она собралась с силами. — Как вы называли его?
Она заговорила чисто, без акцента, и только слабый голос подводил ее.
Я подавил страх и печаль. Сейчас было не время для лжи.
— Любимый. Я называл его Любимый.
Губы сложились в некое подобие улыбки. Ее вздох был отравлен болезнью.
— Значит я не ошиблась. Вот и все. Пусть поздно, но я сделала, как он приказал. Я принесла вам сообщение. И предупреждение.
Я услышал голос в коридоре.
— Позволь мне понести их. Ты разольешь, если будешь спешить.
— Не думаю, что вы должны идти со мной.
Резкий ответ Би уколол и возмутил Риддла. Он последовал за ней, чтобы проследить за мной. Он все-таки человек Чейда. А может быть шпионит и для Неттл. Бесполезно пытаться избежать неизбежного. Но я мог избавить своего гостя от небольшого унижения. Я снял свою рубашку и легко набросил на нее. Она снова задохнулась от прикосновения, но потом сказала:
— Ох, теплая… От вашего тела.
Это прозвучало трогательной благодарностью.
Мгновение спустя Би открыла дверь, и вошел Риддл, с маленькими ведерками. Он посмотрел на меня, стоящего в шерстяной нижней рубашке, а затем — на стол.
— Пострадавший путешественник, — сказал я. — Не мог бы ты сходить в деревню и привести целителя?
Это бы убрало его с дороги и дало бы мне время вымыть и перевязать ее раны.
Риддл подошел поближе, чтобы разглядеть лежащую на столе.
— Она такая бледная! — воскликнул он. Он изучал ее лицо. Она оставалась совершенно неподвижной, с закрытыми глазами, но не думаю, что она была без сознания, просто притворялась. — Она напоминает мне кого-то…
Я не позволил себе улыбнуться. Я вспомнил теперь, что он не встречал Шута в то время, когда он был совершенно Белым. К тому времени, когда Риддл познакомился с ним, его звали лорд Голден, и кожа его действительно отливала желтым. Но эта девушка была похожа на Шута в детстве: бледная, с бесцветными глазами и тонкими белыми волосами.
Взгляд Риддла переместился на Би.
— И? Что ты скажешь теперь?
Она блеснула глазами в мою сторону, а потом снова взглянула на Риддла и простодушно улыбнулась ему.
— Папа сказал, что я должна перестать вас стесняться.
— Как давно ты научилась говорить так чисто? — продолжал давить он.
Она снова посмотрела на меня, ища спасения.
— Она потеряла много крови, — сказал я, поторапливая его.
Это сработало. Риддл поставил маленькие ведра на стол и повернулся к двери.
— Привези бабушку Уирк, — сказал я ему в спину. — Она живет на перекрестке, на другой стороне деревни.
И она старше, чем большинство деревьев здесь, двигается медленно. Хороший целитель, но Риддлу потребуется много времени на возвращение. Я надеялся успеть закончить свою работу.
Дверь закрылась за ним, и я заговорщицки посмотрел на Би.
— Я знаю, что ты не могла избавиться от него, — сказал я ей. — Но как думаешь, сможешь ли ты занять Шан? Показать ей дом, подальше от этого места?
Она смотрела на меня. Ее голубые глаза, так не похожие на мои или глаза Молли, казалось, смотрели мимо плоти и костей, в самое сердце.
— Почему она секрет?
Наша гостья на столе слегка зашевелилась. Она почти подняла голову и прошептала:
— Я в опасности. Меня ищут. Пожалуйста. Пусть никто не узнает, что я здесь. Воды… Пожалуйста.
У меня не было чашки, но среди инструментов Молли я нашел ковшик для меда. Она выпила три ковша прохладной воды, а я держал ее голову. Когда я опустил ее голову обратно на стол, то подумал, не поздно ли отозвать Риддла? Он знает, что она здесь, а когда достигнет перекрестка, бабушка Уирк тоже будет знать, что у нас побывала раненная путешественница. На мгновение я задумался.
Би прервал мои размышления.
— Мы немножко подождем. А потом пошлем за Риддлом Трясучку Эймоса, и скажем ему, что наша гостья почувствовала себя лучше и сама ушла. И до целителя ничего не дойдет.
Я с удивлением посмотрел на нее.
— Это лучшее, что мы можем сделать, — сказала она как-то зловеще. — Если Риддл успеет поговорить с целительницей, это наведет охотников на след…
Я кивнул.
— Очень хорошо. Теперь ступай. После разговора с Эймосом займи ненадолго Шан. Покажи ей дом, сады, а потом отведи обратно в гостиную и оставь там, а сама иди на кухню и попроси собрать для нее поднос со сладостями. Потом незаметно проберись сюда и расскажи мне, как все прошло. Ты сможешь это сделать?
Я надеялся, что это займет ее и отвлечет Шан.
Она коротко кивнула.
— Я знаю, где сейчас дремлет Эймос, — сказала она. Надувшись от важности, она даже стала выше ростом.
Трясучка Эймос был лет на десять постарше меня, и давно состоял в штате слуг Ивового леса. Он, как и предполагало его прозвище, страдал от дрожи в руках после травмы головы много лет назад. Он жил в поместье со времен Пейшенс и заработал свой отдых. Когда-то он был стригалем овец. Он давно оставил работу, но часто в хорошую погоду стоял, опираясь на палку, и смотрел на стадо. Ему нравилось, когда ему давали четкие задачи время от времени. Он может быть медленным, но по-прежнему горд. И превосходно сделает работу.
У двери она остановилась.
— Так что, моя человек-бабочка — девушка?
— Похоже на то, — сказал я.
Наша больная открыла глаза. Она рассеянно огляделась, и ее взгляд остановился на Би. Медленная улыбка изогнула губы.
— Откуда он взялся?
— Риддл? Он последовал за Би сюда. Он старый друг и не представляет опасности.
Ее глаза снова закрылись.
— Странно. Я была уверена, что человек-бабочка — мужчина, а не девушка.
Би выглядела раздраженной, покачала головой и сообщила мне:
— Снам нельзя слишком доверять.
Она замерла, будто обдумывая какую-то новую идею.
— Би? — Ее взгляд блуждал. — Би? Как ты себя чувствуешь? Когда ты пришла, чтобы рассказать про человека-бабочку, ты была такая странная…
Ее взгляд, наконец, нашел меня и тут же скользнул прочь.
— Теперь я в порядке. Я почувствовала большую усталость. И заснула. Мне приснился сон и сказал, что время пришло. И это привело меня к тебе, а потом… — она выглядела озадаченной. — Потом сон закончился, и мы оказались здесь.
Она тихонько вышла из комнаты.
Какое-то время я смотрел ей вслед. Потом девушка на столе коротко застонала. Я вернулся в настоящее и принялся за работу. В шкафах хранились горшки меда, запечатанные воском, и плитки чистого воска, ожидающие преображения в свечи. Они, наверное, будут здесь лежать и через десять лет. Я нашел ткани, через которые Молли процеживала мед и воск. Они были в пятнах, но совершенно чистые. Я вспомнил, как она стирала их на улице, в большом чайнике с кипящей водой, а затем раскладывала в рядок, чтобы отбелить и высушить. Я выбрал самые старые, самые мягкие тряпки и знал, что она простит меня, когда разорвал несколько на полоски для перевязки.
Я смягчил струпья на спине молодой Белой теплой водой и осторожно очистил раны от крови и мха. Их было четыре. Мне не хотелось касаться их, но стоило убедиться, что внутри ничего не застряло. Я нажал на одну, и девушка охнула от боли.
— Вам не стоит трогать их, — задыхаясь, сказала она. — Мой спутник очистил их, как мог. Что попало в меня, уже не вынешь. Они слегка закрылись, и мы бежали. Казалось, они начинают заживать. Прежде чем охотники догнали нас. Они убили моего друга. И раны снова открылись, когда я бежала. Я уже не могла очистить их. Теперь слишком поздно.
Она моргнула. Капли крови, как рубиновые слезы, стояли в ее глазах.
— Всегда бывает слишком поздно, — с сожалением призналась она. — Просто я не могла позволить себе поверить в это.
Я почувствовал: она хочет поведать длинную историю. Не думаю, что она собиралась рассказать все, но получить сообщение Шута мне хотелось как можно быстрее.
— Я собираюсь обработать их медом и маслом. Мне просто нужно сходить за маслом. Когда я вернусь, как вы думаете, вы сможете передать сообщение?
Она смотрела на меня бледными, как у Шута, глазами.
— Бесполезно, — сказала она. — Я бесполезный курьер. Меня послали, чтобы предупредить вас об охотниках. Это как обгонять солнце.
Она издала долгий вздох, и мне показалось, что задремала. Не открывая глаз, она слабо сказала:
— Боюсь, я привела их прямо к вашему порогу.
Ее слова слегка обеспокоили меня, но их могла продиктовать ее тревожность, возбуждавшая и лишавшая сил.
— Не думайте об этом сейчас, — сказал я ей, но она потеряла сознание. Я воспользовался этим, чтобы сходить за маслом и обработать ее раны. Когда я закончил, то собрал все обрывки ее одежды, разбросанные вокруг.
— Теперь я собираюсь вас перенести, — предупредил я ее. Она не ответила, и я как можно нежнее взял ее на руки.
Я направился к коридору для слуг и, через маленькую лестницу, окольным путем добрался до своей комнаты. Я распахнул плечом дверь и замер, пораженный. Смятое белье и сваленные в кучу одеяла на кровати. Тяжелый запах пота, как в логове кабана. Разбросанная одежда свисала с сундука и рассыпалась по полу. На каминной полке плавились огарки свечей. Тяжелые шторы опущены, не пропуская зимнего света. Даже в самые тяжелые времена логово Чейда не выглядело так уныло.
После смерти Молли я уединился здесь и приказал слугам оставить вещи как есть. Я не хотел ничего менять с последнего раза, как Молли касалась их. Но они менялись сами. Складки на не заправленном постельном белье походили на рябое песчаное дно сонной речки. Светлый запах, который, казалось, всегда следовал за Молли, сменился зловонием моего пота. Когда комната стала такой душной? Пока Молли была здесь, воск не капал с подсвечников, а на каминной полке не собиралась пыль. Не то чтобы она прибирала за мной, нет. Рядом с ней я не жил, как животное. Волк во мне скривился и сморщил нос от отвращения к этому нечистому месту.
Я думал, что я опрятнее. Комната же выглядела как келья безумца или отшельника. Воняла отчаянием и потерей. Я не мог больше оставаться здесь, и отступил так поспешно, что ударился головой о дверной косяк. Она слегка застонала и снова затихла.
Комната Би была дальше по коридору. В ней была маленькая каморка, предназначенная для сиделки или няни. Я толкнул ее дверь и вошел внутрь. Ее никогда не использовали по прямому назначению, а просто складывали сюда ненужную мебель. Она была чуть побольше клетки, но здесь стояла узкая кровать, а рядом с ней — пыльный столик с кувшином. Скамеечка для ног жалась к шкафу, пьяно уткнувшемуся в угол. Я стянул с кровати выцветшее белье и опустил свою бледную ношу, подложив под голову ее собственный плащ. Я разжег огонь в камине и оставил дверь открытой, чтобы тепло проникло в комнатку. Я вернулся в свою комнату и нашел чистое одеяло в сундуке с постельным бельем. Оно пахло кедром и еще чем-то.
Молли.
На мгновение я прижал одеяло к себе. Потом выдохнул прошлое сквозь пересохшее горло и поспешил обратно к девушке. Я укутал ее и задумался. Время стремительно утекало. Я обдумывал, не возвращается ли Риддл и что ему солгать, когда услышал, как охнула, открываясь, дверь за моей спиной. Я развернулся и сжался, готовый к драке.
Би это не впечатлило. Она замерла, озадаченно нахмурилась, а затем кивнула мне. Я выпрямился.
— Я понимаю, почему ты положил ее здесь. В моем кувшине для умывания еще осталась вода.
С этими словами она сходила за ним в комнату и захватила свою кружку. Когда я наполнил ее водой, Би сказала:
— Тебе нужно спуститься вниз и передать Тавии, что я плохо себя чувствую и мне нужен поднос с едой. Я останусь здесь и присмотрю за ней, пока ты ищешь, чем бы занять Шан. Честно говоря, мне сложно что-то придумать. Ты уверен, что она пришла к нам помогать? Она кажется самым бесполезным человеком, которого я когда-либо встречала. Только сопит и вздыхает, будто всем не довольна. Не удивлюсь, если она захочет уехать вместе с Риддлом.
— Вижу, вы поладили, — сказал я.
Она посмотрела на меня и заявила:
— Не я  притащила ее сюда, знаешь ли.
В ее голосе послышались материнские нотки, и я не знал, плакать мне или смеяться.
— Это правда, — сдался я. — Где ты ее оставила?
— Я привела ее обратно в гостиную Пересмешника. Но не уверена, что она все еще там. У нее есть ноги, и она, похоже, очень любопытная. Она открывала каждую дверь, чтобы увидеть, что в комнатах. Искала что-нибудь получше той, что ей приготовил Рэвел. Совершенно не стесняется.
— Действительно, — согласился я. Я приподнял голову девушки и прижал кружку к ее губам. Она открыла глаза белыми щелками, но отпила воды и снова легла. Я поставил чашку на столик рядом. — Думаю, теперь будет все хорошо. Я скажу Тавии, что тебе нужен теплый бульон. Постарайся споить его ей, пока он не остыл. А сама ты хочешь есть?
Би покачала головой.
— Пока нет.
— Очень хорошо, — я медлил. — Как думаешь, сможешь дать ей бульона, когда она проснется?
Она обиделась на такой вопрос.
Я бросил взгляд на спящую девушку. Она принесла мне сообщение от Шута, предупредила меня об опасности — идущих по ее следу охотниках. И кому я доверяю уход за ней? Девятилетней девочке, ростом с шестилетнего ребенка. Я должен придумать что-то лучшее, но пока…
— Будь начеку, я вернусь, как только смогу.
Я зашел на кухню, передал Тавии просьбу Би, попросил прислать еды в комнату Пересмешника и присоединился к Шан за столом. Когда я вошел, Майлд суетилась, накрывая стол к чаю. Она вышла, и я извинился перед Шан за то, что оставил ее.
— Риддл отправился по поручению, а Би, похоже, плохо себя чувствует. Она решила немного полежать. Вот, — я выдавил приветливую улыбку. — Что вы думаете об Ивовом лесе? Понравится вам здесь, с нами?
Шан недоверчиво посмотрела на меня.
— Понравится? Кому из вас нравится здесь? С момента, как я приехала, я видела только бардак. Риддл бросил меня без «с вашего позволения» и даже не попрощавшись. Ваша дочь… Вы сами должны знать, что она странная маленькая штучка! Она выглядит как мальчик! Если бы Риддл не сказал мне, что это ваша дочь, я бы подумала, что она одна из служанок. Не знаю, о чем думал лорд Чейд, посылая меня сюда!
Где-то в доме рабочий начал что-то пилить. У меня было ощущение, что он пилит мой череп. Я тяжело опустился напротив нее.
— Вероятно, он думал, что здесь вы будете в безопасности какое-то время, — прямо сказал я.
С шумом вошла Майлд, поставила на стол вареную баранину, ячменный суп и большую корзинку хлеба.
— Спасибо, — сказала я ей, — это все, что нам надо. Теперь я хотел бы спокойно поговорить с леди Шан.
— Конечно, сэр, — ответила она и поспешно покинула комнату. Я подождал, пока за ней не закрылась дверь, прежде чем возобновить разговор.
— Это не самый лучший план, который мы с лордом Чейдом придумали, но для такого ограниченного времени, что у нас было — не самый плохой.
Я взял ложку и помешал суп. Кусочки моркови всплыли на поверхность и снова утонули. От тарелки поднималось облако пара. Я оставил ложку и спросил:
— Может, у вас есть план получше?
— Да. Убейте людей, которые пытаются убить меня, и я смогу жить, как захочу и где захочу.
Ее ответ последовал так быстро, что стало понятно: она долго его обдумывала.
Я решил серьезно рассмотреть ее предложение.
— Это редко бывает так же просто, как убийство одного человека. Сначала надо понять, кто пытается убить вас. А ведь чаще всего этот человек — просто инструмент, а не зачинщик. Убив одного человека, вы наживете себе шесть новых врагов. И, возможно, захотите спросить себя, почему этот человек должен умереть ради того, чтобы вы прожили свою жизнь.
Я говорил серьезно.
— Вопрос этот можно задать тому человеку, прежде чем убить его! — ответила она сердито.
Она отодвинула от себя кубок и тарелку. Я взял кусок хлеба и намазал его толстым слоем масла. Так как я молчал, она продолжала:
— Почему я должна расплачиваться за поступки других? Почему я не могу жить так, как предназначено мне по рождению? Что я сделала такого, что меня надо прятать? Как первенец благородной леди, я должна по праву унаследовать титул и земли мамы! Но нет! Нет, потому что она не была замужем, когда родилась я, и ее позор падает на меня! Я расплачиваюсь за ее поступок, приговоренная к детству в захолустной деревушке со стареющими бабкой и дедом, зрелищу их смерти, а потом сосланная в лапы ее развратного мужа. Изгнанная оттуда, похищенная лордом Чейдом, а потом спрятанная от всего общества на два года! Ни вечеринок, ни балов, ни одного платья из Бингтауна или Джамелии. Нет, ничего для Шан, она ведь родилась не на той стороне одеяла! И, прежде всего, человек, ответственный за все это, умело увернулся от последствий. И тогда, даже спрятанную там, где я ежедневно боялась умереть от скуки, кто-то попытался меня отравить. В моем собственном доме кто-то пытался отравить меня!
Она говорила все быстрее и быстрее, к концу этой короткой печальной истории она почти кричала. Я должен был посочувствовать ей, но она сама достаточно сильно себя жалела. Я еле сдерживался, чтобы не вскочить и не убежать из комнаты. И искренне надеялся, что она удержится от слез.
Тщетно.
Ее лицо сморщилось, как бумажка, хранящая слишком много секретов.
— Я не могу так жить! — завопила она. — Я просто не могу!
Она уронила голову на руки и разрыдалась.
Сейчас бы мне заглянуть в свое сердце и отыскать самые теплые слова для нее. Если бы она выглядела как ребенок, брошенный на произвол судьбы, оторванный от всего, что было так знакомо! Но ее последние слова были именно теми, что я рычал судьбе каждую ночь в холодной и пустой кровати. Я сказал ей то, что говорил себе.
— Да, вы не можете. Но должны. Нет другого выхода, если только вы не хотите перерезать себе горло.
Она подняла голову. Она смотрела на меня: красные глаза, лицо, мокрое от слез.
— Или повеситься. Не думаю, что смогла бы перерезать себе горло, но я могу повеситься. Я даже научилась завязывать этот узел.
Думаю, именно это заставило меня понять, что насколько все серьезно. Это маленький кусочек знания, шажок навстречу собственной смерти. Каждый убийца знает свой способ самоубийства. Для Шан это был не яд, а прыжок с табуретки и мгновенный перелом шеи, без единого шанса передумать. Для меня это будет глубокая рана: способ кровавый, но даст мне время попрощаться с жизнью. В один миг я понял, почему Чейд послал ее ко мне. Не только потому, что кто-то угрожал ее жизни, но еще и потому, что она представляет опасность для самой себя. Это вызвало во мне ужас, а не сочувствие. Я не хочу такой ответственности. Я не хочу, чтобы меня разбудил визг горничной, нашедшей свою хозяйку в петле, не хочу приносить такие вести Чейду. Я никак не мог защитить ее. Что можно сделать для человека, который хочет навредить себе сам? Мое сердце сжалось от мысли, что мне вскоре придется обыскивать ее комнату. Какими инструментами снабдил ее Чейд? Мерзкие маленькие лезвия, удавка… Яды? Неужто он считает, что в таком состоянии она способна использовать их не против себя, а в свою защиту? Я разозлился на Чейда за этот кипящий чайник, подосланный в мой дом. Кого ошпарит, когда она вскипит?
Она все еще смотрела на меня.
— Вы не должны этого делать, — бессильно сказал я.
— Почему нет? — спросила она. — Это решит все проблемы. У всех сразу жизнь станет проще. Моя мать будет счастлива, что ее избалованный сынок свободно унаследует все права. Мой неизвестный отец перестанет бояться, что я внезапно появлюсь перед ним. И вам не придется терпеть беспокойную полубезумную женщину, которая вторглась в ваш дом!
Она захлебнулась рыданием.
— Когда я бежала в Баккип, несмотря на все, что случилось со мной, я надеялась. Надеялась: наконец-то! Наконец-то я выйду из тени. Наконец-то появлюсь там, где хотела быть: в замке, среди молодых людей, музыки, танцев, жизни! Простой жизни! А потом появился лорд Чейд. Он сказал, что я в опасности, и не могу появиться в Баккипе, но он поможет, научит мастерству убийцы, и я смогу защитить себя и, возможно, королеву, — она опять начала кричать, задыхаясь. — Представьте это! Я, рядом с королевой, защищаю ее. Стою у трона! Ох. Мне хотелось так многого. И я старалась научиться всему, что Квивер показывала мне. Эта ужасная вонючая женщина и бесконечные глупые упражнения! Но я старался, я пыталась. Она никогда не была довольна мной. А потом умер Роно, отравился тем, что предназначалось мне. И я снова должна была бежать. Меня отослали куда-то вместе с этим головорезом-охранником. Теперь-то, думала я, теперь-то меня привезут в Баккип! Но куда же лорд Чейд определил меня? Сюда. Я не сделала ничего плохого, и вот я здесь, в этом холодном месте, среди грохота, и никто не заботится обо мне. Никакого будущего, никакой красоты и культуры, ничего интересного. Где я никому не нужна, я только бремя и расстройство!
В трудное время мудрейший уступает. Так что я солгал.
— Вы не расстройство, Шан. Я знаю, каково это — чувствовать, что в мире нет места, которому ты принадлежишь или где тебя ждут. Так что я скажу вам, что, как ни странно, вы можете рассматривать Ивовый лес как свой дом. Вас отсюда не выгонят, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить вас. Вы не гость здесь, Шан. Вы дома. И если вам что-то не нравится здесь, мы можем сделать все по вашему вкусу. Дом может стать красивым для вас. Вы найдете здесь утешение. И будете жить столько, сколько захотите, — я вздохнул, и добавил кусочек правды. — Пока вы живете здесь, я считаю вас членом своей семьи.
Она посмотрела на меня, ее рот странно искривился, будто она что-то жевала. Потом она вдруг сорвалась с места и бросилась мне на грудь, громко рыдая. Я хватил ее, чтобы мы оба не упали. Она жарко заговорила дрожащим голосом:
— Они пытались убить меня ядом. Поваренок стащил пирожок, мой любимый, с маленькими терпкими ягодками, и умер, кровавая пена выползала у него изо рта. Это они хотели сделать со мной. Хотели меня так убить. Мне спасло воровство бедного маленького Роно, который никогда не делал ничего плохого. Он умер вместо меня, и он умер в мучениях. Маленький Роно.
Она дрожала всем телом. Я крепко обнимал ее, стараясь не упасть со стула.
— Это не ваша вина, — сказал я ей. — И теперь вы в безопасности. Вы в безопасности.
Правду ли я говорил?
— Папа!
Я быстро обернулся. Что-то в тоне Би подсказало мне, что она ожидала, что мне станет стыдно. Она посмотрела, как я обнимаю Шан и скрестила руки на груди.
— Шан очень расстроилась, — сказал я, но судя по ледяному взгляду Би, меня это не извиняло. Так как Шан даже не попыталась оторваться от меня, я встал и усадил ее на свой стул.
— Тебе лучше, Би? — спросил я, чтобы напомнить ей о вымышленном недомогании.
— Нет, — ответила она холодно. — На самом деле я чувствую себя хуже. Гораздо хуже. Но я искала тебя не поэтому, — она наклонила голову, и мне показалось, что она оттягивает тетиву лука. — Мне пришлось ненадолго выйти из комнаты. Когда я вернулась… Я пришла сказать тебе, что наш другой гость пропал.
— Пропал?
— Другой гость? — требовательно спросила Шан.
— Пропал? — повторил Риддл.
Он вошел в комнату, взъерошенный, будто бежал всю дорогу от деревни. Все еще тяжело дыша, он перевел взгляд с недовольной Би на заплаканное лицо Шан, а затем — на меня.
— Мне сказали, что пострадавший путешественник ушел.
— Да, она ушла, — я чувствовал себя флюгером, вертясь между Риддлом и дочерью. — Все в порядке. Она не пропала, Би. Она почувствовала себя лучше и захотела уйти. Я должен был сказать тебе.
Глазами я пытался дать ей понять, что я лгу, и мне требуется ее помощь. Она посмотрела на меня.
— Пострадавший путешественник? — снова спросила Шан. — Здесь был чужак? Откуда вы знаете, что она не была убийцей?
Она прижала руки ко рту и с тревогой оглядывала нас. Огромные зеленые глаза блестели над переплетенными пальцами.
— Это была просто пострадавшая путешественница, и мы помогли ей. Нет повода волноваться, Шан, — я обернулся к Риддлу и изо всех сил попытался прийти в нормальное состояние. — Мы тут перекусывали. Риддл, ты голоден?
Это все, что я смог сказать твердым голосом. Споткнувшись об обман, я запутался во лжи. Неприятное сосущее чувство было очень знакомым. Вопрос Шан потряс меня больше, чем я показал ей. Действительно, откуда я знаю, что молодая Белая — курьер, а не послана по мою душу или за кем-то из нас? Ее сходство с молодым Шутом заставило меня привести ее в дом, и я даже не задумался, что она может представлять опасность. А потом положил ее в комнате, примыкающей к спальне дочери. А теперь Би сказала, что она пропала. И, скорее всего, бродит сейчас по поместью.
Шан была права. Я, знакомый с искусством интриги, определенно потерял хватку. Я лихорадочно соображал. Курьер сказала, что за ней охотятся. Что, если преследователи попали в Ивовый лес, захватили и увезли ее? В огромном старом доме это вполне возможно. Я видел ее раны. Мне казалось маловероятным, что она может представлять опасность для кого бы то ни было. И столь же маловероятно, что она просто решила сбежать, не доставив сообщение.
Тишина надолго повисла в комнате. Я посмотрел на Риддла.
— Я бы поел, — сказал тот неуверенно. Его взгляд двигался от Би к Шан и ко мне. В нем светилось недоумение.
— Превосходно, — я улыбнулся, как идиот. — Я сообщу об этом на кухню, а ты пока займи Шан. Она немного расстроена. Я пытался уверить ее, что она в безопасности. И ей здесь рады.
— Тепленькое приветствие, — ядовито заметила Би.
Я скрыл свое удивление и добавил:
— Я отведу Би в ее комнату. Кажется, ей не очень хорошо.
Я подошел к дочери, но она боком отступила от меня и подошла к двери.
Не успела дверь захлопнуться, как она повернулась ко мне. Я видел, как вздымается ее грудь, и, к моему ужасу, слезы навернулись на ее голубые глаза.
— Я только зашла, чтобы сказать тебе, что она ушла, и что же я вижу? Ты обнимаешь эту женщину! — обвинила она меня.
— Не здесь. Не сейчас. И ты ошибаешься. Сначала кухня.
На этот раз я успел схватить ее за узкое плечо и, несмотря на ее попытки вырваться, повел на кухню. Я коротко передал Тавии просьбу Риддла, и ушел так же быстро, как и появился, увлекая за собой Би.
— Твоя комната, — сказал я вполголоса. — Шагай. Держись рядом со мной. И молчи, пока не дойдем.
— Есть опасность?
— Ш-ш-ш.
— А что с Шан?
— С ней Риддл, и он более надежен, чем большинство людей с хорошей репутацией. Ты всегда у меня на первом месте. Тише!
Мой тон, наконец, утихомирил ее, и она даже стала красться рядом со мной, пока мы проходили по коридорам и вверх по лестнице. Когда мы подошли к двери комнаты, я взял ее за плечи и поставил спиной к стене.
— Оставайся здесь, — выдохнул я. — Не двигайся, пока я не позову тебя. А когда позову, заходи тихо и сразу встань слева от меня. Понимаешь?
Ее глаза расширились, рот приоткрылся, и она коротко кивнула. Я кивнул в ответ.
Я приоткрыл дверь. Прежде, чем войти, я оценил все, что мог разглядеть: кровать и портьеры, занавешенные окна, камин. Все выглядело так же, как перед моим уходом. Я бесшумно шагнул внутрь и придержал дверь, внимательно осматривая комнату. Никаких признаков присутствия чужака. Нетронутый поднос стоял на столике у кровати. Я подошел к двери в каморку. Она была приоткрыта. Я отступил назад.
— Би.
В мгновение ока она оказалась рядом.
— Ты оставила дверь открытой?
Она, явно перепуганная, пожала плечами и призналась шепотом:
— Не помню. Думаю, да. Нет, мы с тобой не трогали ее.
— Стой.
Я подошел к двери и распахнул ее. В маленькой комнате, из-за отсутствия окон, было сумрачно. Ничего, кроме измятого одеяла на кровати. Я присел, чтобы взглянуть под кровать. Это было единственно возможное укрытие здесь. Никого. Не было никаких признаков гостьи, кувшин с водой остался нетронутым, постельное белье было смято в кучу у стены. Я отступил назад и закрыл дверь.
— Она ушла.
— Я же говорила тебе!
— А теперь я уверен, что ее здесь нет. И это все, что мы знаем, — я собрался с мыслями. — Скажи мне, как именно ты обнаружила ее пропажу.
— Я была в комнате. Тавия принесла поднос с едой, и поставила на столик. Когда она ушла, я пошла к девушке. Она только что проснулась. Я попыталась дать ей немного бульона, но она начала кашлять. Затем закрыла глаза и снова уснула. Я немного посидела здесь. Потом мне захотелось в уборную. Я ушла. А когда вернулась, зашла проверить ее. Но она пропала.
— Пропала, — я задумался. — Как долго тебя не было?
— Совсем недолго.
Ее глаза были очень большими.
— Би, весь оставшийся день ты должна быть рядом со мной. И если я прикажу тебе что-то сделать, как бы ни было это странно, ты мгновенно это сделаешь. Понимаешь?
Она быстро кивнула. На бледном личике краснели губы, когда она вздыхала через полуоткрытый рот. Никогда не хотел бы увидеть такой ужас в глазах моего ребенка.
— Почему мы боимся? — спросила она.
— Мы не знаем, стоит ли осторожничать. И, пока не узнаем, бояться — безопаснее.

Глава шестнадцатая
Почетные гости

Белые, как лед. Такие же глаза. Такие же волосы. Они приходят редко, быть может, один раз в третьем поколении. Или четвертом. Но мы помним их. Они ходят среди нас и выбирают одного из нас. Не как раба или друга, а как инструмент для формирования будущего, которое они видят. Если (не знаю, как перевести это слово) , то все они одного цвета.
Бывают времена, когда они размножаются в (пятно закрывает текст)  либо мужчина, либо женщина, их собственного рода или один из наших. Но эти дети живут меньше наших. Таким образом, они могут уйти и годы спустя, что (эта часть свитка так изгрызена насекомыми, что я могу выбрать только отдельные слова и фразы)  пожилых (большой разрыв)  бледный (выпало около семи строк)  старше, чем их возраст. (Еще один большой пропуск, пару строк, и конец)  милосерднее убить его. (Остальная часть свитка выгорела) 
Неполный перевод с письменного стола отца

И вот, за один день и одну ночь — жизнь моя изменилась. Я помню, как меня злило все это. Так много перемен, и все касались меня, и никто не спросил, хочу ли я этого.
Никто ни о чем не спрашивал меня в эти дни.
Сначала была Шан, которую поселили за две двери до моей спальни и спальни отца, пока ее огромные комнаты не будут готовы. Отец приказал отремонтировать и подготовить для нее Желтые покои. У нее будет спальня, небольшая гостиная, комната для горничной, и еще одна, чтобы «делать то, что ей хочется», как выразился отец. Я всегда любила Желтые покои и часто тайком пробиралась туда, чтобы поиграть. Никто не подумал спросить меня, хочу ли я иметь столько комнат. Нет. Одна спальня и крошечная комната для несуществующей няни считались достаточными для меня. А когда в наш дом пришел чужой человек, отец нанял целую армию плотников, каменщиков, уборщиков, и даже нашел горничную для Шан.
Потом появилась странная незнакомка, которую он устроил в комнатке рядом с моей. Он не спрашивал, можно ли ее там оставить, он просто это сделал. Я сказала ему, что понимаю, почему он так сделал, и подумала, что он мог бы и поблагодарить меня. Вместо этого он только коротко кивнул, будто не ждал от меня ничего иного. Словно я его сообщница в каком-то заговоре, а не дочь. И конечно, он ожидал, что я поддержу его вранье, которое он придумал для Риддла и Шан. И что буду повиноваться ему после того, как он понял, что я сказала ему чистую правду: девушка-бабочка ушла.
Я так и делала. Я до вечера слушалась его и не задавала вопросов. Он работал быстро, вытащил одеяло из моего сундука, и протянул мне охапку маминых душистых свечей. Потом он заставил меня шагать вперед и не спускал с меня глаз, пока мы не дошли до его личного кабинета. Он торопил меня, дважды сжимал мое плечо и отталкивал в сторону, чтобы укрыть от случайных взглядов слуг.
Когда мы дошли до его кабинета, он сразу же закрыл дверь, запер ее на засов и потянулся к ложной петле.
— Что ты делаешь? — спросила я его.
— Прячу тебя, — ответил он.
Ответил не резко, но решительно, давая понять, что не потерпит возражений. От слабого огня камина он зажег свечу и протянул ее мне.
— Иди, — сказал он мне.
И последовал за мной, будто проверить, что никакой чужак не проник в наше секретное место. Я видела, как он удивленно поднял брови, когда увидел, как изменилась комнатка.
— А ты времени зря не теряла, — с невольным восхищением сказал он.
— У тебя не хватало на меня времени, и мне надо было чем-то заняться.
Я хотела, чтобы это прозвучало упреком, но его довольная улыбка согрела мои слова. Он гордился мной. Я не могла сердиться на него.
— Ты умница. Все хорошо продумала, — он поставил свечу в мой подсвечник и, казалось, немного расслабился. — Посиди здесь, пока я не решу, что опасности для тебя больше нет. Сейчас я должен оставить тебя, но я вернусь, как только смогу.
— Ты будешь проверять каждую комнату в Ивовом лесу?
Его глаза потемнели, когда он увидел, что я понимаю его страх.
— Я могу сделать это.
Я сомневалась, что это возможно.
— В последние несколько дней здесь было слишком много чужаков. Почему ты так боишься?
— У нас нет времени на разговоры, дорогая. Чем раньше я закончу с этим, тем быстрее вернусь. А боюсь я, потому что доверился ей слишком быстро, не подумав. Она не может быть опасной, но опасность может прийти за ней. Я был неосторожен. Этого не повторится, — попятившись, он вышел из комнатенки в узкий коридор. — Я запру дверь. Но не бойся. Я вернусь.
Я бы боялась, если бы у меня не было своего собственного выхода в кладовой. Я смотрела ему вслед, а потом прильнула к глазку и наблюдала, как он закрыл потайную панель. Прежде чем покинуть кабинет, он повернулся, посмотрел прямо на меня и кивнул.
Так. Я здесь. Я была довольна, что придумала сделать запасы в своей норке. Некоторое время я сидела, обдумывая все, что произошло. Слишком много событий за короткое время. Шан. Мне она не понравилась. Мое видение. Наверное, я должна испугаться, но мне было весело. Почему я ощутила эту линию? Я попыталась придумать, на что это было похоже. На растение, которое впервые расцвело. Нет. Скорее, на ребенка, который впервые узнал, что может протянуть руку и схватить что-нибудь. Часть меня выросла, и сегодня, наконец, заработала именно так, как ей предназначено. Я надеялась, что это случится очень скоро. Я не понимала, почему мне пришлось объяснять это отцу. Не все люди видят сны и переживают видения? Я пыталась вспомнить, кто же рассказал мне, что сны так важны, что их надо записывать, и что наиболее ценные сны завладеют мной и не отпустят, пока не исполнятся. Мне стало смешно, когда я поняла, откуда я это узнала. Из сна.
Скоро я пожалела, что не припрятала здесь что-нибудь интересное. Я достала свой дневник, подробно описала сегодняшний день, но эта работа закончилась очень быстро. На самой лучшей бумаге, что у меня была, я записала отчет про сон с бабочкой. Получился самый подробный рассказ из всех, которые я писала. Я положила этот лист и дневник обратно на полочку и начала смотреть, как сгорает мамина свеча. Это был невыразимо скучно. Я вспомнила, что сказал мне Волк-Отец, и свое обещание. Что имел в виду отец, когда сказал оставаться здесь? Что я должна оставаться спрятанной в стенном лабиринте. Я повторила это про себя несколько раз.
Потом взяла кусочек мела и написала на стене, чтобы отец не волновался: я ушла немножко посмотреть коридоры, взяла запасную свечу и стану отмечать свой путь.
Сначала я пошла к глазку, глядевшему в мою комнату, в надежде найти секретный вход. И снова ничего не нашла. Я начала понимать, каким образом коридоры вьются сквозь стены. В самой старой части дома они были удобнее, словно строитель изначально задумал их там. В других местах они укорачивались, невероятно сужались или становились такими низкими, что отцу пришлось бы проползать через них. Я двинулась по тому, что проходил мимо моей комнаты, и очень огорчилась, выяснив, что в комнату, временно отведенную для Шан, глазка нет. Я прижалась ухом к обшивке, но услышала немного. То ли кто-то плакал, то ли мне показалось. Я не знала, в комнате ли она сейчас. Когда отец впервые заговорил о чужих, которые поселятся в нашем доме, я немного испугалась. Теперь я не боялась. Я разозлилась. Мне она не нравится. Это я решила сразу же, и объяснила тем, что я ей не понравилась, а внимания моего отца ей захотелось. Я не поняла, почему мне стало не по себе. Сейчас мне так нужен отец, больше, чем когда-либо, и было нечестно, что она пришла в наш дом, и отнимает его время.
Найти Желтые покои было сложно, но я все-таки добралась до них. Когда я решила, что пришла на место, то подняла свечу повыше и была вознаграждена видом маленькой дверцы, которую можно сдвинуть в сторону. Крышечка глазка. Но, когда я убрала ее, то обнаружила маленький шарик сырой штукатурки, продавленный через то, что было глазком. Перед окончанием ремонта использовали штукатурку. Она замазала глазок. Пока нет времени возиться с ней, решила я. Завтра рабочие могут вернуться, а я бы не хотела привлекать их внимание дыркой в стене. Я дам ей высохнуть, а затем вернусь и выдавлю, как пробку.
Я прошла немного дальше. Заглянула к выходу в кладовую, чтобы удостовериться, что ничего не изменилось. Заодно утащила несколько сушеных яблок и слив про запас. Я забралась на бочку, чтобы дотянутся до острых колбасок, когда в кладовую забрел один из кухонных котов. Я не обратила на него внимания. Его звали Страйпи, хотя на самом деле его имя звучало иначе. Я ощутила его пристальный взгляд, когда пыталась вскарабкаться по ящикам с соленой рыбой, чтобы добраться до самых верхних полок. Балансируя, я посмотрела на него сверху вниз и встретила взгляд круглых желтых глаз. Он пристально смотрел на меня, будто я одна из крыс, которую он должен убить. Я замерла. Это был большой кот, с густой шерстью и толстыми лапами, привыкший ходить по земле, а не лазать по коробкам. Если он решит наброситься на меня, я не устою. Я представила, как эти острые когти впиваются в мои плечи, а задние лапы рвут спину.
— Что тебе надо? — шепотом спросила я.
Он дернул усами и повернул уши в мою сторону. Затем он перевел взгляд на ряд ярко-красных тушек копченой рыбы, висящей на струне, натянутой поперек кладовой. Я знала, почему их повесили так высоко: чтобы кошки не смогли добраться.
Но я могла бы дотянуться.
Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы сорвать одну. Длинные рыбины, покрытые толстым слоем соли, как бусы, болтались на струне. Когда мне удалось схватить одну, я начала ее тянуть, пока она не сломалась. Из-за толчка я потеряла шаткое равновесие и упала на пол. Я ударилась бедром и боком, но не заплакала. Некоторое время я лежала, сжимая украденную рыбу и колбасу, и выдыхала боль. Потом медленно села. Небольшой синяк, не страшно.
Страйпи отступил в угол кладовки, но не убежал. Он смотрел на меня, или, скорее, на рыбу, которую я все еще сжимала. Я отдышалась и тихо сказала:
— Не здесь. Иди за мной.
Я встала, шипя от боли, и собрала сушеные фрукты с острыми колбасками. Затем, сжимая свои находки, я упала на колени и поползла за перегородку из коробок, где была приоткрыта моя секретная дверца. Оказавшись внутри, я отодвинулась от входа и стала ждать. Через несколько долгих мгновений в тусклом круге света появилась усатая морда. Я убрала свечу за спину и поманила его.
Некоторые люди разговаривают с кошками. Некоторые кошки разговаривают с людьми. Попытка — не пытка.
— Если ты пойдешь за мной и поохотишься здесь на крыс и мышей, я отдам тебе всю эту рыбу.
Он поднял полосатую морду, открыл рот и поводил головой из стороны в сторону, принюхиваясь. Я знаю, что от меня пахло мышами. Он слегка замурчал, и я поняла, что он одобрил будущую охоту и рыбу.
— Я оставлю ее в своем логове. Когда ты закончишь охотиться, скажи мне. Я отдам тебе рыбу и выпущу отсюда.
Его круглые желтые глаза встретились с моими, и я не сомневалась, что он отлично понял наш договор. Он прошел мимо меня, опустив голову и задрав хвост. Когда он отошел подальше, я плотно прикрыла дверь и понесла свечу, рыбу, колбасу и фрукты к моему убежищу.
Но после этой вылазки я провела долгий и скучный день в застенках. Мне хотелось утащить и почитать записи отца. Я написала о кошке, поспала, завернувшись в одеяло, поела фруктов и попила воды, а затем снова начала ждать. И ждать. Когда, наконец, отец вернулся и открыл дверь, я вся окоченела, тело болело от долгого сидения в одной позе. Я наблюдала за ним, и, как только он открыл панель, выскочила в кабинет.
— Опасности нет? — спросила я его, и он устало кивнул.
— Думаю, что нет, — поправился он. — Во всем доме нет никаких признаков ее присутствия. Хотя, ты ведь знаешь, это огромный дом с множеством комнат. Никто из слуг не видел ее. Она будто исчезла, — он откашлялся. — Так что слуги ничего не знают о пропавшей девушке. Шан и Риддл уверены, что она ушла.
Я вышла за ним из кабинета, и мы пошли по коридорам поместья. Я молчала. Я знала сотни мест в нашем доме, где можно спрятаться. Вряд ли отец осмотрел их все. Конечно, он это понимал. Некоторое время я шла с ним рядом. Хорошенько подумав, я сказала:
— Пожалуйста, дай мне ножик с ножнами. Как у мамы.
Он замедлил шаг, и я перестала бежать за ним.
— Зачем?
— Зачем мама всегда носила с собой ножик?
— Она была женщина практичная, всегда чем-то занята. Ножик ей был нужен, чтобы отрезать кусок веревки, обрезать куст или срезать цветы, разрезать фрукты.
— Я тоже могу делать это. То есть, могла бы, если бы у меня был ножик.
— Я подумаю, как достать его для тебя, и найду подходящий пояс.
— Он мне нужен сейчас. 
Он остановился и посмотрел на меня сверху вниз. Я разглядывала его ноги.
— Би. Я знаю, что ты немного напугана. Но я буду охранять тебя. Верно, тебе может пригодиться ножик, тем более, что ты достаточно взрослая, чтобы правильно обращаться с ним. Но… — Он остановился, подыскивая слова.
— Ты не хочешь, чтобы я ранила кого-нибудь, если мне будут угрожать. Я тоже не хочу. Но и не хочу быть в опасности и не иметь ничего для защиты.
— Ты такая маленькая, — со вздохом сказал он.
— Еще одна причина, почему мне нужен ножик!
— Посмотри на меня.
— Я смотрю.
Я смотрела на его колени.
— Посмотри мне в глаза.
Я невольно перевела взгляд. Мои глаза блуждали по его лицу, на мгновение я встретила его взгляд и снова отвела глаза. Он мягко заговорил.
— Би. Я найду тебе ножик, и ножны, и пояс, чтобы ты могла его носить. Больше того, я научу тебя использовать его как оружие. Не сегодня, но я сделаю это.
— Ты не хочешь.
— Не хочу. Я не хотел бы учить тебя этому. Но, полагаю, ты права. И, возможно, я зря не научил тебя раньше. Но я не хотел, чтобы ты жила так.
— Если я не научусь защищаться, это не значит, что мне никогда не придется сражаться за свою жизнь.
— Би, я знаю, это правда. Послушай. Я уже сказал тебе, что сделаю, значит сделаю. Но сейчас, сегодня, ты можешь доверить мне свою безопасность? Позволишь мне?
Что-то сжалось в моем горле. Я заговорила, глядя на его ноги, чужим охрипшим голосом:
— Как ты можешь защитить меня,  когда ты должен присматривать за ней  и охранять ее? 
Сначала он выглядел потрясенным, потом — обиженным, потом — очень уставшим. Уголком глаза я следила, как сменяются чувства на его лице. Он взял себя в руки и спокойно заговорил.
— Би. У тебя нет никакого повода ревновать. Или беспокоиться. Шан нуждается в нашей помощи, и да, я буду защищать ее. Но моя дочь — ты.  Не Шан. А теперь пойдем. Тебе нужно причесаться и умыться перед обедом.
— Там будет Шан?
— Да. И Риддл.
Он и не думал заставлять меня бежать за ним, но мои ноги были слишком короткими. Когда он шел спокойно, мне всегда надо было спешить, чтобы не отстать от него. Я заметила, что в доме стало тише. Я предположила, что к вечеру он отослал рабочих.
— Мне нравится, когда в доме снова тишина.
— Мне тоже. Эти ремонтные работы займут некоторое время, Би, и нам пока придется потерпеть шум, пыль и присутствие чужих людей. Но когда ремонт закончится, вернутся тишина и спокойствие.
Я думал о сегодняшнем обеде. Шан и Риддл с нами за столом. И утром, за завтраком. Я думала о том, как зайду в комнату в моем доме и найду там Шан. Будет ли она заходить в оранжереи? Будет ли она читать свитки в библиотеке? Теперь, когда я думала о том, как она станет бродить по моему дому, мне вдруг показалось, словно я никогда не могла не знать о ее присутствии.
— Шан надолго останется здесь?
Я почему-то сомневалась, что тишина, спокойствие и Шан уживутся в одном доме.
— Пока она должна пожить с нами.
Он старался говорить твердо, но теперь я услышала страх в его голосе. Очевидно, он не задавался этим вопросом. Мне было приятно, что ответ ему не понравился так же, как и мне. Мне стало чуточку получше.
Он проводил меня в мою комнату. Я умылась и расчесалась, а когда вышла, оказалось, он ждал меня за дверью. Я посмотрела на него.
— Мне нравится, что ты сбрил бороду, — сказала я.
Я заметила это еще утром, но промолчала. Он посмотрел на меня, кивнул, и мы вместе спустились в столовую.
Слуги накрыли стол в большом обеденном зале, но огонь разожгли только в ближнем камине. Другой конец комнаты был темен, как пещера. Риддл и Шан уже сидели за столом, разговаривали, но громада комнаты пожирала их слова.
— А вот и мы, — объявил отец, когда мы вошли. Он овладел собой, его голос прозвучал приятно для всех нас.
Он усадил меня по правую руку, будто маму, отодвинув стул, а потом, когда я села, придвинув его к столу. Шан сидела справа от меня, а Риддл — слева от него. Волосы нашей гостьи были убраны, а платье выглядело так, будто она ожидала встречи с королевой. Она недавно умылась, но холодная вода не убрала красноту с ее глаз. Она плакала. По Риддлу было видно, что он тоже готов заплакать, но его щеки кривила улыбка.
Как только мы уселись, и отец позвонил в колокол, чтобы подавали еду, Шан заговорила.
— Вы не нашли никаких признаков незнакомки?
— Я же сказал вам, Шан, она ушла. Это просто раненая путешественница, не более того. Очевидно, она не чувствовала себя в безопасности даже здесь, и, как только смогла двигаться дальше, ушла.
Двое незнакомых мужчин зашли в комнату с подносами. Я посмотрела на отца. Он улыбнулся мне. Они поставили на стол суп и хлеб и отступили назад.
— Кор, Джет, спасибо.
Как только отец произнес это, они поклонились и ушли на кухню. Я испуганно посмотрела на него.
— Я нанял еще слуг, Би. Пора здесь кое-что поправить. Ты скоро познакомишься с ними и привыкнешь. Они двоюродные братья мужа Тавии, и их очень рекомендовали.
Я кивнул, но все-таки мне это не понравилось. Блюда сменялись, отец заботливо поддерживал беседу с Риддлом и Шан, будто этот разговор он должен был разделить поровну на всех. Он спросил Шан, понравилась ли ей комната. Шан сухо ответила, что она вроде бы неплоха. Он спросил Риддла, что он думает о супе, и Риддл сказал, что он так же хорош, как и тот, что подается в замке Баккип. На протяжении всего обеда они с Риддлом говорили о самых обычных вещах. Думает ли он, что завтра начнется большой снегопад? Отец надеялся, что в этом году зима будет малоснежной. Риддл сказал, что было бы хорошо, если бы снега было немного в этом году. Понравилась ли Шан поездка? Судя по отличному состоянию ее лошади, дороги в Ивовый лес расчищены. Быть может, завтра ей захочется немного изучить поместье?
Риддл спросил отца, ездит ли он до сих пор на той серой кобыле. Отец сказал, что, конечно, ездит. Риддл спросил, могут ли они пойти посмотреть на нее после обеда. Он хотел попросить свести ее с черным баккипским жеребцом.
Это был такой прозрачный предлог выманить отца и поговорить с ним, что мне стало плохо. После обеда мы пошли в небольшую комнату с удобными креслами и жарким огнем в камине. Риддл и отец вышли в конюшню. Мы с Шан сидели и смотрели друг на друга. Зашла Тавия и принесла нам чаю.
— Ромашка и шиповник, чтобы вам легче спалось после длинного путешествия, — с улыбкой сказала она Шан.
— Спасибо, Тавия, — сказала я среди повисшей тишины и молчания Шан.
— К вашим услугам, — ответила она.
Она налила нам чаю и вышла. Я взяла свою кружку с подноса и села у камина. Шан смотрела на меня.
— Тебе всегда позволяют так поздно не спать и оставаться со взрослыми? — очевидно, ей это не нравилось.
— Взрослыми? — спросила я, оглядываясь. Я улыбнулась ей, будто не понимая, о чем она говорит.
— Ты уже должна быть в постели.
— Почему?
— Так делают дети по вечерам. Они идут спать, чтобы взрослые смогли побеседовать.
Я подумала об этом, а потом посмотрела в огонь. Будет ли теперь отец отправлять меня в постель по вечерам, чтобы остаться наедине с Шан и беседовать? Я взяла кочергу и крепко ударила горящее полено, подняв сноп искр. Потом еще раз.
— Прекрати! Напустишь дыма.
Я ударила его еще раз, а затем положила кочергу на место. Я не смотрела на нее.
— Хорошо, что ты не носишь юбки. Испачкала бы весь подол. Почему ты сидишь у камина, а не в кресле?
Стулья были слишком высоки. Мои ноги болтались. Я заново посмотрела на чисто выметенные кирпичи.
— Здесь не грязно.
— Почему ты одеваешься, как мальчик?
Я посмотрела на тунику и штаны. На лодыжке висела паутинка. Я сняла ее.
— Я одета удобно. Вам нравится носить все эти слои юбок?
Шан резким движением разметала их вокруг себя. Они были красивы, как лепестки раскрытого цветка. Верхние юбки были синие, всего на один оттенок светлее синего баккипского. Нижняя юбка была голубая, и ее кружевной край выглядывал совсем не случайно. По цвету она подходила к бледно-голубому лифу, а кружева юбки были такие же, как на манжетах и воротнике платья. Эти платье и юбка были куплены не на каком-нибудь базаре на перекрестке. Они, наверное, были сшиты специально для нее. Она удовлетворенно их пригладила.
— Они теплые. И очень красивые. Очень дорогие, — она подняла руку и коснулась сережек, будто я могла не заметить их. — И вот еще что. Жемчуг из Джамелии. Лорд Чейд купил их для меня.
На мне была простая туника, сшитая мамой, и достаточно скромная шерстяная рубашка с длинными рукавами. Туника, перехваченная в талии ремешком, прикрывала колени. Под ней были только шерстяные гетры и тапочки. Никто никогда не говорил мне этого, но сейчас я вспомнила, как одеты мальчики с конюшни. Почти так же, как я. Даже девушки с кухни всегда носили юбки. Я посмотрела на манжеты. Они были запачканы паутиной и мелом после моих сегодняшних приключений. Колени гетр тоже были грязными. Я вдруг понял, что мама переодела бы меня к обеду с гостями. Возможно, одела бы меня в красные юбки. И заплела в волосы ленточки. Я подняла руку и пригладила то, что от них осталось.
Шан кивнула.
— Так лучше. А то стояли, как перья на птичьей голове.
— Они слишком короткие, чтобы их заплетать. Я обрезала их, потому что умерла мама.
Мгновение я смотрела прямо ей в глаза. Шан ответила холодным взглядом. Потом сказала:
— Я могу только желать, чтобы моя мать умерла. Уверена, это сделает мою жизнь проще.
Я перевела взгляд на ее колени. Ее слова поразили меня, и я пыталась понять, почему. И вскоре поняла. Она считает свою боль важнее моей. Я чувствовала, что она сказала, что жизнь ее бессердечной мамы — это величайшая трагедия в сравнении со смертью моей мамы. В тот момент я возненавидела ее. А еще обнаружила одну важную вещь. Я могу сделать как отец: поднять глаза, встретить ее взгляд и не выразить ничего, что думаю, на своем лице.
Эта мысль меня удивила. Я изучала ее, не говоря ни слова, и поняла, что Шан не разделяет эту мою способность. Все, что она чувствовала в этот момент, свободно и отрыто читалось на ее лице. Может быть, она думала, что я слишком мала, чтобы читать по ее лицу, или вообще не придавала этому значения. Но она ничего не пыталась скрыть от меня. Она знала, что ее грубые слова причинят мне боль. Она была несчастна, возмущена необходимостью быть в моем доме и раздражена тем, что ее оставили со мной. И во всех эти страданиях она винила меня, потому что я была рядом. И потому что она думала, что я не могу ударить в ответ.
Я не чувствовала к ней жалости. Она была слишком опасна для меня. Я подозревала, что из-за своей неразумной убогости она может проявить ко мне такую жестокость, которую я никогда не знала от взрослых. Я вдруг испугалась, что она может уничтожить всех нас, отобрать наш с отцом маленький мирок. Она сидела в своей красивой одежде и жемчужных серьгах, и смотрела на меня. Маленькая, думала она, крошечная грязная простушка. Конечно. Она думала, что я — дочь простолюдина Тома Баджерлока. А не забытая принцесса семьи Видящих! Просто дочь овдовевшего смотрителя Ивового леса. И все-таки у меня был дом и отец, который любил меня, и воспоминания о маме, которая заботилась обо мне. Ничего этого ей не досталось.
— Что-то ты притихла, — она пристально наблюдала за мной. Она была похожа на кошку, которая лениво тыкает мышь, чтобы убедиться, что та сдохла.
— Уже поздно. Знаете, я ведь ребенок. Обычно я ложусь спать раньше, — я нарочито зевнула, не прикрывая рта, и слегка помягче добавила: — Жалостливые сказки всегда навевают на меня скуку и сонливость.
Она смотрела на меня, ее глаза стали темно-зелеными. Она подняла руку, как бы подбивая волосы, и вытащила из прически шпильку. Она держала ее большим и указательным пальцем, будто привлекая мое внимание. Неужели она решила угрожать мне? Она резко встала, и я тоже вскочила на ноги. Я наверняка быстрее, но уклониться от нее по дороге к двери будет сложно. Я услышала топот в холле, и через мгновение Риддл открыл дверь. Позади него стоял отец.
— Спокойной ночи! — весело крикнула я им.
Я побежала мимо сердитой Шан, коротко обняла отца и поспешно отступила.
— День был такой длинный, столько неожиданных событий. Я совершенно без сил. Думаю, мне пора спать.
— Хмм, — отец выглядел удивленным, — если ты устала… Проводить тебя в комнату?
— Да, — строго сказал Риддл прежде, чем я успела ответить. Улыбаясь, Шан легким движением вернула шпильку в прическу. — Ей сегодня было нехорошо. Ты должен убедиться, что она тепло укрыта, а камин хорошо разожжен.
— Да, ты прав, — согласился он.
Он улыбался и кивал, будто то, что я иду спать в это время — совершенно естественно. Обычно мы допоздна сидели вместе, и часто я засыпала у камина в его кабинете. Теперь он попросил гостей извинить его, пообещал вернуться, взял меня за руку и мы вышли. Я не отпускала его руки, пока дверь за нами не закрылась.
— Что ты делаешь? — спросил он, когда мы направились к лестнице.
— Ничего. Сейчас ночь. Я иду спать. Мне говорили, так делают все дети.
— Шан вся красная.
— Наверное, сидела слишком близко к огню.
— Би.
Мое имя в его устах прозвучало обвиняюще. Я молчала. Мне казалось, я не заслужила этого. Рассказать ему о ее шпильке? Несомненно, он решит, что я дурочка.
Мы подошли к двери, и я быстро схватилась за ручку.
— Я просто хочу лечь спать вечером. Тебе, вероятно, нужно поспешить обратно, чтобы поговорить с другими взрослыми.
— Би! — воскликнул он, и теперь это значило, что я сделала ему больно и слегка разозлила. Ну и пусть. Пусть идет и возится с бедняжкой Шан. Она нуждается в его сочувствии, а не в моем. Его лицо стало строже: — стой здесь, я проверю комнату.
Я осталась ждать у открытой двери. Но как только он вышел, я проскользнула в дверь и закрыла ее за собой. Вцепившись в ручку, я ждала, не захочет ли он вернуться и поговорить со мной.
Но он не стал пытаться. Я так и знала. Я прошлась по комнате и подбросила еще одно полено в камин. Спать не хотелось.
Я разделась, сложила одежду и понюхала ее. Пахло не только грязью, но и мышами, наверное, из шпионских коридоров. Я подумала, как Страйпи охотится на крыс и мышей. Может быть, сбежать из комнаты, добраться до кабинета отца и посмотреть, как там кот? Но тогда придется снова одеваться, а если отец застанет меня в холле, то очень рассердится. Я решила встать пораньше. Обе мои зимние ночные рубашки пахли затхлостью. Когда мама была жива, одежда всегда пахла кедром и травами, если вынуть ее из сундука, или солнечным светом и лавандой, если ее только что постирали. Я подозревала, что после ее смерти слуги дома стали хуже работать, но впервые это коснулось меня.
Я свалила вину на отца. Потом упрекнула себя. Как я могла даже представить, что он знает об этом? Он, вероятно, понятия не имел, что прошли недели с тех пор, как я купалась и мыла голову. Правда, сейчас была зима, но мама по крайней мере раз в неделю купала меня в ванной даже зимой. Я подумала, смогут ли новые слуги, нанятые им, вернуть все, как было раньше? Скорее всего, нет. Вряд ли что-то изменится, пока кто-нибудь не возьмет управление домом в свои руки.
Может быть, Шан? Эта мысль заставила меня похолодеть. Нет. Я. Ведь на самом деле это моя семья. Я была женщиной, служившей своей сестре в ее доме. Я предполагала, что слуги отца делают свою работу под его надзором. Над ними стоял Рэвел. Но мама присматривала за домашними слугами. Рэвел очень любил праздничные хлопоты, но вряд ли он следил за ежедневной уборкой дома. Пора мне этим заняться.
Я надела менее вонючую рубашку. Я посмотрела на свои ноги и водой, оставшейся в кувшине, ополоснула лицо, руки и ноги. Я пошевелила огонь и влезла в постель. В голове роилось столько мыслей, что я никак не могла уснуть.
Но все-таки уснула, потому что когда проснулась, над моей кроватью стояла бледная девушка. На щеках блестели рубиновые слезы. На губах пенилась розовая кровь. Она смотрела на меня.
— Послание, — сказала она, выплевывая кровь вместе со словами, а затем упала на меня.
Я вскрикнула и начала выбираться из-под нее. Она вцепилась в меня, но я скатилась с кровати и была у двери меньше, чем через один вздох. Я кричала, но звука не было. В панике я шарила по двери в поисках задвижки, а когда нащупала ее, то распахнула дверь и выскочила в темный холл. Мои босые ноги громко зашлепали по полу, и теперь я смогла слегка завизжать. Что делать, если дверь спальни отца будет заперта, если он окажется не там, а в своем кабинете или где-нибудь еще?
— Па-па-па-па, — услышал я свое заикание, но никак не могла закричать в полный голос. От моего прикосновения его дверь открылась и, к моему ужасу, прежде чем я добежала до его кровати, он уже был на ногах, с ножом в руке. Он был босиком, в наполовину снятой рубашке, будто он готовился лечь. Он схватил меня свободной рукой, повернулся, прикрывая меня своим телом, и выставил руку с ножом в дверной проем. Не отводя от него взгляда, он спросил:
— Ты ранена? Что случилось, где?
— Моя комната. Девушка.
Мои зубы так стучали от ужаса, что я не представляю, как мне удалось выговорить эти слова. Но он, кажется, понял. Он почти нежно опустил меня на пол и пошел к двери.
— Позади меня. Оставайся позади меня, Би.
Он не оглядывался, чтобы убедиться подчинилась я или нет. Он пошел, побежал, с ножом в руке, и я должна была мчаться за ним, возвращаясь к последнему месту в мире, где я хотела бы оказаться. Без ножа в руке. Я пообещала себе, что, если переживу эту ночь, то больше никогда такое не повторится. Я украду нож на кухне и буду держать у себя под подушкой. Обязательно.
Мы подошли к моей комнате, и он сердито сделал мне знак оставаться за дверью. Он скалился, его глаза стали темными и дикими. В них был Волк-Отец, и ярость его была яростью убийцы, чьему детенышу кто-то угрожал. Он остановился на пороге и внимательно осмотрел комнату, освещенную только слабым огнем камина. Его ноздри расширились, и он огляделся. Потом очень тихо вошел внутрь. Он двигался так медленно к распростертой фигуре на моей постели, будто за раз передвигал одну часть своего тела. Он оглянулся на меня.
— Ты защищалась? Ты убила ее?
Я покачала головой. Мое горло все еще царапал ужас, но я смогла сказать:
— Я убежала.
Резкий кивок.
— Хорошо.
Он подошел еще ближе к кровати и рассматривал ее. Внезапно он напрягся, подняв нож, и я услышала ее слабый шепот:
— Послание. Вы должны услышать послание. До того как я умру.
Его лицо изменилось.
— Би. Принеси воды.
Мой кувшин был почти пуст. Я заглянула в комнату, где мы оставили девушку, и нашла поднос с нетронутой едой. В холодном чайнике была вода. Я принесла ее отцу. Он уложил ее на кровать.
— Пей медленно, — попросил он ее и поднес чашку к губам. Она открыла рот, но никак не могла сделать глоток. Светло-красная вода побежала по ее подбородку.
— Где ты была? — требовательно спросил отец. — Мы не могли найти тебя.
Ее глаза были почти закрыты. Веки выглядели сухими и твердыми.
— Я была… там. В кровати. Ох, — она вдруг стала еще печальнее. — Ох… Плащ. Это плащ. Мне было холодно и я укрылась им. Он спрятал меня.
Я решилась подойти ближе. Не думаю, что она знала о моем приближении. Казалось, она совсем ослепла. Мы с отцом обменялись недоверчивым взглядом. Она неопределенно двинула рукой. Этот жест напомнил мне скольжение тонкого листа ивы под потоком ветра.
— Он перенимает цвета и тени. Не потеряйте его… знаете, он очень древний, — ее грудь медленно поднялась и упала. Она молчала так долго, что я решила, что она мертва. А потом она закричала, будто слова причиняли ей боль: — Послание.
— Я здесь. Слушаю.
Отец взял ее узкую руку.
— Слишком теплая, — пробормотал он. — Слишком теплая.
— Так трудно думать. Собраться. Он сделал этот… узор. Легче запомнить. Опасно записывать.
— Я понимаю.
Она втянула носом воздух. Когда выдохнула, маленькие розовые пузыри выступили на ее губах. Я не хотела смотреть на них и не могла отвести взгляда.
— По четырем признакам вы поймете, что я настоящий курьер, и поверите мне. На его скипетре был Крысик. Имя вашей матери никогда не звучало. Вы служили человеку за стеной. У него есть отпечатки ваших пальцев.
Она остановилась, тяжело дыша. Мы ждали. Я видела, как она сглотнула и повернулась лицом к отцу.
— Убедились? — тихо спросила она. — Что я истинный курьер?
Я была права. Она не видела его.
Он вздрогнул, будто от укола.
— Да, да, конечно. Я верю тебе. Ты голодна? Может, выпьешь теплого молока или съешь что-нибудь? — Он на мгновение закрыл глаза и замер. — Мы бы ни за что не бросили тебя, если бы знали, что ты здесь. Когда мы не смогли найти тебя, то решили, что тебе стало лучше и ты ушла.
Он не упомянул о нашем подозрении, что она спряталась где-то в доме и хочет убить нас.
Ее дыхание становилось все тяжелее.
— Нет. Не надо еды. Слишком поздно, — она попыталась прокашляться, и кровь потекла еще сильнее. — Не время думать обо мне. Послание.
— Я все еще могу позвать целителя.
— Послание, — настаивала она. — А потом делайте, что хотите.
— Хорошо, послание, — сдался отец. — Слушаю. Продолжай!
На мгновение она задохнулась, и очередная розовая капля скатилась с ее губ. Отец нежно вытер ее уголком моего одеяла. Я решила, что сегодня ночью буду спать в его постели. Собравшись с силами, она произнесла на одном дыхании:
— Он передал вам. Старое пророчество сна предсказало нежданного сына. Тот, кто послал меня, считал, что это вы. Но теперь он думает, что, возможно, все не так. Он думает, что может быть еще один. Сын, неожиданный и нежданный. Мальчик потерялся где-то на пути. Он не знает, где и когда, и кто заботится о нем. Но он надеется, что вы можете найти его. До того как это сделают охотники.
Она выдохнула. Закашлялась, захлебываясь кровью и слюной. Она закрыла глаза и какое-то время пыталась просто дышать.
— У Шута был сын? — недоверчиво спросил отец.
Она коротко резко кивнула. Потом покачала головой.
— Его и не его. Полукровка Белый. Но возможно, выглядит как чистый Белый. Как я, — ее дыхание слегка успокоилось, и я решила, что она кончила. Потом она опять глубоко вздохнула. — Вы должны искать для него. Когда найдете нежданного сына, вы должны охранять его. И никому о нем не рассказывать. Никому не говорите о поисках. Это единственный способ защитить его.
— Я найду его, — обещал отец. Она слабо улыбнулась, показывая ряд розовых зубов. — А сейчас я пошлю за целителем, — сказал отец, но она слабо повернула голову.
— Нет. Это не все. Воды, пожалуйста.
Он поднес чашку к ее рту. Она не пила, набрала воду в рот и та снова вылилась на ее подбородок. Он снова вытер ее лицо.
— Охотники придут. Может быть, как друзья. Или переодетыми. Заставят вас поверить, что они друзья, — она говорила короткими фразами, резко вдыхая между ними. — Никому не доверяйте нежданного сына. Даже если они скажут, что пришли увезти его туда, откуда он родом. Ждите того, кто послал меня. Если сможет, он придет за ним. Так он сказал, когда послал меня. Так давно… почему он не добрался сюда раньше меня? Я боюсь… Нет. Я должна верить, что он все еще в пути. Он бежал, но они будут охотиться на него. Когда он сможет, он придет. Но медленно. Он должен прятаться от них. Это потребует времени. Но он доберется. А до тех пор вы должны найти сына и охранять.
Мне казалось, она сама не верит своим словам.
— Где я должен искать? — быстро спросил отец.
Она слегка покачала головой.
— Я не знаю. А если он знал, то не сказал мне. Чтобы, если они поймают меня и будут пытать, я не смогла предать его, — она повернула голову, ее слепые глаза искали его. — Вы найдете его?
Он взял ее за руку и осторожно поднял.
— Я найду его сына и сберегу его, пока он не придет.
Солгал ли он, чтобы успокоить ее?
Ее глаза закрылись, только бледные полумесяцы светились под веками.
— Да. Это важно. Они навредят ему. Быть может, убьют. Если они добер… — она свела брови. — Как я дошла. Орудие. Нет выбора, — ее веки открылись и странный бесцветный взгляд, казалось, искал его глаза. — У меня было три ребенка. Я никогда не видела и не обнимала ни одного из них. Они забирают их. Как забрали меня.
— Я не понимаю, — сказал отец, но под ее отчаянным взглядом поправился: — Я понимаю достаточно. Я найду его и сберегу. Обещаю. Теперь, мы уложим тебя, и ты отдохнешь.
— Сожгите мое тело, — твердо сказала она.
— Когда придет время, я это сделаю. Но сейчас…
— Все идет к этому. Мой спутник нашел раны. Я говорила вам. Что вошло — не выйдет.
— Яд?
Она покачала головой.
— Яйца. Сейчас они вылупились. Они едят меня, — она вздрогнула и снова закашлялась. — Простите. Сожгите кровать. Вместе со мной, — ее глаза были открыты, пустой взгляд блуждал по комнате. — Вы должны вынести меня на улицу. Они кусают и прячутся. И откладывают яйца, — она закашлялась. — Наказание за предательство, — она моргнула, и красные капли выкатились из уголков глаз. — Измену не прощают. За неё наказывают неотвратимой смертью. Медленной. Она длится неделями, — она вздрогнула, выгнулась и посмотрела на отца. — Боль растет. Снова. Я ничего не вижу. Они едят мои глаза. Они полны крови?
Я услышала, как отец сглотнул. Он опустился на колени рядом с кроватью, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с девушкой. Его лицо стало безмятежным, я не могла понять, чувствует ли он что-нибудь. Он тихо спросил:
— Ты закончила? Это все послание?
Она кивнула и запрокинула голову, чтобы встретиться с его взглядом, хотя я знала — она не видит его. Рубиновые капли крови дрожали на ресницах.
— Я закончила. Да.
Отец вскочил на ноги. Он повернулся, будто захотел выбежать из комнаты. Вместо этого он схватил пустой кувшин и серьезно заговорил:
— Би. Мне нужно холодной пресной воды. И захвати чашку уксуса. И… — Он сделал паузу, задумавшись. — Сходи в оранжерею Пейшенс. Принеси мне две двойные горсти мяты, которая растет ближе к статуе девушки с мечом. Иди.
Я взяла кувшин, свечу в подсвечнике, и вышла. Темнота делала коридоры огромными. Кухня тонула в тенях. Уксус был в большом кувшине и в переносных горшках. Все это стояло вне моей досягаемости. Пришлось подставить несколько скамеек. Я оставила тяжелые кувшины с водой и уксусом и пробралась через спящий дом к оранжерее Пейшенс. Я нашла мяту и без оглядки рвала ароматные листья, заполняя ими подол ночной рубашки. Потом, со свечой в одной руке и смятым подолом в другой, я побежала на кухню. Там я завязала листья в чистую тряпочку и взяла узелок в зубы. Оставив свечу, я взяла одной рукой тяжелый кувшин с водой, а второй — уксус. Я спешила, как могла, стараясь не думать о личинках, которые едят меня изнутри. К тому времени, как я достигла двери своей комнаты и поставила все на пол, чтобы открыть ее, я запыхалась, будто бегала всю ночь.
Ужасное зрелище предстало передо мной. Моя перина сброшена на пол. Отец стоит на коленях рядом с ней. Он уже был в сапогах, около него лежал тяжелый плащ. Должно быть, он возвращался в свою комнату. Он порвал одну из моих простынь на полоски. Его лицо было серым, когда он посмотрел на меня.
— Она умерла, — сказал он. — Я унесу ее на улицу, чтобы сжечь.
Он ни на миг не задержался, лихорадочно упаковывая тело. Моя перина стала похожа на огромный кокон. Внутри него лежала мертвая девушка. Он отвернулся от меня и добавил:
— Разденься здесь. Затем иди в мою комнату. Там возьми одну из моих рубашек. Свою ночную рубашку тоже оставь здесь. Я собираюсь сжечь ее вместе с ней.
Я смотрела на него. Я поставила на пол кувшин с водой и уксус. Узелок с мятой упал сам. Как бы он ни хотел помочь ей, было слишком поздно. Она умерла. Умерла, как моя мама. Он протолкнул очередную полоску под сверток и завязал еще один узел. Я тихо сказала:
— Я не собираюсь бегать голой по коридорам. И ты не справишься один. Может разбудить Риддла, чтобы он помог тебе?
— Нет, — он присел на корточки. — Би. Иди сюда.
Я подошла к нему. Я думала, что он собирается меня обнять и сказать, что все будет в порядке. Вместо этого он заставил меня наклониться и внимательно осмотрел мои короткие волосы. Затем он встал, подошел к моему сундуку с одеждой и открыл его. Он достал прошлогоднюю шерстяную одежду.
— Прости меня, — сказал он, вернувшись ко мне. — Но я должен защищать тебя.
Он взялся за подол моей ночной рубашки и снял ее с меня. Потом внимательно осмотрел мое тело, от рук до пальцев ног. Когда он закончил, мы оба были красными. Затем он сунул мне в руки шерстяную одежду и добавил мою ночную рубашку к своей связке.
— Обуйся и захвати зимний плащ, — сказал он мне. — Ты сама поможешь мне. И никто никогда не должен узнать, что мы сделали сегодня. Никто не должен узнать, что за послание она принесла. И даже то, что мы снова нашли ее. Если кто-то узнает, тот ребенок будет в большей опасности. Мальчик, о котором она говорила. Ты понимаешь это?
Я кивнула. В тот момент мне как никогда не хватало мамы.

Глава семнадцатая
Убийцы

Положа руку на сердце, стоит признать, что нет милосердного способа лишить кого-то жизни. Есть те, кто не видит злодейства в том, чтобы притопить новорожденного в теплой воде, пока он будет отчаянно бороться за глоток воздуха. Пока он не перестанет пытаться вздохнуть и не утонет. Но они не услышат криков, не почувствуют, как меркнет разум ребенка и решат, что были милосердны. К себе. Это справедливо для большинства «милосердных убийств». Лучшее, что может сделать убийца — это создать условия, в которых он не станет свидетелем порождаемой им боли. Ах, можете сказать вы, но как же лекарства и яды, которые погружают человека в глубокий вечный сон? Может быть, но я сомневаюсь в этом. Я подозреваю, что какая-то часть жертвы все понимает. Тело знает, что его убивают, и скрывает эту тайну от разума. Душитель, отравитель, палач — все они уверены, что то их жертвы не страдают. Они лгут. Все, в чем они могут быть уверены — что страдания жертвы невидимы для них. И никто не сможет сказать, что они не правы.
Мэджок, «Двести семьдесят девять способов убить взрослого» 

Пока я тащил тело вниз по лестнице, моя родная малышка бежала впереди, держа свечу и освещая мне дорогу. В один ужасный момент я ощутил радость, что Молли мертва и не может видеть, что я делаю с нашим ребенком. По крайней мере, я отослал ее на достаточное время, чтобы она не увидела, как я убил курьера. Я использовал две точки на горле. Когда я положил руки, она знала, что я собираюсь сделать. Ее слепой кровавый взгляд встретился с моим, и я прочитал в ее лице облегчение и разрешение. Но когда я надавил, она непроизвольно потянулась к моим запястьям. Еще несколько мгновений она боролась, сражалась за свою жизнь, полную боли. Но она была слишком слаба, чтобы долго сопротивляться. Она слегка поцарапала меня. Последний раз я убивал давно, очень давно. Сам момент смерти у меня никогда не вызывал возбуждения, как у некоторых убийц. Это никогда приносило мне радости, ощущения выполненного долга или достижения заветной цели. Этой работе я научился в раннем возрасте, выполнял ее быстро и холодно, и старался не задумываться. В ту ночь, даже с разрешения курьера, даже с осознанием того, что я спас ее от затяжной и мучительной смерти, был, вероятно, мой самый плохой опыт работы как убийцы.
И вот я делаю свою малышку соучастником и обязываю ее молчать. Прав ли был я, не позволив Чейду и Кетриккен сделать ее продолжением династии Видящих? Они, конечно, не предложили бы ей что-нибудь вроде этого. Я так гордился осознанием того, что давно не убивал! О, отличная работа, Фитц. Не позволяй им взвалить бремя будущего Видящего на эти хрупкие плечи. Вместо этого сделай ее учеником убийцы.
В таком поместье, как Ивовый лес, всегда где-нибудь есть куча мусора и листьев, которые нужно сжечь. В конце концов, все заканчивается так. Мы прошли к дальнему загону для окотившихся овец, у пастбища. Я, сжимая сверток с телом, двигался через высокую заснеженную траву и сквозь зимнюю ночь. Би молча шла за мной. Это была скверная, мокрая прогулка. Она шла за мной след в след. Мы подошли к краю засыпанной снегом кучи хрупких ежевичных ветвей, колючие кусты которых обрезали и бросили здесь, и упавших веток, слишком тонких, чтобы пустить их на дрова. Этой кучи мне хватит.
Там я сбросил свой груз, и упакованное тело неровно свалилось на ветви. Я уплотнил кучу. Би наблюдала. Я подумал, может быть, стоит отправить ее обратно, в комнату и попросить лечь спать? Я знал, что она не пойдет, и подозревал, что со свидетелем мое дело будет казаться не таким ужасным. За углем и маслом мы сходили вместе. Она смотрела, как я разбрызгал масло на ветви и щедро полил им завернутое тело. Потом мы подожгли. Смолистые вечнозеленые ветки и побеги ежевики загорелись быстро, и их пламя высушило толстые сучья. Я боялся, что они сгорят раньше, чем подожгут тело, но вскоре жирная перина загорелась, источая резкую вонь. Я принес еще веток, чтобы подбросить их на погребальный костер, а Би помогала мне. Она всегда была бледным маленьким созданием, а холод черной ночи сделал ее совсем белой, красные отблески огня на ее лице и волосах делали ее похожей на какого-то странного маленького духа смерти из старой сказки.
Огонь разгорелся, пламя поднялось выше моей головы. Его свет раздвигал ночную темноту. Вскоре моему лицу стало неприятно горячо, тогда как спина все еще мерзла. Я прикрылся от жара и подтолкнул концы ветвей подальше в огонь. Тот заговорил, затрещал, зашипел, поедая покрытые льдом сучья. Пламя пожирало нашу тайну.
Би стояла рядом со мной, но не касаясь меня, и мы вдвоем следили за тем, как сгорает курьер. Чтобы сжечь тело, требуется много времени. Большую его часть мы провели в молчании. Би говорила мало, только спросила:
— Что мы скажем остальным?
Я собрался с мыслями.
— Шан мы не расскажем ничего. Она думает, что девушка ушла. Риддл пусть тоже верит в это. Слугам я скажу, что ты жаловалась на зуд и укусы, я нашел паразитов в твоей постели, когда укладывал, и решил немедленно сжечь ее, — я слегка вздохнул и признался: — Это будет не совсем честно по отношению к ним. Я должен буду сделать вид, что очень взволнован, буду требовать, чтобы каждая твоя вещь была выстирана, и чтобы тебе принесли новое постельное белье.
Она коротко кивнула и перевела глаза на огонь. Я собрал еще одну охапку веток. Полусгоревшая куча просела под их весом, съеживаясь над угольками, в которое превращалось тело. Перина шелестела, оседая пушистым пеплом. Это почерневшие кости или почерневшие ветви? Даже я не мог сказать. Слабый запах жареного мяса вызвал у меня отвращение.
— Ты все сделал хорошо. Ты обо всем подумал.
Не такую похвалу хотел бы я услышать от своей маленькой дочери.
— Раньше я делал… специальную работу. Для короля. Тогда я научился думать о нескольких вещах сразу.
— И хорошо лгать. И не позволять людям увидеть то, что ты думаешь.
— Этому тоже. Я не горжусь этим, Би. Но тайна, которую мы услышали сегодня — она не моя. Он принадлежит моему старому другу. Ты слышала, что сказала курьер. У него есть сын, и этот сын в опасности.
Поняла ли она по моему голосу, какой странной оказалась для меня эта новость? У Шута есть сын. Я никогда не был абсолютно уверен в том, что он — мужчина. Но если ребенок родился, то из чрева женщины. Это означало, что где-то у сына была мать. Женщина, которую, по-видимому, любил Шут. Я думал, что я знаю его лучше, чем кто-либо еще. И все же до этого я бы никогда не додумался.
Женщина будет моей отправной точкой. Кто она? Вспомнилась Гарета. Она работала садовницей, когда мы с Шутом были детьми. Даже тогда она была влюблена в него. В детстве он был гибким и игривым мальчиком, вертелся колесом, делал сальто, жонглировал — все, что ожидали от шута. Он был быстр на язык. Часто его юмор был жесток к тем из слуг, кто, как он чувствовал, стоит выше него на одну-две ступени. С очень молодыми или теми, кто не обласкан судьбой, он был мягче, часто оборачивая штуки против самого себя.
Гарета не была хорошенькой, и он был добр к ней. Некоторым женщинам этого хватает. Позднее она вспомнила его, узнав под личиной лорда Голдена. Что, если это было больше, чем узнавание? Что, если он убедил ее сохранить этот секрет? Если у них тогда появился ребенок, сейчас ему должно быть около двадцати лет.
Но была ли это единственная возможность? В городе всегда было много девок и доступных дам, но я не мог себе представить, чтобы Шут посещал их. Это должна быть Гарета… Потом меня осенило и я увидел Шута в ином свете. Он всегда был очень замкнут. Быть может, у него была тайная любовница. Или не тайная. Лорел. Охотница, обладающая Уитом, не делала секрета в своем интересе к нему. Он провел много времени вдали от Бакка, в Бингтауне, и, возможно, в Джамелии. Я ничего не знал о его жизни там, кроме того, что он жил под личиной женщины.
И тогда внезапно все встало на свои места, и я подумал, какой же я огромный балбес. Джофрон. Почему он написал ей? Почему он предупредил ее, чтобы она охраняла своего сына? Возможно, потому, что это был их  сын? Я вспомнил все, что знал о Джофрон и Шуте. Около тридцати пяти лет назад, когда Шут нашел меня, умирающего в горах, он принес меня в маленький дом. Это была хижина, которую он разделял с Джофрон. Когда появился я, она ушла. А когда он пошел со мной, то все оставил ей. Я вспоминал о нашей последней встрече. Можно ли понимать ее поведение как реакцию любовницы, отвергнутой ради друга? Она, казалось, наслаждалась, показывая мне его письма, в то время как я не получил от него ни слова.
Я начала вспоминать те беспокойные дни, ее голос, боготворящий Белого Пророка. Я считал это своего рода религиозной страстью. Возможно, это была иная страсть. Но если она родила ему ребенка, он, конечно, знал бы об этом точно. Он писал ей. Отвечала ли она ему? Если он оставил ребенка там, мальчик будет на год моложе Неттл. Уже не малыш, которому нужна моя защита. А у внука не было ничего общего с Шутом. Конечно, если бы он был внуком Шута, его белое наследие как-нибудь проявилось. Внук Шута. Долгое время эти слова никак не хотели складывать в единое целое.
Я думал, пока пламя пожирало кости. В словах курьера было мало смысла. Если Шут стал отцом ребенка в последний раз, когда был в Баккипе, его сын уже не мальчик, но юноша. Это не подходит: курьер называла мальчика ребенком. Я вспомнил, как медленно рос Шут, как утверждал, что на десятилетия старше меня. Правда ли это — я не знал. Но если так, если он медленно взрослеет, то мог ли он оставить сына, когда сам казался еще ребенком? Тогда это не мог быть сын Джофрон. Быть может, он послал ей предупреждение, потому что боялся, что охотники станут преследовать любого ребенка, который может быть его сыном? Мысли замкнулись в кольцо, пытаясь построить башню из слишком разных блоков. Конечно, если бы это был сын Джофрон, он мог бы намекнуть, сказать мне десятком примет, которые я бы узнал. Назвал бы его сыном Кукольника, и я сразу понял. Но, возможно, это было верно для любого сына? Мальчик садовника, дитя охотницы… мы хорошо знали друг друга. Он мог бы указать на любого ребенка, оставленного им. Если Шут знал наверняка, где этот ребенок… Послал бы он меня в погоню за призраком, за мальчиком, который существует на основании каких-то пророчеств Белых? Он не мог сделать такого со мной. Нет, почти наверняка мог. Потому что только он мог поверить, что я найду такого ребенка. Даже если он сын Шута? Я снова перебирал скудные слова курьера. Нежданный сын. Однажды он назвал так меня. А теперь? Теперь есть другой «нежданный сын»? Могу ли я быть уверен, что этот мальчик — сын Шута? Нашим языком она владела почти в совершенстве.
— Папа? — Голос Би дрожал, и когда я повернулся к ней, то увидел, что она обняла себя за плечи и дрожит от холода. — Мы закончили?
Кончик ее носа покраснел.
Я посмотрел на огонь. Последняя охапка веток, которую я положил, внезапно рухнула. Много ли осталось от девушки? Череп, тяжелые бедренные кости, позвонки. Я шагнул вперед, чтобы заглянуть в сердце огня. Оно было покрыто углями и пеплом. Завтра я принесу белье из комнаты, где лежала девушка, и сожгу его здесь. Надеюсь, на сегодня достаточно.
Я огляделся. Луну слоями закрывали облака. Ледяной туман низко висел над заболоченными пастбищами. Там, где лунный свет достигал земли, туман заявлял свои права.
— Давай возвращаться.
Я протянул ей руку. Она посмотрела на нее, а затем дотянулась и вложила в мою ладонь маленькие пальчики. Они были ледяными. Я порывисто взял ее на руки. Она оттолкнула меня.
— Мне девять, а не три.
Я отпустил ее, и она соскользнула на землю.
— Я знаю, — сказал я извиняющимся тоном. — Просто ты выглядишь такой замерзшей.
— Потому что я замерзла.  Давай вернемся домой.
Я не пытался снова прикоснуться к ней, но был рад, что она шагает рядом. Я думал о завтрашнем дне и чувствовал тяжесть и страх. Будет достаточно сложно объяснить все Риддлу и Шан. Я боялся своего заявления о заражении, потому что знал, какая начнется суета и уборка. Рэвел выйдет из себя, все слуги будут наказаны. Начнется бесконечная стирка. Я подумал о своей собственной комнате и поморщился. Придется впустить служанок, иначе мои обвинения покажутся лживыми. И не хотелось даже представить возмущение и отвращение Шан, узнавшей, что в ее постели могут быть паразиты. Но тут уже ничего не поделаешь. Мое оправдание для сжигания перины Би в середине ночи должно быть убедительным. Избежать обмана невозможно.
Так же, как невозможно избежать разоблачения перед Би всего этого вала мусора из моей прежней жизни. Я покачал головой: плохой из меня защитник. Все, что я хотел сейчас, это остаться в одиночестве и попытаться обдумать произошедшее. Мысль о том, что Шут после всех этих лет дотянулся до меня, потрясала. Я пытался разобраться в своих чувствах и поразился, обнаружив, что одним из них был гнев. Все эти годы ни слова от него, ни одной попытки связаться со мной. А потом, когда ему что-то потребовалось — надменное, разрушающее жизнь вторжение! Досада соперничала со страшным желанием увидеть его. Послание, казалось, говорило, что он в опасности, его задерживают в путешествии или за ним шпионят. Он ранен? Когда я последний раз видел его, он собирался вернуться в свою старую школу, чтобы рассказать там о конце Бледной Женщины и обо всем, что он узнал за время своих долгих путешествий. Клеррес. Я знал только это название. Неужели он вступил в конфликт со школой? Зачем? Что стало с Черным человеком, его спутником и бывшим Белым Пророком? Курьер ничего не сказала про Прилкопа.
Шут всегда любил загадки и головоломки, а еще больше любил свои секреты. Но это не было похоже на очередную шалость. Казалось, будто он отправил информацию кусочками, вразнобой, и надеялся, что я найду способ понять всю картину. Не так ли? Был ли я еще тем человеком, на которого он мог надеяться?
Странно было то, что на самом деле я не хотел быть таким человеком. Я хитрый, находчивый убийца, способный шпион, умеющий бегать, сражаться и убивать. Больше я не хочу этого делать. Я все еще ощущал тепло кожи девушки в своих пальцах, чувствовал ее слабую хватку на запястьях, когда из всех сил сжимал ее горло. Как она потеряла сознание и умерла. Для нее я сделал это быстро. Не безболезненно, ибо не бывает смерти без боли. Но я значительно сократил ее агонию. Я даровал ей милость.
И еще раз почувствовал тот всплеск силы, который получает убийца. Это мы с Чейдом никогда не обсуждали ни с кем, даже друг с другом. Тошнотворный маленький всплеск превосходства, что я продолжал жить, когда кто-то умер.
Я никогда не хотел ощутить его снова. Правда не хотел. И не хотел задаваться вопросом, как быстро я решил одарить ее милостью мгновенной смерти. В течение многих десятилетий я настойчиво утверждал, что не желаю быть убийцей. Сегодняшний вечер заставил меня усомниться в моей искренности.
— Папа?
Убийца вздрогнул и перевел испытующий взгляд на маленькую девочку. Какое-то мгновение я не узнавал ее. Потом изо всех сил попытался стать тем, кем был — ее отцом.
— Молли, — сказал я.
От слова, сорвавшегося с моих губ, Би побледнела так, что ее покрасневшие щеки и нос выделились на лице, будто наполненные кровью. Молли охраняла меня. Она была указателем, направившем меня по иному пути. Теперь она ушла, и я чувствовал, будто упал с края утеса и безнадежно погружаюсь в трясину. И тащу за собой дочь.
— Она умерла, — прошептала Би, и вдруг все снова стало реальным.
— Я знаю, — сказал я тоскливо.
Она подергала меня за руку.
— Ты ведешь нас в темноту и туман, к пастбищу. Иди сюда.
Она потянула меня в сторону, и я понял, что мы шагаем по туманной лесной полосе земли возле пастбища. Она повернула обратно к Ивовому лесу, где тускло светилось несколько окон.
Мой ребенок вел меня домой.
Мы бесшумно прошли по темным коридорам поместья. Через увешанный флагами холл, вверх по лестнице и вдоль по коридору мы прошли тихо. Я остановился у входа в ее комнату и внезапно вспомнил, что она не может спать там. Я посмотрел на нее и возненавидел себя. Ее нос стал ярко-красной кнопкой. На ней был зимний плащ и сапоги, а внизу — только шерстяная рубашка. Теперь она промокла до колен. Ох, Би.
— Давай найдем тебе чистую ночную рубашку. Сегодня ты будешь спать в моей комнате.
Я вздрогнул, вспоминая логово кабана, в которое превратилась моя комната. Ничего не поделаешь. Я хотел сжечь каждый клочок белья в ее комнате, чтобы избежать заражения ужасными существами, которые были в девушке. Я подавил дрожь от мысли о жестоком приговоре, который ей вынесли. Необратимом приговоре. Наказание за предательство — долгая мучительная смерть, которую не остановят мольбы и оправдания. Я до сих пор не знал, кто такие «они», но уже презирал их.
Я зажег свечу от огня в камине, а Би пошла к сундуку с одеждой. Ее ночная рубашка оставляла на полу мокрый след. Она подняла тяжелую крышку, подперла ее плечом и начала рыться в вещах. Я оглядел комнату. Ободранная кровать казалась обвиняюще-обнаженной. Сегодня, в этой комнате, я убил девушку. Разве я позволю, чтобы мой ребенок снова спал здесь? Она не найдет здесь покоя после всего, что я сделал. Даже если и не подозревает об этом. Она верит, что курьер просто умерла от ран. Но это убийство будет еще долго давить на меня. Я не хочу, чтобы моя дочь спала в кровати, где я кого-то убил. Завтра я подниму тему ее переезда в другую комнату. А сегодня ночью…
— СТОЙ! Просто остановись, пожалуйста! Оставь меня в покое! ПОЖАЛУЙСТА!
Этот голос, сорвавшийся в конце на визг, принадлежал Шан.
— Оставайся здесь! — крикнул я Би и рванулся из комнаты.
Временная комната Шан была в конце коридора. Я сделал несколько шагов, прежде чем Риддл, в ночной рубашке, с кинжалом в руке и дико встопорщенными волосами, тоже появился в коридоре. Плечом к плечу, мы побежали. Голос Шан становился все выше от ужаса.
— Мне жаль, что ты мертв. Я не виновата, я не виновата! Оставь меня в покое!
Дверь ее спальни резко распахнулась, и плачущая Шан выскочила в тускло освещенный холл. Ее каштановые волосы разметались по плечам ночной рубашке. В одной руке у нее был кинжал, прекрасное изящное лезвие, и даже в состоянии ужаса она держала его так, будто знает, как им пользоваться. При виде нас она закричала еще громче. Потом признала Риддла и, задыхаясь и выкрикивая его имя, упала в его объятия, едва не напоровшись на кинжал. Она, казалось, не заметила, когда он схватил ее запястье и, сдавив его, заставил уронить ее собственное оружие.
— Что, что случилось?
Мы оба кричали, но в ответ она только выла и так крепко обнимала Риддла за шею, что я испугался, как бы она не задушила его. Она уткнулась лицом в его грудь, и он отвел свой кинжал в сторону, а второй рукой неловко поглаживал ее. Она бормотала что-то снова и снова, но я никак не мог понять ее. Я наклонился и поднял ее клинок. Я узнал этот стиль, он был сделан специально для наемного убийцы. Очевидно, она не была уверена, что ее навыки смогут защитить от призрака. Я спрятал кинжал в рукав.
— Я проверю ее комнату. Охраняй ее, — сказал я Риддлу но, когда я прошел мимо них, она вдруг подняла голову и завопила:
— Не ходите туда! Не ходите туда! Там его призрак, он плачет и плачет! Он обвиняет меня. Роно обвиняет меня!
Я остановился, чувствуя себя больным от страха, растущего внутри. Я не суеверный человек. Я не верю в призраков. И все-таки я почти слышал далекий плач потерянного ребенка. Мое сердце сжалось, и я был благодарен Риддлу, когда он сказал:
— Это был всего лишь плохой сон, Шан. Вам пришлось много пережить, последние две недели были очень страшными. И вот вы в незнакомом доме, не знаете, как жить дальше. Не удивительно, что вам приснился кошмар.
Она резко оттолкнула его. Ее голос звучал возмущенно.
— Это не кошмар. Я не могла уснуть. Я лежала в постели, думала, и вдруг услышала плач. Это Роно. Маленький негодник всегда плакал, ныл и что-нибудь выпрашивал. Он всегда хотел все сладкое или вкусное, что было приготовлено для меня. И даже когда ему говорили, что это для меня, он продолжал попрошайничать или просто крал с тарелки. И вот это его убило! — внезапно она разозлилась. — Он украл, съел и умер. В чем я виновата?
— Вы не виноваты, — быстро ответил Риддл. — Конечно, нет. Виноват тот, кто пытался отравить вас.
Ее рыдания резко изменились, и я удивился, как быстро она перешла от ужаса к утешению. Она прятала лицо на плече Риддла, прижалась к нему, обхватив его шею, и всем телом повиснув на нем. Он неловко смотрел на меня. Я старался не сердиться. Я не был уверен, что он и Неттл были парой, но даже без этого мне совершенно не нравилось смотреть, как он обнимает другую женщину.
— Я проверю ее комнату. Просто чтобы убедиться, что там все в порядке, — сказал я ему.
Она подняла голову. Слезы и сопли смысли всю красоту ее лица.
— Это не сон, я не спала! Не могу себе представить! Я слышала его плач!
— Я все проверю.
Когда я проходил мимо Риддл, он ответ в сторону кинжал и коротко приподнял бровь, насмехаясь над собой. В любой ситуации лучше иметь при себе оружие.
— Я оставлю ее на ночь в своей комнате, — сказал он.
— Вы не можете оставить меня одну! — завопила она.
С глубоким смирением в голосе он предложил:
— Я останусь у вашего порога, только с другой стороны двери. Если что-нибудь побеспокоит вас, я буду всего в нескольких шагах.
Я уже шел по коридору и не услышал ее возражений. Я остановился за дверью ее комнаты и успокоился. Это может быть что угодно или ничего, напомнил я себе. Я открыл дверь и заглянул в комнату. Развернул Уит, исследуя помещение. Ничего. В комнате не было ни человека, ни животного. Это не давало полной уверенности, что Шан только представила чужака, но очень обнадеживало.
Свет от слабого огня в камине бросал в комнату медные отблески. Постельное белье упало с кровати и было раскидано до самой двери. Я мягко зашел внутрь, прислушиваясь. Что она слышала? Ибо я подозревал, что какое-то зерно истины в ее словах было. Может быть, свист ветра через дымоход или окно? Но, за исключением приглушенного треска огня, все было тихо.
Я зажег свечи и осмотрел комнату, проверив за шторами и под кроватью, и даже заглянув в пустые сундуки для одежды. Они были недавно вымыты и в них лежали только новые мешочки с запахом кедра и лаванды, ожидая, когда их используют. Шан еще не распаковала вещи, а просто устроила завал одежды в комнате. Тряпки были повсюду, высыпались из ее сумок, устилали изножье кровати и пол. Мне не понравилась такая неопрятность. Что ж, завтра прибудет горничная и наведет здесь порядок. Тем не менее мне совершенно не понравилось, что девушка ее возраста даже не знает, как правильно разложить вещи. Ее украшения были разбросаны по всему туалетному столику, рядом с пакетиками розовой и желтой пудрой.
Чейд, очевидно, открыл для нее свой кошелек, и она в полной мере воспользовалась им. Чему он учил девушку? Она явно много думал о ней, но никаких следов дисциплины или порядка в ее поведении я не находил. Как он мог смотреть на нее и считать ее возможным шпионом, не говоря уж об убийце? Я никак не мог понять, где он ее нашел и почему она так важна для него. Он скрывал ее родословную, но я был полон решимости все выяснить. Я выведаю его секреты. В свободное время. Когда не буду искать несвоевременного наследника Шута. Или обвинять моих слуг в разведении паразитов в белье. Или восполню ущерб, причиненный дочери. Я не очень хорошо справлялся со своей жизнью. И не мог себе представить, как справлюсь еще и с Шан.
Я закончил тщательный осмотр, убедился, что окна и ставни плотно закрыты, а в соседней комнатушке, предназначенной для горничной, не скрывается злоумышленник. Никого там и не было. Я вышел из ее комнаты, пытаясь сообразить, как теперь успокоить Шан. Этой ночью мне хватало своих собственных забот. Завтра будет достаточно времени, чтобы подумать, как приучить Шан к нашим простым обычаям. Завтра… уже далеко за полночь. Сегодня.
Захватив с собой свечи, я пошел по коридору туда, где, скрестив руки на груди, стоял Риддл. Я никогда не видел более упрямого человека. Взъерошенная кухонная служанка, одна из деревенских девушек, нанятая для помощи, стояла рядом с ним в ночной рубашке и платке, сонная и встревоженная. Рядом стояла Майлд, на ее лице читалось недовольство всем этим шумом. Шан продолжала бурно жаловаться. Я был благодарен, что хоть Рэвела не разбудили. Не так много времени осталось до скандала с дворецким.
Шан положила руки на бедра и посмотрела на Риддла. Ее темные кудрявые волосы разметались по плечам, рубашка топорщилась на уровне груди.
— Нет, я не хочу, чтобы она спала рядом со мной. И что она может сделать, если призрак вернется? Риддл, ты должен защитить меня. Я хочу, чтобы ты спал в моей комнате!
— Леди Шан, это было бы неуместно, — твердо ответил Риддл. У меня было чувство, что он не в первый раз произносит эту фразу. — Вы хотели компаньона на ночь? Вот Пэнси, готова услужить. И уверяю вас обеих, что, если вам потребуется помощь, я буду здесь, у порога.
— Призрак? — с Пэнси слетела вся сонливость. Она оторопело воззвала к Риддлу: — Господин, я прошу вас, леди права! Я совершенно бесполезна против призрака! Уверена, я просто упаду в обморок при виде него!
— Я проверил номер леди Шан. Уверяю вас, там никого нет и бояться нечего, — заявил я твердо.
— Конечно, нет. Теперь!  — возразила Шан. — Это был призрак маленького Роно, который плакал и обвинял меня! Призраков не найдешь, когда ищешь. Они приходят и уходят, когда им заблагорассудится!
— Роно? — Майлд захохотала, а потом сказала: — Прошу прощения, леди Шан, но никакого призрака Роно в комнате нет. Известно, что единственный призрак, который ходит по этим комнатам — это старый лорд Пайк. Так его назвали родители, но все служанки в усадьбе называли его старым лордом Зырк, потому что он очень любил подглядывать за женщинами, когда они переодеваются! Моя мать рассказывала мне, что он будет прятаться в су…
— Хватит на сегодня историй! — оборвал я ее.
По выражению лица Пэнси я уже понял, что завтра она будет просить расчет. Скрытое веселье в глазах Риддла не могло поднять мне настроения. Все, что я хотел — попасть в свою собственную кровать. Я придал голосу властности.
— Майлд, если не трудно, помогите Риддлу сделать ложе у двери леди Шан. Леди Шан, если вам нужен кто-то, кто разделит с вами комнату, предлагаем вам Пэнси. Только ее. Никого больше. Пэнси, вам дополнительно заплатят за эту услугу сегодня. Дамы и господа, это все. Теперь я собираюсь лечь спать. Слишком много происшествий для такого утомительного дня.
— Если призрак Роно задушит меня ночью в отместку за свою смерть, я надеюсь, вы хорошо продумаете, как объяснить лорду Чейду, почему не выполнили свой долг и не защитили меня!
Ее холодные слова стучали в мою спину. Я не остановился. Я знал, что бросаю все на плечи Риддла. И знал, что он может справиться с этим. По крайней мере, он сегодня ночью немного поспал, никого не убивал и не сжигал тело.
Я открыл дверь в комнату Би. Пусто. Стало быть, она переоделась и пошла ко мне. Я зашагал дальше по коридору. Открыл дверь в свою комнату и остановился. Я чувствовал, что ее здесь нет. Уит сказал мне, что в комнате только холод и пустота. Огонь почти потух.
Я поднял подсвечник повыше, чтобы убедиться, что комната пуста. Насколько я мог судить, с момента моего последнего посещения в комнате ничего не изменилось. Я по привычке подошел к очагу и подбросил дров в огонь.
— Би? — позвал я тихо. — Ты прячешься здесь?
Я подергал скомканное одеяло на кровати, чтобы убедиться, что она не зарылась в него и не заснула. Смятые простыни и вонь мужского пота заверили меня, что вряд ли она найдет более неприглядное место, чтобы спрятаться. Нет, ее здесь нет.
Я направился обратно в ее комнату. В коридоре воцарилась тишина. Риддл открыл глаза и поднял голову, когда я проходил мимо.
— Просто проверю Би, — сказал я ему.
Мне не хотелось, чтобы он узнал, что я потерял свою собственную дочь. От мысли о том, как он будет докладывать Неттл о неразберихе в моем хозяйстве, меня передернуло. Призраки, забитые дымоходы и плохо обученные слуги ничто по сравнению с потерей младшей сестры Неттл.
С высоко поднятыми свечами я вошел в ее комнату.
— Би? — позвал я тихо.
Очевидно, что ее нет на голой кровати. На мгновение мне стало страшно. Не могла же она забраться в постель в комнате прислуги? Я проклял себя за то, что не успел сжечь их.
— Би? — воскликнул я громче и быстро шагнул к соседней комнате.
Пусто. Я пытался вспомнить, как комната выглядела в последний раз. Не было ли больше белья на кровати и меньше — на полу? Я молился богам, лишь бы только она не касалась его. Комнатка была мала, я быстро убедился, что Би здесь нет. Я вышел и с ужасом бросился к сундуку с зимней одеждой. Как часто я напоминал себе, что ей нужен сундук поменьше и с легкой крышкой? Я знал, что если она упадет в него, то может разбить голову и задохнуться в темноте.
Но внутри были только кучки скомканной одежды. Облегчение боролось во мне с беспокойством. Ее там нет. Я ощутил приступ досады от того, что ее одежда в таком беспорядке. Неужели слуги не стали убираться и здесь, когда я запретил им приближаться к моей комнате? Во многих отношениях я не смог позаботиться о своей дочери, и вот теперь совсем потерял ее.
Мне что-то попало под ногу, и я заметил кучу мокрой одежды на полу. Одежда Би. Значит, она переоделась. Она была здесь, а потом ушла. Так, где она может быть? Куда она пойдет? На кухню? Быть может, она голодна? Нет, она слишком расстроена и даже испугана. Так куда она пойдет?
И я понял.
Я прошел мимо Риддла, изображая спокойствие, которого не ощущал.
— Спокойной ночи! — сухо пожелал я ему.
Он посмотрел мне вслед, а затем плавно вскочил на ноги.
— Я помогу тебе искать ее.
Я ненавидел его проницательность и одновременно был рад ей.
— Возьми тогда кухню. Я проверю свой кабинет.
Он кивнул и убежал. Прикрыв пламя свечей, я последовал за ним. Спустившись по лестнице, мы разделились. Я вернулся, чтобы дойти до кабинета. В темных коридорах было спокойно. Двойные двери моего кабинета оказались заперты. Внутри стояла гробовая тишина.

Глава восемнадцатая
Невидимка

Любимый,
было время, когда я знал покой рядом с тобой. Хотя, если честно, не раз твоя близость грозила мне смертельной опасностью. Или болью. Или страхом. Но покой я помню лучше всего. Если бы ты был здесь, я бы схватил тебя за плечи и встряхнул, чтоб застучали твои зубы. Какой смысл у этого сжатого послания, отправленного мне? Неужели ты боялся доверить слишком многое? Подозревал ли ты, какую безжалостную охоту устроят на твоего курьера, и как она будет страдать под смертельной пыткой? Какая нужда заставила тебя сознательно уготовить ей такую судьбу? Я задаю себе эти вопросы, и единственный ответ, который могу найти, что, если бы ты не сделал этого, ей было бы еще хуже. Но что, спрашиваю я себя, может быть хуже? И какие опасности грозят тебе, раз ты сам не мог доставить это послание?
У меня есть только вопросы, и каждый мучает меня, подавленного и другими заботами. Ты поставил передо мной странную задачу с несколькими подсказками. Боюсь, она очень важна. Но в моих руках немало не менее важной работы. Воспитание дочери… Должен ли я снова отказаться от собственного ребенка и на этот раз отправиться на поиски твоего? Так мало сведений, старый друг, и такая большая жертва.
Недописанное письмо со стола отца

Я стояла одна в своей комнате и слушала, как Шан вопит в коридоре. Во мне росла обида. После всего, что я пережила сегодня с ним, после всего, что я сделала, чтобы помочь ему, один крик от Шан — и отец убежал, бросив меня в темноте, в сырой одежде. Я подняла крышку сундука и наклонилась, на ощупь выискивая что-нибудь теплое и сухое, что можно было бы надеть в постель. Я отбросила зимние носки и колючие шерстяные рубашки. Мои пальцы коснулись чего-то, я зацепила и достала эту вещь почти с самого низа.
Это был теплая валяная ночная рубашка. Красная. Мой любимый цвет. Я поднесла ее ближе к огню, чтобы рассмотреть. Она была новая, неношеная. Я вывернула воротник и узнала стежки. Ее сделала мама. Для меня. Сделала и отложила. Она часто убирала вещи на будущее, когда я дорасту до них.
Я сбросила мокрую одежду и натянула новую ночную рубашку через голову. Она отлично подошла, разве что была слегка длинновата. Я подобрала подол, чтобы удобнее было шагать. От этого я почувствовала себя элегантной, будто приподнимаю юбку, а не подол ночной рубашки.
Закричал призрак, долгий далекий вой поднял волосы на затылке. На мгновение я застыла. Потом он завыл снова, еще ближе и громче. В этот момент я поняла две вещи: не стоило оставлять кота в шпионском лабиринте, и выход из моей комнаты все-таки есть. Но не там, где я его искала.
Я толкнула дверь в комнатку прислуги. Свет огня едва дотягивался сюда. Я вернулась за свечой. Белье бледной незнакомки лежало, как она его оставила, смятым на кровати. Я знала, что лучше его не касаться. Я попятилась, обходя кровать, но мои ноги в чем-то запутались и я чуть не упала. Я закричала, испугавшись, что заражусь, и призрак закричал в ответ.
— Подожди! — прошипела я тихо. — Я иду. Помолчи и я дам тебе огромный кусок рыбы.
Воды.  Кот хотел пить. Я должна была догадаться. Он уже нашел и утащил свою награду — соленую рыбешку, и теперь его мучила жажда.
— Хорошо, воды. И колбаски из кладовой. Но помолчи, пока я не смогу добраться до тебя. Пожалуйста.
Урчащее «мяу» согласия и предостережения. Если его вознаграждение не поторопится, он снова споет, да так, что камни посыплются.
Сердце грохотало, пока я смотрела на ноги, боясь увидеть на них следы укусов насекомых. Вместо этого я видела только подол моей ночной рубашки, а, когда подняла его — свои босые ноги на дощатом полу. Удерживая подол и опустив свечу, я нагнулась и присмотрелась. Я чувствовала, что моя нога стоит на чем-то, не на полу, но ничего не видела.
Я подняла рубашку еще выше, так, что смогла зажать подол зубами, и подогнула пальцы на ногах. Они обхватили ткань. Легкую и мягкую. Я нагнулась и поймала ее указательным и большим пальцами. В это мгновение полотнище развернулось, выставляя напоказ рисунок крыла бабочки. Я испуганно выпустила его. Моя нога несомненно стояла на полу, но половина пальцев исчезли. Один угол плаща был перевернут, показывая тонкие цветные полоски. Я изумленно смотрела, как мои пальцы медленно принимают форму ткани. Я чувствовала, что плащ укрывает их, но ничего не видела.
Я защипнула плащ за цветную подкладку и подняла его. Теперь я могла его разглядеть. Он висел на моей поднятой руке, пышноцветный и очень легкий. Вот почему мы не видели ее в кровати. Мне вспомнились странные слова курьера: «он перенимает цвета и тени». Неудивительно, что она предупредила нас, чтобы мы его не потеряли. Это ведь сокровище из старой сказки! Внезапно мой страх заразиться пропал, сменившись уверенностью, что если бы мой отец увидел этот плащ, он забрал бы и сжег его, чтобы защитить меня.
Я поставила свечу на пол и, не сводя глаз с белья на кровати, вытянула плащ и сложила его изнанкой вверх. Он свернулся в удивительно маленький комочек. Я подумала, что такая тонкая ткань не сможет защитить от ветра или дождя. Стоит хорошенько позаботиться о ней.
Страйпи снова мяукнул.
— Ш-ш-ш! — остерегла я его и предложила: — Покопай или поцарапай то место, где видишь свет. Я пытаюсь найти дверь.
Из-под кровати послышалось слабое царапание. Мне совершенно не хотелось касаться ее, но пришлось. Я схватила ее обеими руками и с усилием оттащила тяжелую кровать от стены. Мне казалось, что она намного тяжелее, чем должна быть. Наверное, это сделано, чтобы отбить у служанки охоту ее двигать.
Я подняла свечу и протиснулась между стеной и кроватью, чтобы присмотреться и ощупать деревянные панели. Кот старательно, даже отчаянно царапался. Я не могла разглядеть отверстия или рычага, но когда положила руку на то место, где он царапался, почувствовала сквозняк. И звук, мне показалось, стал сильнее, чем раньше.
— Потерпи, — снова предупредила я его, и вдруг вспомнила о двери в кабинете. Я закрыла дверь в комнату и начала изучать петли. Ложных петель не было, но одна деревянная доска за дверью оказалась у же своих соседок. Я запустила ногти в ее край и потянула на себя, пока она не закачалась. За ней появился рычаг, покрытый паутиной и пятнами ржавчины. Я потянула его, он застонал, слегка переместился, и часть стены за кроватью внезапно выдвинулась. Возбужденный «мяу» кота стал громче.
— Ш-ш! — предупредила я его.
Я подозревала, что у меня не так много времени до возвращения отца. Мне нужно спрятать плащ, выгнать и наградить кота и вернуться в свою комнату прежде, чем меня потеряют. Я вернула узкую панель на место, стиснула зубы и пролезла мимо грязной кровати. Когда я оперлась на сдвинутую стеновую панель, она закачалась. Я вошла внутрь, ногой заталкивая кота обратно в коридор.
— Не ходи сюда! Здесь нет воды! — предупредила я его.
Он заворчал, но отступил. Я сунула плащ под мышку, поставила свечу и использовала всю свою силу, чтобы притянуть кровать на место. Когда это было сделано, я шагнула в шпионский коридор и толкнула скрытую дверь, которая захлопнулась за мной.
Сначала кот,  решила я, и ему очень понравилось мое решение.
— Выведи нас к кладовой, — попросила я его шепотом. — За рыбой!
Страйпи пошел вперед, и я последовала за ним. Дважды он останавливался так резко, что я чуть не наступала на него. Но дорогу он знал, и вскоре мы дошли до потайной двери в кладовке и вышли в дом. Мне пришлось громоздить ящик на ящик, чтобы добраться до связок колбас, висевших слишком высоко. Мне опять не хватало поясного ножа. Пришлось зубами отгрызать пару колбасок. Кот жалобно мяукнул, напоминая о своей невыносимой жажде.
Мы отважились зайти в кухню, где я нашла для него воду. Он пил, пил, пил, пока я проверяла плащ-бабочку. Несмотря на вес, ткань выглядела очень прочной. Когда Страйпи напился, я наградила его колбаской и выпустила на кухонный двор. Он неслышно выбежал в ночь, когда я окликнула его:
— Что с крысами? Ты убил кого-нибудь из них?
Он убил несколько, а еще нашел и разорил два гнезда с крысятами.
— Ты вернешься завтра?
Это вряд ли. Ему не понравилось сидеть взаперти без воды. Он привык приходить и уходить, когда ему хочется. Высоко подняв хвост, он убежал в холодную ночь. Я его не винила. Слишком уж надолго я оставила его запертым и совершенно без воды. Но то, что он вынюхал два крысиных гнезда, меня насторожило. Необходимо срочно найти надежного кота-помощника.
Я услышала тихие звуки в доме и внезапно вспомнила, что мне нужно спешить. В кухню кто-то вошел, и я метнулась обратно в кладовку. Притушив свечу, я на ощупь нашла вход в тайный коридор и тщательно прикрыла дверь за собой. Меня окружила полная темнота. Я заверила себя, что теперь отлично знаю дорогу и свет мне совсем не нужен. Я старалась не думать о тех крысах, которых Страйпи еще не убил.
Мне потребовалось некоторое время, но вскоре я уже добралась до своего уютного логова рядом с кабинетом отца. В глазок бил слабый луч света. Я выглянула и увидела, что отец закрывает двери. Через мгновение он открыл вход в потайной коридор.
В темноте я встряхнула плащ-бабочку и сложила изнанкой вверх. Я не видела, что делаю. Оставалось лишь надеяться, что я не перепутала стороны. Пока он открывал дверь, я засунула плащ на полку, за свечи.
Сначала появились отблески огня. Свет и тени танцевали, текли и расширялись. Они показались из-за поворота и, как волна, поглотили меня. Я сидела тихо, сжимая потухшую свечу, пока отец не подошел ко мне. Когда свет достиг комнатки и отец разглядел меня, из его груди вырвался вздох облегчения.
— Я знал, что найду тебя здесь, — сказал он мягко. — Ох, дорогая… У тебя погасла свеча? Ну и ночка у тебя выдалась. Мой бедный детеныш.
Чтобы пробраться в мое убежище, ему пришлось согнуться. Когда я встала, он склонился еще ниже, чтобы поцеловать меня в макушку. И замер на мгновение, будто обнюхивая меня.
— С тобой все в порядке?
Я кивнула.
— Теперь ты будешь прятаться здесь, если тебя что-то испугает?
На это я могла ответить правду.
— Да. Это место мое больше, чем любое другое в доме.
Он выпрямился и кивнул мне.
— Очень хорошо, — он попытался пожать плечами, но в таком тесном закутке у него не получилось. — Теперь пойдем со мной. До утра нам обоим надо немножко поспать.
Он пошел вперед, и я последовала за ним в его логово. Я наблюдала, как он закрывает панель и открывает высокие двери. Я следовала за его свечой, пока мы возвращались в главную часть дома. У подножия парадной лестницы он остановился, повернулся и посмотрел на меня сверху вниз.
— Твою комнату придется тщательно отмыть, прежде чем ты снова будешь спать там. А моя комната слишком запущена. Предлагаю поспать в гостиной мамы, там, где ты родилась.
Моего согласия он не ждал. Я снова шла за ним до уютной комнаты, которая когда-то служила мне детской. Здесь было холодно и темно. Отец зажег огарок свечи и оставил меня, чтобы принести угли для камина. Пока его не было, я стряхнула паутину со своей новой красной ночной рубашки и осмотрелась в плохо освещенной комнате мамы. С тех пор, как она умерла, мы редко заходили сюда. Ее присутствие было здесь повсюду: от готовых свечей в подсвечниках до пустых ваз для цветов. Нет, не присутствие. Я чувствовала здесь ее отсутствие. Прошлой зимой почти каждую ночь мы собирались здесь втроем. Рабочая корзинка мамы так и стояла на ее кресле. Я села в кресло и поставила ее на колени, спрятала ноги под ночную рубашку и прижала к себе корзинку.

Глава девятнадцатая
Без сил

И тогда, когда никто не ждет, когда умерла надежда и бегут белые пророки, там, где нельзя представить, будет найден Нежданный Сын. Он не будет знать отца своего и без матери расти будет. Он станет камушком на дороге, который свернет колесо с пути. Смерть будет алкать его, но снова и снова жажда ее не будет утолена. Похороненный и вставший из могилы, забытый, безымянный, одинокий и обесчещенный, он станет важнейшей силой в руках Белого Пророка, которые использует его без жалости и милосердия, как инструмент, который неизбежно затупится и раскрошится, придавая миру наилучшую форму.

Я убрал свиток в сторону, поражаясь, зачем я утруждаю себя этим чтением. Я принес его из моего логова в комнату Молли, где спала Би. Это был единственный свиток, который упоминал пророчество о Нежданном Сыне. И то — всего лишь обрывок. Я не нашел никаких ответов на вопрос, который хотел задать ему. Почему, после всех этих лет? Почему такое послание и такой курьер? 
Я повертел свиток в руках, в тысячный раз изучая его. Это был старый кусок чего-то… не пергамент, не бумага. Мы с Чейдом не знали, что это такое. Очень темные чернила, ровные края каждой буквы. Материя, на которой записан текст, была очень гибкая и имела цвет меда. Если я подносил ее к огню, то сквозь нее виден был свет. Ни Чейд, ни я не могли прочитать его, но он попал к нам вместе с переводом, который, как заверил Чейд, был очень точным. Тогда он пробормотал что-то вроде «за такую цену он просто обязан быть точным».
В первый раз я увидел его мальчишкой, среди свитков и пергаментов о Белых пророках и их предсказаниях, которые собирал Чейд, Я обращал на них внимания не больше, чем на его увлечение разведением бузины и созданием яда из листьев ревеня. В те годы у Чейда было много навязчивых идей. Думаю, все эти пристрастия помогли ему сохранить ясный ум во время длительной одинокой работы как королевского шпиона. Конечно, я не связывал его увлечение Белыми Пророками с необычным шутом короля Шрюда. В те дни Шут для меня был просто шутом, бледным худым ребенком с бесцветными глазами и острым языком. В основном я его избегал. Я видел его шальные трюки, от которых у придворных замирало сердце. Слышал, как он способен нашинковать человеческую гордость острым, как бритва, сарказмом и искусной игрой слов.
Даже после того, как судьба свела нас, сначала как просто знакомых, а затем — как друзей, я не увидел связи. Прошло много лет, прежде чем Шут признался мне, что считал пророчество о Нежданном сыне предсказанием моего рождения. Это было одно из полусотни обрывков предсказаний, которые он собрал воедино. И тогда он пошел искать меня, своего Изменяющего, незаконнорожденного сына короля, отрекшегося от престола, в далеком северном крае. И вместе, заверял он меня, мы способны изменить будущее мира.
Он верил, что я — Нежданный Сын. В то время он был так настойчив, что я сам почти поверил в это. Конечно, смерть жаждала меня, и не раз он вмешивался, чтобы в последний момент вырвать меня из ее когтей. В конце концов я сделал то же самое для него. Мы достигли его цели, вернули драконов в мир, и на этом его дни как Белого Пророка были окончены.
И тогда он покинул меня, разорвав многолетнюю дружбу и отправившись туда, откуда пришел. Клеррес. Город, где-то далеко на юге, а может быть — просто название школы, где он вырос. За все время, что мы провели вместе, он крайне мало рассказывал мне о своей жизни до нашего знакомства. И когда он решил, что пришло время расстаться, то ушел. Он никогда не давал мне выбора и упорно отказывался от моего предложения пойти с ним. Как он сказал мне, он боялся, что я буду продолжать действовать как Изменяющий, и что вместе мы, не сознавая того, можем отменить все, чего добились. Он ушел, а я так и не смог проститься с ним. Многие годы понимание того, что он оставил меня без намерения вернуться, мелкими каплями проникало в мое сознание. И каждая капля приносила маленькую меру боли.
Через несколько месяцев после возвращения в Баккип я внезапно обнаружил, что у меня есть своя жизнь. Это был головокружительный опыт. Он тоже хотел, чтобы я следовал за своей собственной судьбой, и я никогда не сомневался в его искренности. Но и по прошествии многих лет после того, как я признал его отсутствие в моей жизни, заведомую законченность его поступка, его окончательность, какая-то часть моей души не могла успокоиться, ожидая его возвращения. Думаю, это потрясение бывает после разрыва любых отношений. Осознание непрерывности связи с тем, кто уже поставил точку и ушел. Несколько лет я ждал, как верный пес, которому приказали сидеть на месте. Я не имел никаких оснований полагать, что Шут потерял ко мне расположение или переменил обо мне мнение. И все же продолжительная звенящая тишина и неизменное отсутствие начала были похожи на неприязнь, или, того хуже, равнодушие.
В эти годы были времена, когда я всерьез обдумывал это и пытался оправдать его. Я был затерян в камнях, когда он пришел в Баккип. Многие боялись, что я мертв. Быть может, и он? Год от года мой ответ менялся. Он оставил мне подарок, вырезанные портреты: мой, его и Ночного Волка. Стал бы он оставлять его, если не ждал, что он когда-нибудь попадет в мои руки? А что он сделал с ним? В резном камне памяти были запечатлены слова, одно предложение. «Мне всегда не хватало мудрости». Означает ли это, что он будет настолько глуп, чтобы возобновить нашу дружбу, даже если это приведет к риску уничтожения всей нашей работы? Или это означает, что он глупо отправляется в опасное место без меня? Означает ли это, что свалял дурака, когда выбрал меня своим Изменяющим? Было ли это извинение, что он выглядел таким внимательным и позволил мне так сильно полагаться на нашу дружбу? Заботила ли его когда-нибудь наша дружба по-настоящему?
Когда крепкая дружба так резко обрывается, приходят разные мрачные мысли. Но каждая рана в конце концов превращается в шрам. Он никогда не прекращал болеть, но я научился жить с этим. Он перестал постоянно терзать меня. У меня появился дом, семья, любящая жена, а затем — ребенок, чтобы растить ее. И хотя смерть Молли пробудила эти отголоски потери и одиночества, не думаю, что я бы замкнулся на них.
И вот прибывает курьер. С посланием, которое или плохо передано, или плохо создано, и не имеет для меня никакого смысла. Она намекнула, что были и другие курьеры, которым не удалось добраться до меня. В памяти что-то шевельнулось. Давным-давно. Девушка-курьер и три незнакомца. Кровь на полу и кровавые отпечатки пальцев на лице Шута. Этот крик…
Я почувствовал себя оглушенным и слабым. Сердце заболело, будто кто-то сдавил его. Какое послание я не получил тогда? Какую смерть нашла девушка в ту ночь?
Шут не бросил меня. Много лет назад он связался со мной. Чтобы предупредить или попросить о помощи? Я пропустил его послание, и оно осталось без ответа. Внезапно мне стало хуже, чем за все те годы, когда я считал, что он отрекся от нашей дружбы. Мысль, что он много лет тщетно ждал какого-то ответа от меня, кинжалом вонзилась в сердце.
Но я не знал, как добраться до него сейчас или как выполнить его задание. Я понятия не имел, где искать его сына и кого вообще надо искать.
Я выбросил эти мысли из головы. Перед рассветом нужно хоть немного поспать.
Но убийство. Смешно, что единственный человек, который понимал, как сильно я не хотел быть убийцей, вынудил меня вернуться к этому ремеслу. Я не жалел о своем решении, я уверен, что оно было правильным. Но я негодовал на ситуацию, в которой мне пришлось его принимать, и меня волновало, что дочь видела, как сгорает тело, и что на ее плечи легло бремя сохранения этой тайны.
Когда истерика с призраком Шан улеглась, и после того, как я перенес спящую девочку из кресла Молли на кушетку, я принес свое одеяло и кое-что записал, чтобы все обдумать еще раз. Но это занятие оказалось более чем бесполезным. Я спрятал записи под какую-то забытую штопку в швейной корзинке Молли и оглядел ее тихую комнату. Огонь почти догорел. Я подкинул дров, взял подушку с кресла, и почувствовал себя виноватым, положив такую красивую вещь на пол. Я лег перед огнем и укутался в одеяло. Прижался щекой к вышивке на подушке, сделанной руками Молли. Я решил выбросить все вопросы и страхи из головы и просто поспать. Сейчас нет непосредственной угрозы для меня и моей семьи, я понятия не имел, что делать с необычным посланием и ничем не мог помочь Шан в ее трагедии. Я закрыл глаза и очистил разум. Белый снег на лесистом склоне. Я глубоко вздохнул, замедляя дыхание, и напомнил себе о легком запахе оленей в свежем ветре. Я улыбнулся. Не мучиться над прошлым. Не думать о завтра. Отпустить сердце на охоту. Отдохнуть сейчас. Я медленно заполнил легкие воздухом и так же медленно выдохнул. Я плыл по течению между сном и явью, став волком на снежном склоне, принюхиваясь к запаху оленя и живя только в настоящем.
Фитц? 
Нет. 
Фитц? Я знаю, что ты не спишь. 
На самом деле сплю. 
Мой ум ускользал от Чейда, как лодка, привязанная к пристани. Я хотел больше, чем спать. Мне было необходимо  уснуть, чтобы отдаться свободе этого потока.
Я почувствовал, как он с досадой вздохнул.
Хорошо. Но завтра вспомни, что это был не сон. Я посылаю к тебе мальчика. Его сильно избили, не вмешайся случайно городская стража, могли и убить. Но он достаточно крепок для дороги в несколько дней, и я решил, что будет лучше отправить его подальше от Баккипа как можно скорее. 
Открытый всем ветрам зимний лес пропал. Я открыл глаза и ощутил запах дыма и горелого мяса на руках и рубашке. Нужно помыться. И найти ночную рубашку, а не спать в одежде. Я так устал, слишком устал от всего, чтобы делать все правильно.
Если бы я так докладывал тебе в мои двенадцать, ты бы назвал меня идиотом и чем-нибудь ударил. 
Скорее всего, это правда. Но я пытался достучаться до тебя несколько часов. Зачем ты поднял такие крепкие стены? Я уже начал думать, что ты принял мой совет и закрываешься, пока спишь. 
Возможно, мне придется это делать. 
Я даже не знал, что поднял стены, но вдруг понял, когда я это сделал. Рядом с Би я всегда поднимал их, но оставлял щелочку на случай, если со мной захотят связаться через Скилл. Полагаю, если я плотно закрылся, значит сработал старый инстинкт. Во время убийства. Я никогда не хотел иметь свидетелей в такие моменты. Дремота снизила эту защиту.
Я сказал ему часть правды.
Я был занят Шан. Она верит в призраков, и решила, что в комнату явился какой-то несчастный ребенок из ее прошлого. Кажется тот, который отравился вместо нее. Она не виновата в этом, но трудно было ее убедить после странного ночного шума. 
Она в порядке?  Скилл загудел от его тревоги.
Гораздо лучше, чем избитый парень, кем бы он ни был. 
Фитц Виджилант. Кого еще я мог послать под твое крылышко? 
Я не знаю. Подозреваю, теперь ко мне может отправиться каждый твой любимчик. 
Усталость сделала меня вспыльчивым. Он ехал ко мне, а значит, на моем пороге появится еще один сирота. Еще одно прибавление в семействе, за которым придется следить не дни и месяцы, но годы. Подготовить еще одну комнату. Еще одна лошадь в моей конюшне, еще одна тарелка на моем столе, еще один человек, с которым надо разговаривать в то время, когда хочется одиночества. Я попытался почувствовать симпатию к бедняге.
Так что, его законные братья пришли ко двору, или его мать решила покончить с незаконнорожденным? 
Не совсем так. Она производит впечатление женщины, думающей о будущем. Ее мальчики не появятся при дворе до следующей весны, и мне казалось, что я могу пока спокойно оставлять его здесь. Но видимо, она решила избавиться от него пораньше и была достаточно умна, чтобы не втягивать в это дело сыновей. Мужчины, которых она наняла — обычные городские головорезы. Они подкараулили его у таверны. 
Ты уверен, что это не просто случайное ограбление? 
Уверен. Побои были слишком основательными и чересчур сильными. Он упал, и они могли бы легко достать его кошелек и убежать. Но они продолжали бить его, оглушенного, стараясь довести дело до конца. Это личное, Фитц. 
Холод клокотал в его голосе. Личное. Леди посчитала это личным, пытаясь убить мальчика, находящегося под охраной лорда Чейда. Я не сомневался, что ей вернется сторицей. Я не стал спрашивать, как и кто это сделает. Быть может, она войдет в свою спальню и увидит, что ее ограбили, унеся самые ценные украшения? Или это было бы слишком жестоким? Полагаю, теперь ей придется присматривать за сыновьями, иначе у нее есть шанс узнать, что случается, когда бьют подопечного. Чейд мог быть спокоен. Я — нет. Сегодняшняя ночь оживила мое отвращение к убийству. Как бы его не называли — местью, правосудием, это не важно. Больше никогда.
Немного подлинной симпатии к Фитцу Виджиланту заполнило мою душу. Избитый до потери способности к сопротивлению. Я не хотел задумываться над этим. У меня и без того было слишком много воспоминаний о таких случаях.
Кто-то сопровождает его? Чтобы убедиться, что он добрался? 
Он еще не уехал. Я спрятал его. А когда отправлю, ему придется путешествовать в одиночку. Но я бы не решился отправить его, если бы не был уверен, что он достаточно крепок для дороги. У него было три дня, чтобы прийти в себя вдали от чужих, которые могли бы навредить ему. Для всех он исчез. Я надеюсь, жена его отца поверит, что напугала его достаточно, чтобы он сбежал из замка. Она может быть довольна. Но мне нужно спрятать его на время, пока у нее есть люди, которые ищут его. 
А если она не сдастся и тогда? Если у нее есть наблюдатели и они последуют за мальчиком? 
Сначала она должна найти его. Посланные ею могут найти кое-что совершенно иное. 
Пауза в его мыслях и тихое урчание довольного кота.
Я прервал его.
А если она узнает, куда ты его отправил, ей все равно придется пройти мимо меня. 
Точно. 
Огромное удовлетворение. Я так устал, что даже трепет гордости от такого доверия вызвал только досаду.
Ты уверен, что не переоцениваешь мои способности как пастуха, вверяя мне этих ягнят? 
Ни в коем случае. Я считаю, что твои способности уступают лишь моим собственным. 
Я отбросил мысли о том, что Шан чуть не отравили, а Фитца Виджиланта жестоко избили, пока они находились под присмотром Чейда. Уступаю лишь ему. О, да. Я зевнул так широко, что челюсть захрустела, и попытался сосредоточиться на его словах.
А что думает лорд Виджилант об этом? О том, что его жена пытается устранить старшего бастарда? 
Краткий миг колебания.
У этого человека нет чести. Он не так привязан к парню, как тот заслуживает. Мне кажется, он почувствует облегчение. Если действительно посвящен в планы жены. Если же нет, я намерен проследить, чтобы информация дошла до него полностью. Лучше бы ему взять на себя заботу о мальчике, прежде чем я прикончу одного из них. 
Так. Чейд не намерен выпускать ситуацию из-под контроля. И, по крайней мере, не жульничает на моем поле.
Я дам тебе знать, когда он прибудет сюда. А теперь я должен поспать. 
Фитц. Ты в порядке? 
Скилл передает эмоции так же хорошо, как и мысли, если за ними не следить. Неподдельная забота. Он слышал мою боль.
Я мягко оттолкнул его. Мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Я был решительно не в порядке, а он был последним человеком, с которым я хотел бы обсуждать это.
Я очень устал. В доме гости. В доме ремонт. Сейчас не время для этого ремонта. Я должен был сделать его прошлым летом. 
Зато это научит тебя не откладывать дела. А как малышка? Привыкает? 
С Би все отлично, Чейд. Просто отлично. А я иду спать. Прямо сейчас. 
Я вытолкнул его из разума, поднимая за ним крепкие стены.
Сон не возвращался и спокойствие ушло. Я наблюдал за тенями от огня на потолке. Попытался подумать о Молли без печали, но рана была еще слишком свежа. Я отказывался думать о курьере и ломать голову над ее посланием.
Но чем усерднее я старался о нем не думать, тем сильнее мысли возвращались к нему. Я подумал о Шуте. Я пытался делать вид, что не злюсь за такое загадочное сообщение. У меня не вышло, и я перестал думать о нем.
Я перевернулся на бок и посмотрел на свою маленькую девочку. Ее волосы торчали во все стороны. Она свернулась в клубок, как спящий щенок. Одеяло сползло, и мне было видно, что даже маленькие пальчики ног крепко сжаты. Спящая крошка, желающая остаться незамеченной. Ох, малышка. Такая маленькая, но уже такая взрослая, что никто и не поверит. Особенно после сегодняшнего вечера. Я сделал это с ней. Недолго думая я сделал ее своим сообщником. Так же, как Чейд сделал со мной. Через несколько лет я буду обращаться с ней, как Чейд со мной? Повторю этот круг, воспитывая ученика убийцы? Неужели это все, что я умею?
Шут всегда утверждал, что время замкнуто в великий круг, который постепенно разрушается, и на каждом переломе род людской либо повторяет ошибки, либо делает более серьезные. Он предполагал, что, используя меня как своего Изменяющего, сможет направить это великое колесо по самому лучшему пути. У него были видения будущего, и из всех возможных вариантов был лишь один, где будущее менялось и я выживал.
Опять я вспомнил про Шута. Я покрутился-повертелся и встал. Я оживил огонь, укутал Би в одеяло и вышел бесшумно, как убийца, выслеживающий жертву. Удивительно, как искусен был я в этом умении.
Захватив с собой подсвечник, я прошелся по поместью. Я осмотрел ремонт в Желтых покоях, и еще раз поразился дерзости той, что пришла как гость, и сразу начала без устали жаловаться на сей приют. Но эти комнаты ей должны понравиться. Раньше в этот же день в камине жгли яблоню и кедр, чтобы освежить помещение. Аромат остался. От свечей стены казались тепло-золотистыми. Когда над кроватью повесят свежие завесы, а на окна — шторы, комната станет уютным гнездышком для девушки. Конечно, в такой теплой и приветливой комнате она не сможет представить себе призрака. Я закрыл тяжелую деревянную дверь, приободренный мыслью, что это случится уже завтра. Сегодня, поправил я себя. Сегодня.
Рассвет совершенно прогнал сон.
За Желтыми покоями шли Зеленые покои. Я не помнил, когда последний раз заходил в эти комнаты. Я открыл дверь и заглянул в сумрак. Укутанная тканью мебель пахла пылью. Окна закрыты ставнями. Очаг уже долгие годы чист и холоден. Рама кровати оголена, ее драпировка свисала со стоящего рядом кедрового сундука. Пахло затхлостью, но я не увидел следов присутствия грызунов. Надо будет попросить завтра слуг подготовить комнаты. Когда прибудет Фитц Виджилант, они достаточно прогреются. Они были не такие большие, как в Желтых покоях. Возле спальни располагался рабочий кабинет и небольшая комната для слуги. Я подумал, потребуется ли ему слуга? И должен ли я буду нанять его? Я мало знал о потребностях писца. Мне захотелось спросить Рэвела. Возможно, он знает больше. Да, эти комнаты будут подготовлены для Фитца Виджиланта. Еще один вопрос решен.
Дальше были комнаты Би, и здесь я нашел себе работу. Завтра мне нужно будет изобразить гнев по поводу паразитов и потребовать, чтобы постельное белье сожгли, а комнату выскоблили дочиста. Это означало, что сейчас надо убрать все вещи, которые дороги Би, чтобы они не пропали после тщательной уборки. Я собрал свечи, марионетку, волчок, и другие мелочи, которые, как мне казалось, могут быть ценными для нее. Я унес их и спрятал в своей спальне, в небольшом сундучке.
Без особой причины, просто потому что не спалось, я пошел на кухню. Кухни в Ивовом лесу были гораздо меньше и значительно свободнее, чем в замке Баккип, но запахи поднимающегося теста и бульона, медленно кипящего в закрытом чане в глубине очага, успокаивали меня. Я развернул вчерашний хлеб и отрезал ломоть, а потом пошел к кладовой за кусочком острого сыра. Еще я налил себе кружку эля и сел за рабочий кухонный стол. Кухня была, наверное, самым теплым местом в Ивовом лесу. Большой очаг в углу никогда не гас, а тепло от печи для хлеба у другой стены всегда заполняло комнату. Я ел, пил старался думать о кухнях и поварах, каких когда-либо знал.
Потом я сдался. Я сложил руки на столе, положил на них голову и стал смотреть в огонь. Почему, Шут? Почему после всех лет молчания? Почему ты не пришел сам? Ты в опасности, о которой говорила курьер? Если да, почему не прислал карту или указание, как найти тебя? Ты думал, я не приду на помощь?
Я проснулся под грохот, от которого дрожала голова. Кухарка Натмег бросила на стол огромный кусок теста и разминала его. Время от времени она поднимала один его край, сворачивала и сильно била по нему руками. Я глубоко вздохнул и выпрямился. На мгновение я снова почувствовал себя мальчишкой, наблюдающим предрассветную работу огромной кухни в Баккипе. Но это был только Ивовый лес, а вместо десятков работников здесь было всего шесть кухарок. Тавия прекратила перемешивать утреннюю кашу и, подняв бровь, встретила мой взгляд.
— Эль оказался покрепче, чем вы ожидали?
— Не спалось. Пришел сюда, и вдруг уснул.
Она кивнула, а затем почтительно, но твердо сообщила мне:
— Вы нам мешаете.
Я кивнул.
— Я уйду, — ответил я и встал, сдерживая зевоту. — Здесь так хорошо пахнет, — сказал я ей, и они обе улыбнулись.
Тавия заговорила.
— Пахнуть будет еще лучше за столом. Вчера леди Шан выглядела слегка разочарованной нашими деревенскими блюдами, так что я сказала, что сегодня мы должны показать себя. Если вы не против, сэр.
— Показать себя?
— Чтобы наша леди Молли гордилась. Пора поднять головы и снова всерьез взяться за хозяйство. Рэвел был готов жевать собственные зубы, когда все начало разваливаться. Так что мы все тут рады, что вы занялись домом, сэр. И это хорошо, что здесь станет жить и работать больше людей. Этому месту пора вернуть жизнь.
Жизнь. После смерти Молли. Я кивнул, не уверенный, что согласен с ней, но давая понять, что ценю ее слова. Она серьезно кивнула мне в ответ, уверенная в своей правоте.
— Приличный завтрак будет готов не скоро, сэр, но я могу принести вам чаю, если хотите.
— Хочу, — заверил я ее, и позволил ей выпроводить меня из кухни.
Спина и голова болели, и от меня до сих пор пахло дымом. Я потер лицо и понял, что пора бриться. Еще одна беда — быть чисто выбритым для моей дочки. Теперь мне придется бриться каждое утро.
— Тавия! — крикнул я ей вслед. — Можете не спешить с чаем. Я позвоню, когда буду готов.
Я трусливо поймал одну из самых маленьких кухонных служанок и послал ее передать дворецкому, что нашел паразитов в постели дочери и сжег ее постельное белье этой ночью. Я попросил передать ему, чтобы он сделал все, как сочтет нужным, и закончил с этим делом. Я бежал в парильни.
Одна из вещей, по которым я скучал с детства, были парильни Баккипа. Круглый год они были уютны, прогревая человека в разгар зимы и с по том выгоняя слабость из тела в любое время года. Парильни из нескольких комнат и множеством скамеек остались с тех дней, когда Баккип был крепостью. Были отдельные комнаты для гвардейцев, склонных к шуму и дракам после ночных попоек, для слуг замка, и разные кабинеты для знати.
Мужские парильни в Ивовом лесу бледнели в сравнении. В них была всего одна комната, не больше, чем моя спальня, со скамейками вдоль стен. Ее обогревала огромная кирпичная печь, стоявшая в конце, а в центре был выложен кирпичный бассейн. Здесь никогда не было жарко, как в парильнях Баккипа, но человек, набравшийся решимости хорошенько помыться, вполне мог преуспеть. Здесь мылся весь народ Ивового леса, от мала до велика. Сегодня утром здесь сидел Лин-пастух с двумя подросшими сыновьями.
Я кивнул всем трем, не имея никакого желания разговаривать, но Лин сразу же спросил, разрешал ли я жечь кучу хвороста этой ночью? И мне пришлось рассказать о кусачих насекомых в белье дочери, о том, как я сразу же вынес и сжег его.
Он серьезно кивнул и признал, что он как раз из тех людей, кто быстро расправляется с такими паразитами, но я видел взгляд, которым обменялись его сыновья. Лин помолчал, а потом спросил меня, разрешал ли я кому-нибудь разбивать лагерь на овечьих пастбищах? Когда я сказал ему «нет», он снова покачал головой.
— Ну, может это были просто случайные путешественники, тогда не стоит беспокоиться, особенно если это вы жгли хворост. Сегодня утром я заметил, что сломана ограда на верхнем пастбище. И следы трех лошадей, которые прошли по нему. Нет, никакого вреда, и ничего не пропало. Похоже, они ушли так же, как и пришли. Стада в порядке, да я и не слышал, чтобы Дейзи или какие другие собаки ночью лаяли. Так что, может, кто-то просто останавливался на небольшой отдых.
— Они встали там лагерем? Посреди снежного пастбища?
Он кивнул.
— Я схожу туда позже и взгляну.
Он пожал плечами.
— Ничего не увидите. Просто лошадиные следы. Изгородь я уже починил.
Я кивнул, и задумался. Простые путешественники или те, кто охотился за моим курьером? Я сомневался, что это были охотники. Люди, убившие одного курьера и приговорившие другого к ужасной смерти, не станут после погони просто стоять на пастбище. Я, конечно, посмотрю эти следы, но вряд ли найду больше, чем Лин.

Глава двадцатая
Наутро

У убийц всегда есть время сделать работу и исчезнуть. Есть время для прилюдного убийства и время для скрытного. В поучительных целях лучше убивать прилюдно и оставлять другим заниматься телом. Иногда лучше убивать тайно, а затем тело оставить так, чтобы потрясти, устрашить или предостеречь остальных. Труднее всего, пожалуй, является убийство, которое должно не только скрыть самое действо, но и тело жертвы. Иногда это делается, чтобы создать путаницу, или сбить со следа, или сделать вид, что жертва бежала или отказалась от своих обязанностей.
Таким образом, становится ясно, что недостаточно просто научить вашего убийцу убивать. Чтобы стать полезным инструментом, он должен уметь рассуждать, соблюдать дисциплину и держаться в тени.
Сингал, «Наставления в убийстве»,  перевод с чалсидианского

Я проснулась, когда серый свет заглянул в окна. Укутанная, я лежала на том самом диване, где родилась. На кресле отца, у камина, аккуратно свернулось одеяло. Заметно, что в огонь недавно подбросили дров. Я лежала неподвижно, думая, как все изменилось в моей жизни за один только день. Приехала Шан. И белая девушка. Когда я помогала спасать ее, отец понял, что я полезная и даже способная. Он доверял мне, давал задания. А потом Шан отвлекла его своими глупыми жалобами, и мы потеряли наш шанс с посыльным. Когда мы скрыли ее смерть, я был потрясена. И все же я чувствовала, что он ценит мою помощь. Но в тот момент, когда испугалась Шан, он оставил меня, совсем забыл и убежал, чтобы выяснить, откуда этот припадок истерики.
Я сбросила одеяло на пол, села и недовольно уставилась на пустое кресло отца. Все хотели, чтобы он заботился о них, а не обо мне. Позаботиться о Шан и спасти ее. Бледная девушка хотела, чтобы он ушел искать потерянного сына. Неужели никто не скажет ему, что надо обратить внимание на собственную дочь, потому что больше никто в мире не присмотрит за ней? Нет.
Может быть, за исключением Неттл. А она думает, что я дурочка. Ну, может быть, не дурочка и, возможно, это была моя собственная ошибка, что я не стала делиться с ней своими идеями, но будущее рядом с Неттл по-прежнему не сулит ничего хорошего для меня. А если Риддл вернется в Баккип и скажет ей, что я не слабоумна, как она считала, что тогда? Если Риддл вообще вернется в замок Баккип. Похоже, он всерьез собирался охранять Шан. А той, видимо, очень хотелось, чтобы он оставался рядом. Подумав об этом, я нахмурилась. Не знаю, почему, но я была уверена, что Риддл был собственностью моей старшей сестры. В этот момент Шан стала не только чужой, но и врагом.
И мой отсутствующий отец был немногим лучше.
Я быстро придумала обиду и поверила в нее. Молча кипя от злости на всех них, я вернулась в спальню. Мне совершенно не понравилось, что она полна народу, занятого чисткой стен и полов. Здесь стоял крепкий запах уксуса. С кровати в комнатке для служанки исчезло все постельное белье, и когда я протиснулась через толпу незнакомых слуг, то обнаружила, что мои сундуки с одеждой значительно опустошены. С одной стороны, я обрадовалась, что мои вещи вернут мне чистыми, но сейчас надеть было почти нечего. Еще мне не понравилось, как четыре новых женщины и крепкий мужчина, помогающий им с тяжелыми вещами, остановили работу, чтобы рассмотреть меня. Это они здесь чужаки, не я!
И все же они смотрели, и никто из них не предложил свою помощь, пока я сражалась с тяжелой крышкой сундука. Я довольствовалась тем, что сгребла всю одежду, до которой смогла дотянуться. Я схватила ее и пошла обратно в более спокойную комнату мамы, чтобы сменить ночную рубашку.
Сидя на корточках в углу, за ширмами, я поспешно переоделась. Туника оказалась летней и стала слишком маленькой для меня, короче, чем мама позволила бы носить. Гетры мешками свисали на коленях. Я обратилась к небольшим кусочкам зеркал на декоративном абажуре. Короткие волосы торчали, как солома после жатвы. Я походила на мальчика больше, чем мальчики, прислуживающие нам. Я глубоко вздохнула и решила не думать о богатой одежде Шан, о расческе, колечках и шарфиках.
Моя новая красная ночная рубашка лежала на полу. Я подняла ее и встряхнула. Потом сгребла и понюхала. Запах мамы почти исчез, но его еще можно было уловить. Я сложила рубашку и спрятала ее за кресло. Я сама постираю ее и переложу мешочками с лепестками роз. Потом я отправилась на поиски отца.
Его, Шан и Риддла я нашла за завтраком в столовой. Я с удивлением увидела, как строго накрыт стол. На нем стояли блюда и два чайника. Пустой стул ждал меня. Интересно, пока Шан остается с нами, так будет каждый день? Они почти закончили завтракать. Я тихонько вошла в комнату и проскользнула к пустующему стулу.
Шан болтала, несла какой-то вздор об отпугивании призраков чашками зеленого чая. Я позволила ей договорить. Перед тем, как заговорил отец, я заметила:
— Вы позавтракали без меня.
Я была глубоко задета и не пыталась этого скрывать. Завтрак был нашим маленьким ритуалом, которые мы начали соблюдать после смерти мамы. Что бы ни случилось, он будил меня утром, и мы завтракали вместе.
Сейчас отец выглядел очень усталым и грязным, хотя он побрился и сменил рубашку. Но жалость к нему пропала, когда он сказал:
— Мы все легли слишком поздно. Я решил, что тебе надо поспать подольше.
— Ты должен был разбудить меня, чтобы узнать, не хочу ли я присоединиться к вам.
— Наверное, надо было так и сделать, — тихо ответил отец. По его голосу было понятно, что он недоволен этой перепалкой перед Риддлом и Шан. Я внезапно пожалела о своих словах.
— Дети должны спать больше взрослых. Это всем известно, — любезно сообщила мне Шан. Она взяла чашку с чаем и наблюдала за мной через ее край, делая глоток. У нее были глаза злой кошки.
Я спокойно посмотрела на нее.
— И всем известно, что призраки привязаны к месту своей смерти. Ваш Роно там, где вы оставили его. Призраки не следуют за людьми.
Если бы она была кошкой, то зашипела бы на меня. Ее губы приподнялись, обнажая зубы. Но если бы она была кошка, то сразу бы поняла, что шум за стеной издает простой кот. Я посмотрела на нее, и спросила отца:
— Для меня что-нибудь осталось?
Он молча глянул на меня и позвонил в колокольчик. Незнакомый мне слуга поспешно вошел в комнату. Отец попросил его принести для меня завтрак. Наверное, Риддл хотел меня успокоить, когда спросил:
— Ну, Би, и каковы твои планы на день?
Шан прищурилась, когда он заговорил со мной, и я сразу поняла, что буду делать сегодня. Нужно так занять Риддла, чтобы у него не хватило времени для Шан. Я задрала голову и улыбнулась ему.
— Так как вы уже здесь, а отец все время занят приемом гостей и ремонтом в доме и ему не хватает времени для меня, я подумала, не научите ли вы меня ездить на лошади?
Он широко раскрыл глаза от искреннего удовольствия.
— Если твой отец не против, я был бы рад!
Отец был потрясен. Мое сердце сжалось. Я должна была знать, что такая просьба заденет его чувства. Удар, предназначенный для Шан, поразил моего отца. Но я не промахнулась. Прищуренные глаза сделали ее похожей на кошку, которую макнули в воду. Отец заговорил.
— Мне казалось, ты говорила, что не хочешь учиться ездить верхом. Что тебе неуютно сидеть на спине другого существа и командовать ему, куда идти.
Я могла бы сказать, что тогда я была маленькой, и что это по-прежнему имело для меня смысл. Но я не стала говорить это при Шан. Я почувствовала, что краснею.
— Какая необычная мысль! — воскликнула Шан, расхохотавшись.
Я посмотрела на отца. Как он мог сказать это вслух, да еще и перед посторонней родственницей? Неужели он сделал это нарочно, потому что я его обидела? Я сухо ответила:
— Я до сих пор чувствую, что это несправедливо, потому что мы, люди, можем заставлять животных повиноваться нам и делаем это. Но если я когда-нибудь захочу навестить сестру в замке Баккип, мне придется научиться ездить верхом.
Риддл, казалось, не обратил внимания на бурлящие течения вокруг. Он улыбнулся и сказал:
— Думаю, ничто так не обрадует твою сестру, как такой визит. Особенно, когда она узнает, как хорошо ты говоришь.
— Она раньше заикалась? Или шепелявила? — Если Шан и пыталась скрыть презрение ко мне, у нее получилось не очень хорошо.
Риддл серьезно посмотрел на ее и строго ответил:
— Она мало говорила. Вот и все.
— Если Би хочет, чтобы ты научил ее ездить, я буду не против, — сказал отец. — В конюшне есть лошадь, не пони, а просто небольшая лошадка. Я выбирал ее для Би, когда ей было пять, и я думал, что смогу убедить ее попробовать ездить верхом, но она отказалась. Это серая в яблоках кобыла, с одним белым копытом.
Я посмотрела на него, но его взгляд бы непроницаем. Когда-то давно он выбрал для меня лошадь, и когда я извивалась и корчилась в его руках, старавшихся усадить меня в седло, он отказался от этой затеи, ничем меня не упрекнув. Почему он оставил кобылу? Потому что он все еще надеялся. Я совсем не хотела делать ему больно.
— Одно белое копыто — испытай ее, — тихо сказала я. — Мне жаль, что я не попыталась тогда. Теперь я готова.
Он кивнул, но не улыбнулся.
— Я буду рад видеть, что ты учишься, Би, независимо от того, кто учит тебя. Но пока не будет никаких визитов в замок Баккип. Рано утром я получил известие, что скоро к нам приедет твой новый учитель. Было бы очень странным, если он, покинув Баккип и добравшись сюда, узнал, что ты уехала в замок.
— Мой новый учитель? Что это за новости? Когда это решили? — мне казалось, комната поплыла вокруг меня.
— Много лет назад, — теперь отец говорил коротко. — Его зовут Фитц Виджилант. Мы думали об этом очень давно. Он прибудет в ближайшие десять дней, — мне вдруг показалось, что ему больно. — Для него нужно подготовить комнату и…
— Фитц Виджилант, — тихо сказал Риддл. Он не бросил на отца многозначительный взгляд, не поднял бровь, но в его голосе я услышала утвердительную нотку, которой он дал понять, что знает больше, чем сказано. — Я слышал, что лорд Виджилант считал, что его младшие сыновья достаточно выросли, чтобы появиться при дворе.
— Действительно, это так, — подтвердил отец. — Хотя я бы сказал, что это скорее решение его жены. Более того, говорят, лорд Виджилант был удивлен, узнав про это.
Взгляд леди Шан прыгал от одного к другому. Догадывалась ли она, что здесь сказано больше, чем ей выпала честь услышать? Но меня это не заботило. Я оцепенела.
Воспоминания моего младенчества, как и память моего существования внутри мамы, бесконечно счастливые воспоминания. Они существуют, но не привязаны к моей повседневной жизни. Только когда запах, звук или вкус пробуждает одно из них, каскад воспоминаний охватывает мой разум. Сейчас это было имя.
Фитц Виджилант.
Оно звенело в моих ушах, как колокол, и вдруг мое сознание затопила память. Она пришла с ароматом молока мамы и запахом горящих яблоневых и кедровых дров, а я на какое-то время стала младенцем в колыбели и услышала это имя, произнесенное молодым сердитым голосом. Это единственное смутное воспоминание из моего младенчества. Это не осознанное запоминание случая. Он проник в мою детскую комнату, когда я был совсем маленькой. Отец не дал ему коснуться меня. Он говорил про яды. И пригрозил убить мальчика, если тот еще раз подойдет ко мне.
И теперь он должен стать моим учителем?
Во мне кипели вопросы. Новый слуга прошмыгнул в комнату, поставил передо мной миску с кашей, два вареных яйца и маленькое блюдо тушеных яблок. Запах корицы от яблок заполнил комнату. Тавия сделала это специально для меня, или это приготовлено для всех? Я подняла глаза. Все смотрели на меня. Я не знала, как поступить. Неужели отец забыл имя мальчика, который пришел к колыбели той ночью? Неужели он думает, что мальчик изменился? Почему он станет моим учителем? Я поддела яблоко ложкой, подумала и спросила:
— Думаешь, Фитц Виджилант будет хорошо меня учить?
Шан пила чай. Она с грохотом поставила чашку на блюдце, посмотрела на Риддла и в изумлении покачала головой. Заговорщицким тоном, будто случайно подслушав наш разговор, она прошептала:
— Никогда не слышала, чтобы ребенок сомневался в решении отца! Если бы я возразила хотя бы против одной из бабушкиных идей, уверена, она бы отшлепала меня и отослала в мою комнату.
Ловко проделано. Я не могла защитить себя, не показавшись еще более избалованной и капризной, чем она уже изобразила меня. Я пила молоко, поглядывая на отца через край чашки. Он был в ярости. Выражение его лица не изменилось и, наверное, только я заметила, что он рассержен. На Шан или на меня? Но он обычным голосом сказал:
— Мои отношения с Би отличаются от тех, какие были у вас с дедушкой и бабушкой. Я всегда призываю ее подумать и обсудить со мной наши планы, — он отхлебнул чаю и добавил: — Не могу себе представить, что стану шлепать ее. Совершенно.
Его взгляд коротко поцеловал меня, и слезы защипали мои глаза. Я так была уверена, что он поддержит Шан! Но этот быстрый взгляд предложил мне кое-что, что вышло за рамки отцовства. Он был моим союзником.
Он поставил чашку, ласково кивнул мне и добавил:
— Лорд Чейд несколько лет готовил Фитца Виджиланта, чтобы он стал твоим учителем, — он украдкой, чтобы никто не видел, подмигнул мне. — Испытай его.
— Испытаю, — пообещала я. Я должна это сделать для него. Я собралась и выдавила улыбку. — Будет интересно узнать что-то новое.
— Рад слышать это, — ответил он, и я почти ощутила тепло от мыслей, посланных мне.
Шан снова встряла.
— Курьер, сообщивший о его приезде, прибыл вчера вечером? От лорда Чейда? А я ничего не слышала, хоть, уверяю вас, я не спала. Я совершенно не отдохнула прошлой ночью. Про меня курьер ничего не говорил? Ничего не просил передать?
— Сообщение пришло тихо и только про учителя, — сказал отец. Тон его явно указывал, что это не ее дело. Про себя я поняла, что лорд Чейд передал отцу сообщение через Скилл. Воистину, у отца был очень напряженная ночь, и это оправдывало его изможденный вид. Я не переставала улыбаться, довольная, что знаю кое-что, о чем не знает Шан, а именно о том, что мой отец и лорд Чейд владеют магией Скилла.
Это удовлетворило меня, и я решила больше не задавать вопросов. Я сосредоточилась на еде и слушала разговор отца и Риддла, который Шан то и дело прерывала вопросами о своей персоне. Обычно рабочие возвращались к полудню и продолжали ремонт поместья. Шан выразила надежду, что они не станут больше начинать работу в такую рань, она не любит просыпаться под грохот. Отец оповестил Рэвела о необходимости подготовить комнаты для писца Фитца Виджиланта. Шан поинтересовалась, какие комнаты ему будут отведены. Слухи о мнимых паразитах уже расползлись. Шан пришла в ужас и потребовала, чтобы ей выдали совершенно новое постельное белье. Отец заверил ее, что новое постельное белье станет частью обновленных Желтых покоев. Она спросила, обязательно ли Желтым покоям оставаться желтыми, так как ей больше нравится сиреневый или лавандовый цвета.
Услышав такое, я подняла глаза. Я видела, как отец и Риддл испуганно переглянулись. Отец нахмурился.
— Но Желтые покои всегда были Желтыми, — сказал он, будто это все объясняло.
— На другом конце крыла есть Лиловые покои, если я правильно помню, — предложил Риддл.
— Вы окажетесь довольно далеко от остального семейства, но если вам так угодно… — начал было отец.
Сдерживая улыбку, я доела холодную кашу. Шан возразила:
— Но мне нравится вид из этих окон. Разве вы не можете просто покрасить стены моих комнат и сменить драпировку на более спокойные оттенки? Если они всегда были Желтыми, это не значит, что так и должно оставаться.
— Но… это Желтые покои…
Отец был озадачен неспособностью Шан понять это, хотя она старалась втолковать ему, что желтые легко можно переделать в сиреневые. Пока они отвлеклись, я выскользнула из-за стола. Думаю, отец и Риддл краем глаза заметили мое исчезновение, но ни один из них меня не остановил.
Моя спальня была настолько опустошена, что я могла бы раскрасить ее в любой цвет, не беспокоясь о мебели, гобеленах и коврах. Что-то с дымом тлело в камине, убивая постельных паразитов. Остались только деревянные каркасы кроватей. Сундуки с одеждой вытащили в коридор. Я вернулась к ним и снова поискала теплую одежду, чтобы выйти на улицу.
Дождь прекратился, и землю мел ветер, слишком теплый для этого времени года. Сначала я пошла туда, где мы с отцом устроили ночной погребальный костер. Он хорошо прогорел, остался только белый пепел в центре кольца от не догоревших палок и веток. Я взяла одну из палочек и разгребла пепел. Под ним, разбуженные мной, черные угли открыли красные глаза-искорки. Я не увидела ни кусочка костей, даже черепа, который ожидала найти. Быть может, отец побывал здесь раньше меня? Я подтолкнула несколько веток в центр и стала ждать. Вскоре поднялась тонкая струйка дыма и в конце концов огонь снова вспыхнул. Я стояла, наблюдая, как он горит, воскрешая в памяти все, что говорила наша удивительная гостья, и задаваясь вопросом, будет ли отец что-то делать, или забудет про все это теперь, когда она умерла. Нежданный сын был предсказан. Кто-то когда-то считал, что отец исполнил это предсказание. Очевидно, я еще не знаю всей его истории. Не стоит ли посмелее таскать и читать его бумаги, пока ремонт поместья занимает все его время? Я решила, что стоит.
Обратно я пошла через овечьи пастбища. На покрытом лишайником камне в центре скошенного пастбища горбился худой черный котенок, выглядывая что-то в траве. Я видела только две белые лапки и хвост, загнутый крючком. Он охотился. Я замерла, наблюдая, как напрягаются, сжимаются его мышцы, а затем, стрелой, выпущенной из лука, он нырнул в траву. Он сильно ударил добычу обеими передними лапами и вцепился в голову, чтобы убить ее быстрым укусом. Он оглянулся на меня, и стало понятно, что все это время он знал, что я слежу за ним. Темно-серая мышь обмякла в его челюстях.
— Я знаю, где есть много мышей, жирных от сыра и колбас, — предложила я ему. Он молча рассматривал меня, будто обдумывая мои слова, а потом повернулся и побежал прочь, унося добычу. Он быстро вырос, подумала я.
Коты обойдутся. Раз кот может охотиться, то может получить все, что нужно. И его жизнь — только для него. 
Мысль была такой ясной, что я чуть не поверила, что она моя.
— Мне нужны охотники, такие, как ты! — крикнула я. Он не замедлил бега.
Я смотрела ему вслед и думала: мои нужды мало что значат для остальных. Все, что мне нужно, придется добывать самой.

Глава двадцать первая
Поиски Сына

Первое, что должна сделать леди в новом доме — утвердить уважение к себе. Это может оказаться сложнее, чем кажется, особенно если после свадьбы она переезжает к мужу, а мать мужа — по-прежнему хозяйка в доме. Но на удивление для леди сложнее всего взять на себя обязанности по управлению холостяцким жильем мужа. В том случае, когда слуги привыкли к тому, что в поместье только хозяин, леди может обнаружить, как трудно взять управление домом в свои руки или даже завоевать уважение старших слуг. Известные трудности могут быть с дворецкими и поварами. Новая хозяйка быстро устает слышать «но так всегда делалось». Еще хуже, когда слуга говорит «хозяин любит, чтобы было сделано так». Если это не будет незамедлительно исправлено, вскоре новая хозяйка обнаружит, что ее уважают не больше, чем заезжего менестреля.
Зачастую лучше всего просто уволить старших слуг и начать заново со слугами, выбранными леди. Но в тех случаях, когда хозяин расположен к пожилым слугам, леди должна быть настойчива и тверда в стремлении получить личный контроль. Ошибкой будет сразу соглашаться на первые же предложения. Выбор меню, цветочные украшения, форма одежды слуг — иными словами, возьмите все управление домом в свои руки с того момента, как перешагнули его порог.
«Наставление по хорошим манерам»  леди Селестии

Я нашел Рэвела уже занятым рабочими. Он стоял у двери комнат, которые готовились для Шан, и ругал людей за то, что натащили грязи на своей обуви. Я подождал, пока он закончит, а затем передал ему, что, быть может, леди Шан захочет другой цвет для комнат. Можно ли уладить этот вопрос и перекрасить Желтые покои?
Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
— Но тогда радуга будет сломана.
— Простите?
— Много лет назад по приказу леди Пейшенс семь покоев были окрашены по порядку цветов радуги. Она начинается с красной, потом оранжевый. Желтый следует за зеленым, затем синий и…
— И лиловый. Лиловые покои отремонтированы?
Складка между его бровями стала глубже.
— Настолько хорошо, как я смог сделать, учитывая выделенную мне сумму.
Он смотрел на меня, пытаясь скрыть неодобрение тем, что я долгое время не уделял внимания поместью.
Я поспешно решил:
— Пошлите за леди Шан. Пусть она выберет комнату с цветом, который больше понравится. И подготовьте Зеленые покои. Нет, подождите. Вы правы, Рэвел. Принесите мне список того, что, по вашему мнению, должно быть сделано для каждого из покоев в главном доме. Начнем то, что должны были сделать много лет назад, восстановим их один за другим. Ах да, к нам прибудет еще один гость, дней через десять или раньше. Фитц Виджилант будет учителем леди Би. И, возможно, остальных детей поместья.
Эта мысль пришла ко мне в последний миг. Король Шрюд всегда требовал, чтобы каждый ребенок в замке Баккип по крайней мере попробовал выучить буквы и цифры. Не все родители считали это нужным, да и многие дети просили освободить их от занятий, но каждый ребенок имел возможность учиться. Пришло время перенять это наследие.
Рэвел сделал глубокий вдох через нос. Для человека с таким именем, Ревел выглядел слишком строгим.
— Значит, надо починить классную комнату, сэр? И прилегающий кабинет писца?
Классная комната. Внезапно я вспомнил, что такая в самом деле есть в Ивовом лесу. Мое начальное обучение шло у одного из малых очагов в Большом зале Баккипа. Мальчики Молли попали ко мне, уже умея читать и считать благодаря Барричу, а в Ивовом лесу обучал их я и другие здешние люди. Их учили лесовод, садовник, пастух… Я никогда не требовал, чтобы они освоили еще один язык, а их знание истории Шести Герцогств черпались из вечерних разговоров и песен менестрелей по праздникам. Неужели я оставил такие пустоты в образовании сыновей Баррича? Ни Молли, ни один из мальчиков никогда не просили большего. Я почувствовал себя виноватым.
— Сэр? — вопрос Рэвела вернул меня в настоящее.
Я смотрел на него, припоминая, о чем мы говорили. Под моим вопросительным взглядом он повторил:
— Классная комната, сэр. Ее сделала леди Пейшенс. Много лет назад, когда она еще надеялась родить детей и растить их здесь. Вот и появилась классная комната, в которой должны учиться дети.
Он говорил так, будто я не знаю, что это такое.
Конечно.
— Да, Рэвел, конечно. Освежите классную комнату и кабинет писца, и приготовьте список более серьезных работ, которые могут понадобиться. Ох. И список детей, пожалуйста, которые могут пожелать научиться письму и счету.
В глазах Рэвела читалась решимость достигнуть вершины мученичества, когда он спросил:
— И что-нибудь еще, сэр?
Я сдался.
— Это все, что я могу сообразить сейчас. Если вам что-нибудь еще придет на ум, обязательно скажите мне.
— Как и до лжно, сэр, — согласился он, и я почти услышал продолжение его мысли: «как и до лжно было с самого начала».
Вечером, когда рабочие ушли, а Би снова спала в комнате для шитья, я связался Скиллом со старшей дочерью.
Я собиралась лечь спать,  встретила Неттл мое осторожное прикосновение.
Я не думал, что уже так поздно,  извинился я. Хотел известить тебя о последних работах по обновлению Ивового леса. Я считаю их необходимыми, как и Рэвел, но боюсь, они съедят те запасы, которые я должен был оставить в счет дохода. 
Я почувствовал, как она вздохнула.
Пожалуйста, хватит церемоний. В действительности ты не арендатор, обязанный отчитываться передо мной. Мы оба знаем, что по совести Ивовый лес должен был перейти к тебе. Твое настойчивое желание навязать его мне и постоянные объяснения каждого своего действия раздражают. 
Но это твое наследство… 
И ранят мои чувства. Ты действительно думаешь, что я не одобрю что-либо, что ты делаешь на пользу Би? Или для себя? Я знаю, что ты не считаешь меня настолько самовлюбленной. Так что прекрати, пожалуйста. Делай то, что должно быть сделано, чтобы содержать поместье в рабочем состоянии и в исправности, и трать доходы от земель так, как необходимо. Или как тебе захочется потратить их.  Пауза. Ты знаешь, что Фитц Виджилант скоро поедет к вам? 
Мне сообщили, да.  Я пытался скрыть от нее свое раздражение от этой сделки.
Не думаю, что сейчас он действительно готов к путешествию. Я убедила Чейда, что стоит пока подержать его в убежище. Когда он приедет, тебе придется позвать к нему целителя. Он упрямый парень, и будет настаивать, что с ним все в порядке. Заставь его. Его сильно избили, очень сильно. Думаю, Чейд в конце концов отправит его дальше, чтобы понадежнее спрятать. Его давно надо было послать к тебе. Я не раз говорила об этом Чейду. Он должен был выяснить склонности мальчика, прежде чем приближать его к себе. 
Я присмотрю, чтобы о нем позаботились. Я собирался поселить его в Зеленых покоях, но потом Рэвел сообщил мне, что Пейшенс сделала классную комнату в восточном крыле, а рядом с ними есть жилые комнаты для учителя. 
Правда? Да, припоминаю. В огромном старом крыле. Но оно должно подойти Ланту. Он любит уединение. А после нападения, кажется, еще больше полюбил одиночество. 
Физическое насилие, как правило, способствует этому,  подумал я. Это было не то, чем мне хотелось бы поделиться с Неттл. Но я хорошо помнил, что пытки Регала сделали со мной, и каким отрешенным стал Шут после беспощадных знаков внимания Бледной Женщины. Мы живем в своих телах. Нападение на этот бастион разума оставляет невидимые, вечно ноющие шрамы. Я обеспечу ему уединение. А если он решит выговориться, его слова я оставлю в тайне.
Ты еще не спишь?  Неттл рассердила мысль, что я мог нарушить ее покой, а потом заснуть сам.
Нет. Просто размышлял о том, что следует сделать для Фитца Виджиланта. 
Будь с ним помягче. 
Ты привязана к нему, не так ли?  И снова странное ощущение, что этот парень важнее, чем Чейд дал мне понять.
Да. Прими и позаботься о нем.  Какая бы тайна там не была, Неттл тоже ее мне не открыла. А теперь я собираюсь поспать,  сообщила она мне. Не все могут быть ночными волками, Том. Некоторые предпочитают спать. 
Что ж, спокойной ночи, дорогая. 
Спокойной ночи. 
И она ушла, исчезла из моего сознания, как приятный запах в комнате исчезает под дуновением шального ветерка.
Она оказалась не единственной дочерью, овладевшей искусством избегать меня. Следующие несколько дней Би удавалось покидать комнату в тот самый момент, когда я входил в нее. Я видел ее во время еды, но она снова замолчала, как раньше, в то время как Шан кудахтала, словно курица, снесшая яйцо и желающая оповестить об этом весь курятник. Она, после долгих колебаний, выбрала Лиловые покои, которые называла Лавандовыми комнатами. Но если я и решил, что теперь получу передышку от ее требований и жалоб, то вскоре оставил эти надежды. Рисунок на балдахине оказался «слишком пестрым», а сама ткань, по ее мнению, выцвела. Зеркало «все в пятнах, слишком маленькое и совершенно бесполезное». Канделябры не понадобились: ей хотелось поставить лампы на туалетный столик. Я не смел отправить ее прямо к Рэвелу, ибо боялся, что он не только удовлетворит все ее просьбы, но и дополнит их. Торжественное лицо Риддла и веселый блеск его глаз убедили меня, что он вполне заслужил денежную доверенность и поездку с Шан на большой рынок в Лейксенд — путешествие, во время которого им придется провести ночь в гостинице, и которое даст мне хоть один тихий вечер. Рэвел, узнавший о поручении, немедленно составил такой объемный список необходимых к закупке вещей, что я распорядился подготовить повозку и нескольких людей для сопровождения. Следующей была Тавия, жаловавшаяся на помятые сковороды и сточенные ножи. Добавили и ее список, затем я вспомнил о нескольких собственных вещах, которые давно пора было заменить. Наконец, в сопровождении двух повозок и нескольких людей, они уехали. Перед отъездом Риддл перестал улыбаться. Зато начал улыбаться я. Я решил, что дополнительные списки предоставят мне по крайней мере, один дополнительный день, а может быть и два, до их возвращения.
В нагрузку к поручениями Шан и Рэвела, я дал Риддлу еще одно задание. По пути он должен был прислушиваться к любым новостям о чужаках, желающих найти бледную девушку, такую, как та, что посетила нас. Я сказал ему, что мне очень любопытно, почему она так внезапно бежала. Я хотел бы знать, чего она боялась, и не стоит ли гвардейцам обратить внимание на ее преследователей. Я знаю, Риддл подозревал, что история гораздо больше, чем ему рассказывают и это, решил я, добавит ему азарта в поисках новостей. И Шан по крайней мере несколько дней проведет вне моего дома. Я почувствовал себя удивительно свободным.
Я не стал принуждать Би оставаться рядом со мной. Возможно, после того, что она видела той ночью, ей требуется отстраненность. Но тихо и издалека я наблюдал, куда она идет и чем занимается. Она очень много времени проводила в своей комнатке, и вскоре я обнаружил, что же именно она читает. Я был потрясен и своей беспечностью и тем, что она могла узнать обо мне. Что ж, это была моя вина, и я хорошо знал, как все исправить. Так же, как делал Чейд, когда узнал, что я не ограничиваюсь чтением того, что он подбирает для меня.
На следующие пять дней я погрузился в дела. Рэвел не мог успеть всего. Он был хорош, когда надо было найти работу, нанять людей и объяснить им, что он желает сделать. Но он не мог понять, делается ли работа должным образом. Баррич научил меня прекрасному искусству проходить мимо бездельников и заставлять их работать одним взглядом, и я, не колеблясь, использовал его. Я не мог притязать на тонкое знание ремонтных работ и столярного дела, но мог заметить рабочих, которые только делали вид, что трудятся. Очаровывала работа умельцев, таких как Ант, блестящее мастерство которого требовало времени и особенного темпа.
В дополнение к ремонту и продолжающейся уборке, постоянная работа в поместье никуда не делась. Я чувствовал, что Би избегает меня, но не мог ее винить. Ей надо было многое обдумать, и мне тоже. Возможно, я тоже ее избегал, надеясь, что не взвалил слишком многое на ее маленькие плечи. Если я позову ее, и мы сядем обсудить это, не станет ли оно слишком важным и значительным в ее глазах? Могу ли я быть честным в ответах на вопросы, которые она задаст?
Вот уже несколько дней, как выбросил из головы мысли о курьере, сказав себе, что если нежданный сын Шута прятался годами, то несколько дней не могут иметь большого значения. Я посетил овечье пастбище и осмотрел старые лошадиные следы на снегу. Лин был прав. В ту ночь, когда я сжег тело курьера, здесь проходили три лошади. Я нашел следы одного пешего человека. По крайней мере, один из них размял ноги. Не было никаких признаков костра или лагеря. Я стоял возле следов и смотрел в сторону Ивового леса. Отсюда они мало что могли видеть: садовые стены и деревья укрывали поместье. Но погребальный костер им был виден. Они могли стоять и смотреть, как мы с Би сжигаем белье. Больше ничего разглядеть им бы не удалось. Это было все, что земля смогла рассказать мне, и я выбросил этот случай из головы как бесполезную информацию. Путешественники, браконьеры или бродячее жульё.
Или они все-таки преследовали курьера? Я взвесил все, что она рассказала мне о них, и решил, что вряд ли. Они должны либо настолько обозлиться, что гнались бы за ней до самого дома, либо должны были удостовериться, что она мертва. Я не мог себе представить, что они просто постояли вдалеке от места, где она могла укрыться, а затем двинулись дальше. Нет, просто совпадение. Меня беспокоила мысль, что они могут по-прежнему искать ее. Если так, Риддл выяснит это. В подслушивании ему не было равных.
Но следовало по-прежнему быть начеку, если они все еще выслеживают ее. И я пообещал себе при первой возможности заняться поисками этого «нежданного сына». Сначала стоило обеспечить безопасность поместья и своего неожиданного подопечного. Перед отъездом нужно вычистить и укрепить дом. Я боялся ехать в горы зимой, но, возможно, мне придется это сделать. Я сомневался, что Джофрон ответит на мое письмо. Значит, нужно ехать туда самому.
Ночью, перед сном, я задался сложным вопросом. Могу ли я оставить Би дома, затеяв такой поход? Я не мог. Взять ее с собой? Навстречу опасности? Я не мог. Отправить ее Неттл? Станет ли учитель ее телохранителем, как когда-то предлагал Чейд? Способен ли Лант на это? Побои показали его слабые способности в самозащите, что же можно говорить о защите моего ребенка?
Шан как телохранителя Би я даже не рассматривал. Она не любила мою дочь и боялась ночных шорохов. Такого защитника Би не нужно. Я должен найти кого-то, кому могу доверять. До тех пор я не мог уехать по поручению Шута. И не мог пренебречь им. Тревога сменялась гневом: я боялся, что мой старый друг в серьезной опасности, а, может быть, уже мертв, и злился на него за такое таинственное послание. Я знал, что его предчувствия будущего расплывчаты, но он, конечно, мог бы рассказать мне хоть что-нибудь о своем положении! Возможно, если бы его курьер прожила бы дольше, она бы все объяснила. Иногда по ночам я думал, не поспешил ли я даровать ей легкую смерть? И ругал себя за бесполезные мысли. Потом начинал вертеться в постели, устраиваясь поудобнее, и ругать себя за то, что сделал со своей дочерью. Чаще всего я снова и снова пенял себе, что позволил Чейду сбросить на меня свои проблемы. Но как я мог отказать ему?
Я приготовился начать свою работу с простейшего. Признаю, было немного мелочно с моей стороны дожидаться середины ночи, чтобы связаться с Чейдом. Но если я надеялся разбудить его, мои усилия прошли даром. Он немедленно отозвался и даже обрадовался моему вызову, что дало мне понять, что я слишком редко обращаюсь к нему. От этого сохранить свои секреты стало еще сложнее.
У меня странная просьба к тебе. И даже более, чем странная, потому что я пока не могу объяснить тебе причин. 
Какое интригующее начало! Тогда спрашивай. Но не обижайся, если я разгадаю твое намерение прежде, чем ты его откроешь. 
Я ощутил, как он откинулся в кресле и вытянул ноги к огню в своей тайной комнате. Кажется, он наслаждался возможностью перехитрить меня и угадать мой план. Хорошо же. Пусть это будет игрой. Копаясь, как барсук, в моей тайне, он может раскрыть и другие загадки.
Я посмотрю, как у тебя получится. Но пока, пожалуйста, не торопи меня. Вот что мне нужно узнать. Я ищу сына, рожденного одной из трех женщин. Возможно, младенец рожден вне брака.  Я хорошенько обдумал все, прежде чем внести такое уточнение. Многие женщины выходят замуж в спешке, чтобы скрыть имя истинного отца ребенка.
Три женщины, ага. Так кто же это? 
Одну ты наверняка знаешь, вторую — возможно, о третьей вряд ли когда слышал. 
Отлично, отлично. Ну, не тяни, рассказывай же. 
Ты помнишь главную охотницу Лорел, которая помогла нам в истории с Дьютифулом и Полукровками? Потом она нам очень пригодилась в договоре с Древней кровью. 
Короткий миг тишины. Он что-то скрывает от меня? Потом искренний ответ: Конечно же я помню Лорел! 
Ты знаешь, вышла ли она замуж? Есть у нее дети? 
Снова крошечная пауза, будто он сомневается. Я непременно выясню это. Следующая? 
Гарета. Она работала садовницей, когда я рос в Баккипе. И оставалась там в то время, когда я жил под личиной слуги лорда Голдена. 
Никогда не слышал этого имени, но могу легко найти кого-нибудь, кто знает, что с ней стало. И последняя? 
Он походил на белку, собирающую орехи, перескакивая от одного имени к другому, забивая ум фактами, не пытаясь осмыслить их, пока не вытянет из меня каждую крупицу информации. Я знал: скоро он соберет их в одну цепочку. Что ж, ему будет приятна эта работа. На имени третьей женщины я запнулся. Сын Шута, которого она могла родить, давно вырос. Но я хотел учесть все возможности.
Джофрон. Она жила в Горном Королевстве и помогала ухаживать за мной, когда я был при смерти. Она краснодеревщик, делает прекрасные шкафы и игрушки. Я знаю, что у нее есть сын, потому что встречался с ее внуком, но мне необходимо узнать, кем был отец ее сына и когда родился ребенок. Еще мне нужно описание его внешности. 
Я помню Джофрон.  Чейд не скрывал, что поражен моей просьбой. Это было давно и довольно далеко отсюда, но запрос послать можно. В Джампи у меня есть люди. 
Не сомневаюсь. У тебя, должно быть, есть люди по всему миру, и здесь, в Ивовом лесу тоже.  Я обвинил и похвалил его одновременно.
Вполне может быть. И ты отлично знаешь, как полезна бывает широко раскинутая сеть из острых глаз и тонкого слуха. Так. Джофрон, Гарета и главная охотница Лорел. Ты ищешь ребенка. Мальчика или девочку? 
Мальчика. Скорее подростка. Сыну Джофрон по крайней мере тридцать шесть лет. Как я думаю.  Могу ли я быть уверен, что Шут не посещал ее после? Могу ли я быть уверен вообще в чем-нибудь? Да, любой их ребенок в любом возрасте. Если ты сможешь добыть мне эти сведения, я обдумаю их сам и останусь у тебя в долгу. 
Конечно, останешься,  пообещал он мне и разорвал нашу связь прежде, чем я успел что-нибудь сказать или спросить.
Я задержался в потоке Скилла, позволив себе ощутить его искушение. Тренировка молодых строго предостерегала о его захватывающем притяжении, способном вызвать привыкание. Это ощущение сложно описать. В Скилле я чувствовал себя завершенным. Не одиноким. Даже в разгар глубочайшей любви, в соединении двух партнеров они все-таки разделены кожей. Только в Скилле это чувство разделения исчезает. Только в Скилле я ощущал единство со всем миром. После смерти Молли я чувствовал себя одиноким как никогда. И поэтому я искушал себя, позволяя завершенности плескаться вокруг и обдумывая возможность освободиться и стать единым с большим целым. Не частью, присоединенной к другим частям, нет. В Скилле растворяются все границы, исчезают все ощущения себя как личности.
Можно плавать на поверхности Скилла и слышать нити жизни других людей. Многие слегка приобщены к Скиллу. Они не могут использовать его, но способны невольно попасть в его мир. Я слышал мать, которая волнуется о сыне, ушедшем в море и шесть месяцев не подававшем о себе весточки. Она надеялась, что с ним все в порядке и, когда ее сердце нашло его, она не знала, что сделала. Слышал молодого человека, накануне свадьбы столкнувшегося с девушкой, которую знал когда-то. Тогда он считал ее любовью всей своей жизни, но они расстались, и теперь он ухаживал за другой. На следующий день они должны были пожениться. Но он так долго думал об этой девушке, что даже в радостном завтра его мысли обращались к той, потерянной любви. Я плавал в потоке, скрытый от тоски десятков людей, достигших его с помощью любви. Многие искали ответы на свои мысли. Кто-то мечтал о любви и здоровье, но были и обиженные, пострадавшие от дурных поступков, жаждущие мести и тяжелой болезни своим недругам.
Нет, я не хотел ничего этого. Я опустился глубже, в сильное течение, где все границы смешивались и соединялись. Иногда я думал, что здесь зарождаются сны и вдохновение. Иногда же мне казалось, что это хранилище всех людей, ушедших до нас и, возможно, еще не пришедших на эту землю. Место, где печали и радости равны, где жизнь и смерть — всего лишь стежки на ткани. Это успокаивало.
Я плыл по течению, не давая потоку разорвать меня на клочки. Я не мог позволить себе уйти, но мог думать об этом и о том, как бы замечательно я себя чувствовал. Исчезнут все потери, все трудности, которые надо решать, пропадет одиночество и не станет боли. Те, кого я оставлю, уплатят эту дань, а я буду вне их, вне раскаяния или сожаления. Я подумал о Молли, почувствовал эту боль, а затем, упрекнув себя, позволил этой нити вплестись в Скилл. Он высосал ее из меня, как хороший компресс сосет гной из раны. Бремя стало уменьшаться…
Фитц. 
Я не обратил внимания.
Волк из Сна! 
А это я уже не мог не заметить. Неттл,  ответил я. Мне было стыдно, что у моей слабости оказался свидетель. Я разговаривал с Чейдом. 
Ты не разговаривал! Ты рассеивал себя. Я могла бы ожидать такое от ученика-первогодки. Но не от тебя! Что с тобой? 
Она называла себя именем моей дочери, но это была не Неттл — сновидица, владеющая Скиллом, но Неттл — мастер Скилла. И она гневалась на меня.
Со мной то, что мне нужна твоя мать . Я пытался сделать это поводом, а не оправданием своего плохого поведения. Меня отнесло слишком далеко, я слишком многое позволил себе. Внезапно опомнившись, я вдруг осознал, насколько близок был к тому, чтобы раствориться в потоке Скилла. Это было бы непростительно. Я покинул Би и приговорил бы всех, кому был еще дорог, заботиться о живом трупе, слюнявом разлагающемся идиоте.
Меня,  обвиняюще заметила Неттл. Она безошибочно следовала за моими мыслями. Эта работа упала бы на меня. А я бы не сделала этого и не позволила никому сделать что-то для тебя. Я бы приехала в Ивовый лес, закрыла поместье и забрала Би. Я бы оставила тебя пускать слюни в углу. НИКОГДА не думай, что можешь сделать такое со мной и моей сестрой! 
Я не думал, Неттл! Я не думал! Я просто…  Мои мысли расплылись.
Встал на ящик с петлей на шее? Прижал лезвие к горлу? Заварил крепкий чай из каррима? 
Я не хотел убивать себя, Неттл. Не хотел… Я даже не думал об этом. Просто иногда бывает так одиноко… Иногда мне просто нужно остановить эту боль. 
Нет, это не так.  Она была в бешенстве. Это не перестанет болеть. Живи с ней, ведь ты не единственный, кто ощущает эту боль. И уж точно это последнее, что нужно Би, чтобы вдвое увеличить ее. 
Я бы не сделал этого!  Я начинал злиться на нее. Как она могла подумать такое обо мне?
Это плохой пример для учеников. И ты не первый, кто соблазнился уйти по этой дороге. 
Меня оглушило. Холод заструился по спине.
Ты? 
Она что-то сделала. Я не был уверен, что именно, но вдруг я снова замкнулся в своем собственном теле и оказался в кресле перед затухающим огнем. Я приподнялся, но потом снова откинулся назад. Голова кружилась, а сердце колотилось так, будто она бросила меня оземь. Я благодарно устыдился себя. Она права. Я балансировал на грани, проверяя, подзадоривая себя нырнуть глубже. Если бы я хоть на мгновение поддался, назад дороги не нашел. И Би приняла бы на себя всю тяжесть моего решения.
Я закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях.
И еще кое-что! 
Святая Эда, как выросла ее сила! Неттл ворвалась в мое сознание, будто, хлопнув дверью, встала перед моим креслом. Она не дала мне времени на ответ.
Ты должен больше внимания уделять Би. Риддл говорит, что она часто одна, бегает без присмотра, без дел и забот и выглядит запущенной. Одежда, волосы… Он говорит, что ты, кажется, обращаешь внимание на ее прическу, но остальное… Она не может бегать как бездомная кошка. Ты должен взять ее в руки. Ты позволяешь ей расти никому не нужной и полуграмотной? Неопрятной невеждой? Ее ум и руки должны работать! Он говорит, что мы сильно ошиблись в уровне ее ума, и в результате она не получила образования, соответствующего ее возрасту. Би завидует Шан, ей нужно твое внимание. Не давай ей причин для ревности. У тебя только один ребенок, Фитц. Подумай о ней! 
Я все сделаю,  пообещал я, но она ушла. А я остался сидеть в кресле, с головой, больной от Скилла, чего не было уже много лет. Мой дядя Верити однажды сказал про моего отца, что после связи через Скилл с ним чувствовал, будто по нему прошлась лошадь. Он был силен в Скилле. Он заполнял сознание брата, сбрасывал информацию и уходил. Теперь, думаю, я понял, что имел в виду Верити.
Свечи почти догорели, прежде чем я почувствовал себя цельным. Неттл принесла чуждую мысль. Би ревнует? Я долго размышлял, почему, собственно, Би завидует Шан? Потом я решил, что нашел ответ, осталось только утром поговорить с Рэвелом и все исправить.

Глава двадцать вторая
Персеверанс

В Ивовый лес с опекаемой прибыл благополучно. Эта леди Шан, пожалуй, самая нелепая работа, которую я делал для лорда Чейда. Каждый день я радуюсь, что ты не похожа на нее. Би, как ты и предупреждала меня, странная девочка. Я не вижу никаких признаков, что отец ее забросил. На самом деле, они, кажется, удивительно близки и (клякса)  Я прослежу, как и обещал, и расскажу все, что думаю об (темное пятно)  Я мог бы написать гораздо больше, дорогая, но голубь не сможет унести все мои слова. На самом деле ты и так знаешь многое из того, что я хотел бы сказать.
Выброшенный свиток для голубиной почты

Постоянные жалобы и просьбы Шан сделать все так, как ей нравится, несколько дней занимали время отца и Риддла. Обещанные мне уроки верховой езды не состоялись. Однажды, после моей утренней прогулки, Риддл увез леди Шан в город в двуколке, чтобы она посмотрела новые ткани и купила свежие одеяла. Повозку трясло и мотало по ледяной колее, но и это, и осознание, что ее ждет полное разочарование товарами на городском рынке, меня слабо утешило. Ей удалось оторвать от нас Риддла и удерживать рядом с собой. Я обнаружила, что ревную, но не за себя, а за сестру. Почему-то я знала, что Риддл принадлежит Неттл, и мне не нравилось видеть, как вольно Шан обращается с его временем. Если кто-то и вспоминал, что мне были обещаны уроки верховой езды, никто об этом не заговаривал. А когда Риддл и Шан вернутся, то сразу поедут в другое, более длительное путешествие, чтобы купить так много вещей, что отец подготовил под них две тележки. Никто не подумал спросить меня, хотела ли я поехать вместе с ними или что мне привезти с городского рынка.
Следующие дни были полны шума и беспорядка. В Ивовый лес прибыла новая волна рабочих. То и дело приезжали и уезжали тяжелые повозки, запряженные огромными лошадьми. Мужчины выгружали бревна и камень и разносили их по дому. В стенах обнаружили гниль и то, что начиналось как простой ремонт, превратилось в нечто невообразимое. Стук молотов, визг пил, топот и выкрики рабочих, казалось, заполнили каждый уголок моего дома. Я обещала отцу, что буду по возможности держаться подальше от них, и у меня получилось. Спала я по-прежнему в гостиной мамы. Сундуки с моей выстиранной одеждой перенесли сюда же. Ее оказалось гораздо меньше, чем раньше: Рэвелу пришлось сжечь некоторые вещи.
На свой страх и риск я сама пошла в конюшни. Это место я знала плохо. Из-за маленького роста я всегда боялась крупных животных. Даже пастушьи собаки казались мне огромными, а под многими лошадьми я могла пройти, не наклоняя голову. И все-таки я не только пошла туда, но и нашла кобылу, которую отец когда-то выбрал для меня. Как он и говорил, она была серая в яблоках, с одним белым копытом. Я отыскала табурет, подтащила его к стойлу и забралась на ясли, чтобы посмотреть лошадку. Она не стеснялась, сразу подошла и ткнулась носом в мой ботинок, а затем попробовала на вкус край моей рубашки. Я протянула к ней руку, и она лизнула мою ладонь. Я осталась сидеть, не отнимая руки, это позволило мне внимательно рассмотреть ее морду.
— Эй, мисс, вам не следует позволять ей это. Знаете, она просто слизывает соль с кожи. А потом может и укусить.
— Нет, не может, — возразила я, хотя понятия не имела, на что она способна.
Этот мальчик выглядел всего на несколько лет старше меня, но был на голову выше. Я с огромным удовольствием смотрела на него сверху вниз. В его черных волосах застряла солома, грубая ткань рубашки стала мягкой от бесчисленных стирок. Его нос и щеки покраснели от ветров и дождей, а руки, лежавшие на краю стойла, загрубели от работы. У него был прямой крупный нос, а зубы казались чересчур большими. Темные глаза его прищурились, когда я его не послушалась.
Я убрала руку от языка лошади.
— Это моя лошадь, — сказала я, оправдываясь, и мне не понравилось, как это прозвучало. Лицо мальчика помрачнело.
— Ага. Я уже догадался. Вы леди Би.
Пришла моя очередь нахмуриться.
— Я Би, — ответила я. — И все.
Мгновение он с опаской смотрел на меня.
— А я Пер. Я грум Кляксы, ухаживаю и выгуливаю ее.
— Клякса, — повторила я. Я даже не знала имя своей лошади. Мне почему-то стало стыдно.
— Ага. Глупое имечко, да?
Я кивнула в ответ.
— Так называют любую пятнистую лошадь. Кто ее обозвал так?
Он пожал плечами.
— Никто ее не называл, — он почесал голову, и на плечи посыпалась солома. Он даже не заметил этого. — Ее привели сюда без имени, мы просто звали ее пятнистой, а потом привыкли звать Кляксой.
Наверное, это я виновата. Думаю, отец ждал, когда я приду сюда, познакомлюсь с ней и дам ей имя. А я не пришла. Я слишком боялась больших лошадей, боялась представить, что случится, если она не захочет чувствовать меня на своей спине.
— Пер — тоже странное имя.
Он бросил на меня косой взгляд.
— Персеверанс, мисс. Это длинновато, чтобы кричать, поэтому просто Пер, — он посмотрел на меня и вдруг признался: — но когда-нибудь я стану Таллестманом. Моего деда звали Тальман, а когда мой отец вырос выше него, его стали звать Талеман. И до сих пор так зовут, — он выпрямился. — Пока я не дорос, но, думаю, когда догоню отца, стану Таллестманом, а не Персеверансом.
Он сжал губы и задумался об этом. Открытость его стала мостиком, и мальчик ждал, когда я перейду по этому мостику. Настала моя очередь что-то сказать.
— Ты давно заботишься о ней?
— Года два уж.
Я отвернулась от него к лошади.
— Как бы ты назвал ее? — я кое-что придумала. Он даст ей имя.
— Я бы назвал ее Присс. Она бывает очень капризна. Не любит, когда у нее грязные копыта. А седло ее должно лежать так, чтобы коврик был гладким и нигде не смялся. Очень придирчива к таким мелочам.
— Присс, — повторила я, и серые уши насторожились. Она понимала, что это означает. — Хорошее имя. Гораздо лучше Кляксы.
— Точно, — легко согласился он. Потом снова почесал голову, а затем нахмурился и пальцами выбрал из волос солому. — Вы хотите, чтобы я приготовил ее?
Я не знаю, как ездить на лошади. Я боюсь лошадей. Я даже не знаю, как сесть на лошадь. 
— Да, пожалуйста, — сказал я, не представляя, зачем.
Я сидела на краю ее стойла и смотрела, как он работает. Он двигался быстро, но продуманно, и казалось, Присс знает заранее, что он собирается сделать. Когда он положил ей седло на спину, до меня донесся его запах. Лошадь, промасленная кожа, старый пот. Я постаралась успокоить нервную дрожь, бегущую по спине. Я смогу сделать это. Присс такая кроткая. Вот она стоит под седлом и осторожно берет в рот уздечку и удила.
Когда он открыл дверь, чтобы вывести ее, я спустилась на землю. И посмотрела на нее. Такая высокая.
— Возле конюшен есть подставка, чтобы садиться на лошадь. Здесь. Идите рядом со мной, а не позади нее.
— Она может лягнуть? — спросила я со страхом.
— Ей будет приятно видеть вас, — ответил он, и я решила, что он прав.
Вскарабкаться на подставку мне было сложно, но и потом, когда я выпрямилась, ее спина оказалась слишком высоко. Я посмотрела на небо.
— Похоже, будет дождь.
— Неа. До вечера не соберется, — наши взгляды встретились. — Вас подсадить?
Мне удалось твердо кивнуть.
Он забрался на подставку рядом со мной.
— Я подниму вас, а вы закидывайте ногу ей на спину, — распорядился он.
Он помедлил, затем положил руки на мою талию. Он поднял меня, и я почти разозлилась на легкость, с которой он проделал это. Но я забросила ногу на лошадь, и ему удалось усадить меня в седло. Когда Присс пошевелилась подо мной, у меня перехватило дыхание. Она повернула голову, с любопытством рассматривая меня.
— Она привыкла ко мне, — извинился за нее Пер. — Вы намного легче. Наверное, она не может поверить, что кто-то вообще есть в седле.
Я закусила губу и ничего не сказала.
— Вы дотянетесь до стремян? — спросил он.
В его голосе не было ни ехидства, ни насмешки над моим ростом. Я подергала ногой. Он взял меня за лодыжку и помог попасть в стремя.
— Слишком длинное, — решил он. — Дайте мне поправить. Поднимите ногу.
Я подняла, глядя меж ушей лошади, пока он что-то делал с одним стременем, а затем с другим.
— Попробуйте сейчас, — сказал он мне, и когда я ощутила арку стремени на ноге, я вдруг почувствовала себя спокойнее.
Он откашлялся.
— Возьмите вожжи, — распорядился он.
Я взяла и вдруг поняла, как я одинока и как все это далеко от безопасности. Сейчас я была во власти Присс. Если бы она захотела побежать, сбросить и растоптать меня, ей ничто бы не помешало. Пер снова заговорил.
— Сейчас я поведу ее. Держите вожжи, но не пытайтесь управлять ею. Просто сидите в седле и чувствуйте, как она движется. И выпрямите спину. На лошади надо сидеть прямо.
И это было все, что мы сделали в тот первый день. Я сидела на Присс, а Пер вел ее. Он говорил мало.
— Спина прямая.
— Большие пальцы в поводья.
— Дайте ей ощутить вас.
Это прошло не быстро, но и не долго. Я помню момент, когда, наконец, расслабилась и выдохнула застрявший в легких воздух.
— Вот и все, — сказал он, и это правда было все.
Он не помог мне спуститься с нее, просто подвел ее обратно к поставке и ждал. После того как я сползла с лошади, Пер сказал:
— Лучше завтра сапоги наденьте.
— Да, — сказала я. Не поблагодарила его. Не было чувства, будто он что-то сделал специально для меня. Это было что-то, что мы трое сделали вместе.
— Завтра, — повторила я и тихо, незаметно вышла из конюшни.
Обдумывая все это, я пошла в свое убежище. Мне хотелось побыть в одиночестве, подумать и проверить свое любимое место. Теперь я ходила туда не через кабинет отца, а использовала потайную дверь в кладовой. Я до сих пор боялась крыс, но, казалось, грохот и шум пока отогнали их.
Каждый день я изучала плащ. По утрам, позавтракав, я как можно скорее убегала, чтобы развернуть его и поиграть. Я быстро обнаружила пределы его возможностей. Я не могла надеть его и невидимкой бродить по коридорам. Плащу требовалось время, чтобы слиться с цветами и тенями места, где он лежит. Я была очень осторожна в своих опытах, поскольку боялась, что когда-нибудь уроню его цветной стороной вниз и уже не смогу найти. И так я проверила его, набросив на пень в лесу, укрыв статую в оранжерее Пейшенс и даже раскинув на полу в комнате мамы. Пень превратился в ровное место, покрытое мхом. Я чувствовала его, но никак не могла убедить свои глаза. Статуя тоже исчезла, и плащ отлично отобразил ковер, на котором я его разложила. Сложенный, он делался таким небольшим свертком, что я могла спрятать его под поясом и носить с собой. Сегодня, укрыв вот так плащ, я унесла его в березовую рощу, с которой открывался вид на аллею, ведущую к главному входу в поместье. Я забралась в нее и нашла на дереве удобную ветку, с которой можно было наблюдать за происходящим.
Надежно укутавшись в плащ, оставив только глаза, я была уверена, что меня не заметят. С моего места я могла видеть всех приезжающих и уезжающих торговцев, посещающих мой дом. Я не в первый раз делала это. Плащ был тонкий, но удивительно теплый. А значит, мне не надо укутываться в слои шерстяной одежды, прячась от зимнего холода. Всякий раз, когда я видела, что приехал кто-то интересный, я успевала быстро спуститься вниз, пробраться в тайник, спрятать плащ и появиться в доме, одетая, будто никогда и не покидала усадьбу.
В тот день, когда угрюмый юноша на блестящем черном коне выехал на аллею, я была на своем посту. За ним в поводу шел мул с двумя сумками. Из-за такого холодного дня всадник был тепло одет. Его ноги по колено укрывали черные сапоги. Выше виднелись темно-зеленые штаны. Они подходили его плащу, тяжелому, отделанному волчьим мехом. Темные волосы его не были связаны в хвост воина, а легкими локонами падали на плечи. В одном ухе у него были две серебряные серьги, в другом блестел красный камушек. Он так близко проехал мимо дерева, на котором я затаилась, что я ощутила его запах, вернее, аромат. Фиалки. Я никогда не думала, что мужчина может пахнуть фиалками. По его изысканной одежде я поняла, что это, должно быть, мой учитель. Я смотрела на него сверху вниз, пытаясь сопоставить детское воспоминание об опасном мальчике с этим человеком. Я гадала, что случилось с ним по дороге: под глазами чернота, вся левая сторона лица пестрела фиолетовыми и зелеными синяками.
Несмотря на его избитое лицо, он был самым красивым человеком, которого я когда-либо видела. Он ехал, расправив плечи и выпрямив спину. Синяки не могли скрыть точеного носа и волевого подбородка.
Я наблюдала за ним, пока он не доехал до двери. Во мне все смешалось. Раньше я была готова бояться и ненавидеть его. Но теперь уверенность исчезла. Из дверей не выскочил слуга ему навстречу, и он сам не стал звать кого-нибудь, кто бы пришел и забрал его лошадь. Вместо этого он сковано спешился. Когда его ноги коснулись земли, он слегка зашипел от боли и прислонился головой к седлу, чтобы отдышаться. Потом выпрямился, постоял, поглаживая коня по шее и оглядываясь. Страх, решила я, вот что он чувствует. Он пришел не как человек, нанятый учить девочку, но как изгнанный из одной жизни в другую. Я не знала, приехал ли он по собственному желанию. Мне вспомнилось, что я читала в записях отца.
— Чейд, старый паук, — прошептала я тихо, и поразилась, когда он вздрогнул и посмотрел в мою сторону. Я сидела, не двигаясь, поджав ноги, укутавшись в плащ и посматривая через крошечный зазор. Его взгляд прошел мимо меня. И все-таки я затаила дыхание и замерла. Он повернулся, чтобы посмотреть на дверь дома. Все еще колебался.
Вдруг вышел слуга и вежливо спросил:
— Могу ли я быть чем-то полезным, сэр?
У Фитца Виджиланта остался голос того мальчика.
— Я новый писец, — заявил он неуверенно, будто сам не мог поверить в это. — Я пришел, чтобы стать учителем леди Би.
— Да, конечно. Мы вас ждали. Входите, пожалуйста. Я позову кого-нибудь забрать лошадь и мула и прослежу, чтобы ваши вещи подняли в комнату.
Слуга отступил в сторону и жестом пригласил его внутрь. С опасливым достоинством больного человека мой учитель осторожно поднялся по ступенькам.
Дверь за ним закрылась. Я сидела неподвижно, не сводя глаз с того места, где он стоял. У меня было чувство, будто в моей жизни произошло что-то важное. Где-то про себя я слабо понимала, что нужно поспешить внутрь и переодеться. Я подозревала, что скоро отец позовет меня познакомиться с новым учителем. Беспокойство скрутило меня. Я боюсь? Хочу встретиться с ним? Скорее всего, он на много лет станет частью моей жизни.
Если не убьет меня.
Когда здравый смысл взял верх, я спустилась, аккуратно сложила плащ, сунула его под тунику, и бросилась к черному входу. Пройдя на цыпочках мимо кухонной двери, я помчалась по коридору. Добежав до кладовой, я проскользнула внутрь.
Кто-то меня там ждал. Я остановилась и внимательно осмотрелась.
Мышь?  Он сидел посреди кладовой, аккуратно обернув хвостом разноцветные лапки.
— Откуда ты знаешь про это место? — выдохнула я.
Он смотрел на меня, мыши танцевали в его зеленых глазах.
— Иди сюда, — сказала я ему.
Я упала на колени и поползла за стену из ящиков с рыбой. Он последовал за мной. Когда я обернулась, чтобы закрыть дверь в потайной коридор, он бросился назад, в кладовую.
— Нет. Иди внутрь, — сказала я ему.
Он вошел. Я потянулась, прикрывая дверь. Он опять выскочил.
— Я не могу оставлять ее широко открытой.
Он сел у входа и начал терпеливо рассматривать меня. Я ждала. Но ему нравилось сидеть там и дожидаться, пока мне не надоест. Наконец я сказала:
— Сейчас я один раз оставлю ее открытой пошире. Пока ты не начнешь доверять мне.
Я заползла внутрь, он последовал за мной, и я оставила дверь приоткрытой. Я редко запирала ее, ведь еще не нашла способа открыть вход со стороны кладовки. Когда я медленно отошла от двери, то скорее ощутила, чем увидела, что кот следует за мной.
Я хотела, чтобы мыши и крысы покинули мои владения, и одновременно жалела, что сегодня они ушли отсюда. У меня были дела. Моя черно-белая тень шла за мной по пятам, пока я пробиралась по лабиринту. Я шла на ощупь и по памяти, а он, казалось, не сомневался, привидением скользя за мной в темноте.
Когда мы дошли до моей комнаты, я положила плащ в тайник. Я вынула печенье из миски на полке и наполнила ее водой из бутылки, которую теперь постоянно держала здесь.
— Вот вода, — сказала я ему. — Что бы ты ни делал, ты не должен мяукать и вообще шуметь. Я оставила дверь кладовой приоткрытой, так что, если ты захочешь, можешь уйти отсюда. Но не позволяй кухарке или какой-нибудь девушке с кухни застать тебя в кладовке. Они побьют тебя метлой!
Он сидел так неподвижно, что было странно, как он вообще прошел за мной так далеко. Потом я ощутила, как он ткнулся головой и начал тереться о мои ноги. Я нагнулась и пригладила его шерстку. Потом присела, и на втором заходе он позволил мне погладить его бок. Худой амбарный кот, подросший, длинный, с выступающими ребрами. Он повернулся и вдруг крепко прижал оскаленные зубы к моей руке.
— Я принесу тебе рыбы и мяса, — пообещала я ему. — Ты не успеешь устать от мышей.
Он толкнул мою ладонь головой, принимая предложение. Я вдруг почувствовала, что он сделал мне одолжение. Задумавшись, я еще посидела в темноте.
— Тебе нужно имя, — сказала я ему.
На самом деле нет. 
Я молча кивнула, понимая, что если он захочет имя, то даст мне знать. Очень осторожно он поставил лапу на мое колено. Аккуратно, будто я хрупкое дерево, он забрался ко мне на колени. Я сидела совершенно неподвижно. Он положил передние лапы мне на грудь, а затем обнюхал лицо, особенно мой рот. Мне показалось это грубым, но я не двигалась. Через несколько довольно неприятных минут он спустился вниз, свернулся в калачик и начал мурлыкать себе колыбельную.

Глава двадцать третья
Учитель

В первый раз я встретил Чейда Фаллстара, когда был еще мальчиком. Я проснулся посреди ночи от света, бьющего в лицо, и увидел рябого старика в покрытой паутиной одежде, стоявшего над моей кроватью. Потайная дверь в углу моей комнаты, про которую я не знал, была открыта. Она зияла темной и пугающей дырой, по краям ее развевалась паутина. Это было так похоже на кошмар, что какое-то время я молча смотрел в ту сторону. Но когда он приказал мне встать с постели и следовать за ним, я так и сделал.
Иногда я думаю о судьбоносных встречах в своей жизни. Моя первая встреча с Верити. Потом с Барричем. Осознание, что Шут не обычный клоун, как мне казалось, но обладает острым умом и большим желанием влиять на политику замка Баккип. Есть моменты, которые меняют ход всей жизни, и часто мы не понимаем, насколько значительным те первые встречи, пока не пройдет много лет.
Запись в дневнике

Мой писец прибыл, как и ожидалось, но не попал в список дел, который занимали мой ум в тот день. Когда один из недавно нанятых слуг прибежал сообщить мне про избитого путешественника у дверей поместья, первым моим побуждением было отправить его на кухню, накормить и пожелать счастливого пути. И только когда Булен запоздало добавил, что незнакомец утверждает, будто он новый писец, я вышел из роли посредника между маляром и плотником и направился к главному холлу.
Там меня ждал Фитц Виджилант. Он подрос, его скулы и плечи стали шире, но мое внимание привлекло разбитое лицо.
Чейд и Неттл говорили, что его избили. Я ожидал увидеть несколько синяков и черные круги под глазами. Глядя на него, я понял, что побои расшатали его зубы и, возможно, он даже лишился нескольких из них. Его нос был по-прежнему опухшим, а на одной скуле лопнула кожа. Его слишком прямая спина говорила о нескольких сломанных ребрах, а осторожные движения — о преследующей его тело боли. Чейд и Неттл не зря беспокоились о нем: верховая езда не способствует исцелению переломанных костей. Очевидно, он бежал из Баккипа и, быть может, как раз вовремя. Избиение это было не предупреждение, но покушение на жизнь.
Я злился на Чейда за то, что он отправил Фитца Виджиланта ко мне, и решил внимательно следить за его махинациями, могущими навредить моей семье или собственным целям мальчика. Но вид его, серое лицо и походка старика рассеяли мою решимость и заставили бороться с симпатией, заполнившей меня. И еще — со странным чувством, что он кого-то мне напоминает. Я попытался рассмотреть его за отеками и синяками и, полагаю, мой взгляд выразил мое беспокойство. Это испугало его. Он бросил взгляд в сторону нового слуги, прежде чем заговорил.
Он решил притвориться, что это — наша первая встреча. Я слышал его хрип, когда он заставил себя коротко поклониться мне, прежде чем представиться:
— Фитц Виджилант, послан леди Неттл стать учителем ее сестры леди Би и занять место писца, в котором нуждается ее имение.
Я серьезно принял его поклон.
— Мы ждали вас. Сейчас наш дом слегка в беспорядке, мы занялись ремонтом, который давно откладывали, но уверен, ваши комнаты уже готовы. Булен покажет вам их. Если хотите принять теплую ванну после дороги, дайте ему знать, и он подготовит для вас воду в парильнях. Вы можете присоединиться к нам за ужином, но, если слишком утомлены с дороги, еду принесут к вам в комнату.
— Я…
Я ждал.
— Я благодарю вас, — поправился он, и я почувствовал что-то, оставшееся невысказанным. Быть может, он счел себя оскорбленным, когда я предложил ему прогреть больное тело и отдохнуть, но я давно понял, что горячая ванна и хороший отдых — лучшие целители, чем все мази и любое укрепляющее питье, придуманное когда-либо.
Он сделал неопределенный жест в сторону двери.
— На муле мое имущество, свитки и учебные принадлежности для работы.
— Я скажу Булену, чтобы он принес их в классную комнату и найду мальчика из конюшни, который присмотрит за вашими животными.
Я взглянул на нашего нового слугу. Он был, вероятно, одного возраста с Фитцем Виджилантом и смотрел на того с явным волнением и сочувствием. Сын фермера, он был одет в старую, ушитую по фигуре ливрею Рэвела. Несмотря на все усилия нашего дворецкого, он все еще выглядел деревенским парнишкой с открытым и честным лицом, готовым в любой момент расплыться в улыбке. Я бы на его месте выглядел гораздо хуже. Я кивнул своим мыслям.
— Учитель Фитц Виджилант, примите Булена своим личным слугой в нашем доме. Булен, возьмите временно заботы о новом учителе.
Это займет их обоих и даст мне время осмотреть вещи на муле Фитца Виджиланта.
— Сэр, — согласился Булен и сразу обратился к Фитцу Виджиланту: — Не проследуете ли за мной, сэр?
— Погодите, — остановил я их. — Писец Фитц Виджилант, вы не будете возражать против дополнительной работы, если я попрошу вас обучать остальных детей Ивового леса? Сейчас их не так много, что-то около ше…
— Шести? — слабо спросил он.
Его испуг был понятен. Потом он еще больше выпрямился и коротко кивнул.
— Конечно. Я здесь именно для этого. Чтобы учить детей.
— Превосходно. Конечно, вам понадобится день или больше, чтобы устроиться на новом месте. Дайте мне знать, когда будете готовы приступить к работе. А если вы решите, что в классной комнате чего-то не хватает, сообщите Булену и он передаст ваши просьбы мне.
— Классная комната, сэр?
— Она рядом с вашими комнатами, и там уже есть набор полезных свитков, карты и, возможно, даже какие-то таблицы. Их купила леди Пейшенс два десятка лет назад, так что они могли немного устареть, но я не думаю, что география Шести Герцогств с тех пор сильно изменилась.
Он кивнул.
— Спасибо. Я все проверю, прежде чем стану просить вас о чем-то.
Вот так Фитц Виджилант вошел в нашу семью. Меньше чем за две недели количество слуг в Ивовом лесу выросло раза в три, а моя семья увеличилась вдвое.
Я нашел Рэвела и сообщил ему, что поручил Булена учителю. Великан печально посмотрел на меня, и я поспешно добавил, что, если необходимо заменить Булена, он может нанять еще одного человека.
— Или двух, — серьезно предложил он.
Я даже не хотел знать, зачем.
— Хорошо, двух, — сказал я и добавил: — У учителя есть мул, нагруженный вещами и инструментами для работы. Он будет признателен, если эти вещи как можно скорее попадут в его комнату. И я тоже.
— Немедленно сделаем, — ответил Рэвел, и я поспешил продолжить свой путь.
Убедившись, что Булен увел Фитца Виджиланта в парильни, я навестил его жилище. Багаж с мула уже принесли, и он ожидал внимания слуги. Проверить личные вещи человека, не оставив следов — целое искусство. Это требует времени и хорошей памяти на то, как был уложен каждый предмет. Жилые комнаты Фитца Виджиланта располагались рядом с классной. Я запер двери и начал тщательный осмотр. Большинство из его вещей были обычными для молодого человека, но в количестве, больше необходимого. Все его многочисленные рубашки были очень хорошего качества. В кусочек мягкой кожи аккуратно завернуты серебряные и золотые серьги, некоторые — с маленькими камнями. Я принял к сведению, что ни одна из его вещей не была изношена так, будто хозяин занимался физическим трудом. Они действительно не очень уместно будут смотреться на занятиях с детьми Ивового леса или ведении записей поместья. Я ожидал найти хотя бы одни плотные брюки, но нет, все были из тканей, которые мне казались больше подходящих для женских платьев. Неужели в замке Баккип все так изменилось?
Казалось, Чейд отлучил его от тренировок. В одежде я не нашел потайных карманов, никаких спрятанных пузырьков с ядами или сонными зельями. Только его кинжалы были гораздо меньше, чем обычно носят при себе молодые дворяне. Какое-то время я думал, что нашел тайник с ядами, но понял, что это всего лишь самые обычные микстуры Чейда для снятия боли и лечения ран. Я узнал руку его на нескольких ярлычках; другие, думаю, были приготовлены Розмэри. Интересно, что Фитц Виджилант не использовал собственные средства. Чем же этот молодой человек вообще занимался?
Его материалы для обучения оказались лучше, чем я думал. Он привез отличного качества карты каждого герцогства и даже карту Горного Королевства. У него нашлась копия «Истории Бакка» Шортлега, книги по травам с прекрасными иллюстрациями, счетные палочки, много мела, хороший запас грубой бумаги и чернил, и еще один сверток из мягкой кожи, в котором лежали перья с медными наконечниками. Словом, в его вещах я не нашел ничего, чтобы заподозрить в нем нечто большее, чем учителя и писца. И ничего, указывавшего, что он может стать хорошим телохранителем для Би.
Это заставило меня осознать, как сильно я надеялся на него. Белая девушка-курьер предупредила, что охотники могут идти по ее следу. Пока не было никаких признаков чужаков, но я не расслаблялся. Они загнали ее спутника до смерти, а ее саму приговорили к долгой агонии. Похоже, они не те люди, кто легко отказывается от погони.
Что ж, Би со мной. Я сам встану между дочерью и любой опасностью.
Быстро осмотрев комнату и убедившись, что все лежит именно так, как оставили Булен и Фитц Виджилант, я тихо покинул ее.
Пора было поговорить с дочерью о ее новом учителе.

Глава двадцать четвертая
Переезд

Один из первых уроков, который должен преподать мастер ученице, изучающей Скилл — умение владеть собой. Должно у нее появиться понимание того, что сосуд не только удерживает содержимое, но и оберегает его от влияния извне, то есть, выражаясь яснее, бурдюк не только содержит вино, но и хранит его от дождя и грязи. Так же следует поступать и с разумом ученицы. Она должна научиться держать мысли свои при себе, и вместе с тем охранять себя от вторжения мыслей чужих. Если она не освоит эту двойную защитную стену, то вскоре станет жертвой чужих грез и праздных, развратных, вздорных мыслей. Достигается это умение посредством тренировки, могущей научить скрывать свои мысли и держать их подальше от мыслей других людей.
«К наставлению учениц в Скилле»  мастера Солисити

Я сидела, не шевелясь, гадая, знает ли он, что я здесь. Отец вошел в свой кабинет и теперь смотрел на потайной глазок. Наверное, он подозревал, что я в своем убежище, раз смотрел в его сторону. Я ждала. Если он повернется и выйдет, значит, он ничего не знает.
Он холодно заговорил:
— Я искал тебя, Би. Если ты собираешься прятаться ото всех в усадьбе, лучше дай мне знать заранее. Выйди, пожалуйста. Мне нужно кое-что обсудить с тобой.
Я сидела неподвижно. Кот спал рядом со мной.
— Немедленно, Би, — он повернулся и закрыл дверь кабинета, добавив: — Когда я открою эту панель, тебе лучше стоять прямо там, готовой выйти.
Это уже было серьезно.
Я оставила дремавшего черного кота и побежала по узким шпионским лазам. Когда он открыл дверь, я вышла, стряхивая паутину.
— Ты хочешь, чтобы я встретилась с учителем?
Отец посмотрел на меня сверху вниз.
— Нет, но я пришел, чтобы поговорить с тобой о нем. Он прибыл, но чувствует себя не очень хорошо. Думаю, ему потребуется несколько дней, прежде, чем он начнет заниматься с тобой.
— Мне все равно, — сказала я тихо.
Облегчение, которое я ощутила, прояснило мои спутанные чувства. Интересно было подглядывать за приездом молодого мужчины: я его видела, а он меня нет, и это давало мне контроль над происходящим. Но оказалось, что мне нужно время, чтобы привыкнуть к мысли об учителе. Пока я не узнаю больше об этом человеке, я буду избегать его.
Отец склонил голову и внимательно посмотрел на меня.
— Ты боишься встречи с ним?
Мне захотелось спросить, как он узнал. Вместо этого, я сказала:
— Как ты думаешь, он пришел, чтобы убить меня?
На мгновение лицо отца расслабилось. Это было короткое мгновение, он быстро оправился и, с притворным ужасом глядя на меня, резко спросил:
— Кто сказал тебе такую глупость?
Что я должна была ответить? Я постаралась объясниться как можно правдивее, чтобы он не подумал, что я ненормальная.
— Мне приснилось, что он едет, чтобы убить меня. Когда-то давно его уже посылали сделать это, но ты остановил его. И, возможно, теперь он попытается еще раз.
Последовала пауза. Он так плотно закрыл Скилл, что ощущался почти пустым, как кухарка Натмег. О Скилле я прочитала в одном из найденных свитков. Теперь я знала, как это называлось. Его закрытый или спрятанный за стенами Скилл означал, что я могу дышать, находясь рядом с ним. А еще это значило, что он хочет что-то скрыть от меня.
— Его послала твоя сестра. И лорд Чейд. Учить тебя. Думаешь, они послали кого-нибудь, чтобы убить тебя?
— Неттл могла не знать, что он убийца.
Про лорда Чейда я ничего не сказала.
Он тяжело опустился в кресло у стола.
— Би, зачем кому-то желать твоей смерти?
Я посмотрела на меч, висящий на стене над его головой. Может быть, моя правда переиграет его правду.
— Потому что я Видящая, — медленно сказала я, — в которой они не нуждаются. Которую не хотят.
Отец отвел взгляд. Он медленно повернулся в кресле и тоже посмотрел на меч. Я слышала далекие звуки дома. Кто-то топал. Дверь открывала и закрывалась.
— Не думал, что придется говорить об этом так рано.
Он постучал пальцами по краю стола, а затем снова взглянул на меня. Он выглядел опечаленным. Очень виноватым за эту часть моей жизни.
— Что ты знаешь? — мягко спросил он.
Я подошла столу и положила руки на его край.
— Я знаю, кто ты. Чей ты сын. И что я твоя дочь.
Он прикрыл глаза и коротко вздохнул. Не открывая их, он спросил меня:
— Кто тебе сказал? Не мама.
— Нет, не мама. Я сама все поняла. Собрала из мелочей. Ты никогда и не таился от меня. Когда я была маленькой, до того, как начала говорить, вы с мамой часто обсуждали разные темы при мне. Рассказы о Пейшенс. Как она хотела ребенка и почему настаивала, чтобы ты взял Ивовый лес. По всему поместью раскиданы кусочки моей семейной истории. Портрет деда на стене на верху лестницы.
Его пальцы медленно двигались по столу. Он открыл глаза и пристально посмотрел мимо меня на дверь. Я поняла, что должна поговорить о нем.
— Мама иногда называла тебя Фитцем. И Неттл тоже. Ты похож на Чивэла. И еще — старый портрет короля Шрюда и его первой королевы. Моя прабабушка. Наверное, они вывезли его сюда, когда король женился на королеве Дизайер, потому что она не хотела никаких напоминаний о первой жене короля. Мне кажется, я похожа на королеву Констанцию. Немножко.
— Ты? — выдохнул он.
— Мне так кажется. Носом.
— Иди сюда, — сказал он, и, когда я подошла к нему, он усадил меня на колени. Мне было легко сидеть. Он был так закрыт, и похоже было, что я села на стул. Он обнял меня и замер. Странно ощущать себя так одиноко и в то же время так близко к нему. Как мама, вдруг поняла я. Она могла так же обнимать меня. Я прислонилась лбом к плечу отца. Я чувствовала, как его рука обвилась вокруг меня, сильная и твердая, способная защитить. Он зашептал мне в ухо:
— Не важно, как они называют тебя, ты всегда будешь моей. А я твоим, Би. И я всегда буду делать все возможное, чтобы защитить тебя. Ты понимаешь это?
Я кивнула головой.
— Ты всегда мне будешь нужна. Я хочу, чтобы ты всегда была частью моей жизни. Ты понимаешь это?
Я снова кивнула.
— Теперь об этом писце, который останется у нас. Фитц Виджилант. Так вот. Чейд послал его сюда, потому что он тоже нуждается в моей защите. Он бастард. Как и я. В отличие от тебя, его семья хотела бы избавиться от него. Он не нужен им. Так вот, чтобы спасти его, Чейд послал его сюда.
— Как Шан, — спокойно предположила я.
Я прислушивалась к биению его сердца.
— Очень похоже, правда? Да. Точно как Шан. Но в отличие от Шан он прошел подготовку как телохранитель и как учитель. Чейд позаботился, чтобы у тебя было и то, и другое. И Неттл согласилась с ним.
— Он незаконнорожденный?
— Да. Поэтому перед его именем стоит «Фитц». Но отец признал его.
— И не защищает его?
— Не защищает. Не может или не хочет, я не знаю. Полагаю, это не имеет никакого значения. Жене его отца и его братьям он не нравится. В семьях иногда такое случается. Но только не в нашей с тобой семье. А Фитц Виджилант совершенно не опасен для тебя. Особенно сейчас.
— Сейчас?
— Его сильно избили. Люди, посланные его собственной семьей. Возможно, мачехой. Он сбежал, чтобы они не смогли найти и убить его. Ему потребуется время, чтобы поправиться, прежде чем он начнет учить тебя.
— Я понимаю. Значит, пока я в безопасности.
— Би. Пока я здесь, ты всегда в безопасности. Он приехал не для того, чтобы убить тебя, но для того, чтобы сохранить твою безопасность. И чтобы учить тебя. Неттл знает его и хорошо отзывается о нем. Как и Риддл.
Потом он замолчал. Я сидела у него на коленях, прижавшись к его теплой груди и слушая его дыхание. Я ощущала в нем покой, глубокий и задумчивый. Я ждала, что он спросит меня, что еще мне известно и как я это открыла, но он этого не сделал. У меня было странное чувство, что он знает. Я так осторожно брала его бумаги. И всегда старалась положить их обратно точно так же, как они лежали, когда я их нашла. Неужели он заметил что-то неладное? Я не могла спросить его, не признавшись. Мне вдруг стало немного стыдно за это подглядывание. Шпионить за ним и делать вид, что я ничего не знаю — разве это не ложь? Тяжелый вопрос.
Я начала дремать, сидя в его объятиях. Может быть, потому, что чувствовала себя в полной безопасности. Защищенной.
Внезапно он вздохнул и поставил меня на ноги. Снова он стал смотреть на меня снизу вверх.
— Я совсем тебя забросил, — сказал он.
— Что?
— Посмотри на себя. Ты выглядишь ненамного лучше маленькой бродяжки. Я не заметил, как ты выросла из одежды. А когда последний раз ты расчесывалась?
Я подняла руку и коснулась волос. Они были слишком коротки, чтобы лежать, и слишком длинными, чтобы выглядеть аккуратными.
— Кажется, вчера, — соврала я. Он не стал спорить.
— Я ведь не только о волосах и одежде, Би. Я вообще о тебе. Я так слеп. Нам нужно все исправить, малышка, — сказал он мне. — Ты и я, мы должны все исправить.
Я не могла понять, что он говорит, но, видно, он говорил больше для себя.
— Я буду расчесываться каждый день, — пообещала я. Руки я спрятала за спиной, вспомнив, что они не очень чистые.
— Хорошо, — сказал он мне. — Хорошо.
Он смотрел на меня невидящим взглядом.
— Я прямо сейчас пойду и расчешусь, — предложила я.
Он кивнул, и на этот раз его глаза сосредоточились на мне.
— А я буду делать то, что я должен был делать, и начну прямо сейчас, — пообещал он в ответ.
Я пошла в мамину гостиную. Я до сих пор не вернулась в свою комнату. Весь небольшой запас моей одежды лежал в маленьком сундучке. Я нашла расческу и пригладила волосы, потом умылась и помыла руки водой из кувшина. Я нашла чистые штаны и свежую тунику. А когда я спустилась к обеду, за столом нас было только двое — я и отец. Такого отличного вечера у меня давно не было.
Риддл и Шан вернулись из своего путешествия с двумя тележками покупок. Что-то было для Рэвела, но большинство вещей купили для Шан. Она заказала новые занавеси для кровати и шторы, и их доставят, когда сделают. Пока же ей придется  обойтись теми, что уже есть в Лиловых покоях. Она купила два кресла, светильник и ковер на пол, новый кувшин и таз для умывания, а так же сундук для одежды. Эти вещи не сильно отличались от тех, что уже были в ее комнатах. Еще она добавила к своим запасам одежды теплые шерстяные вещи, плащи, отделанные мехом и меховые тапочки. Все это лежало в резном кедровом сундуке. Я следила, как отец приглядывал за выгрузкой вещей и за тем, как их переносили в ее отремонтированные комнаты. Заметив меня, он тихо сказал:
— Думаю, здесь одежды больше, чем было у твоей мамы за все годы нашего брака.
Вряд ли он имел в виду, что у мамы было меньше вещей, чем ей хотелось.
И Риддл и Шан были удивлены, когда мой новый учитель не присоединился к нам за обедом и на второй день после их возвращения. Выслушав Шан, отец только заметил, что некоторые люди устают от путешествий больше, чем другие. Заметила ли она взгляд, которым обменялись мужчины? Я была уверена, что Риддл навестит писца Фитца Виджиланта еще до вечера, и захотела присоединиться к нему. Конечно, мне не позволили.
Так что оставшиеся дни я заняла делами, которые сама себе придумала. Каждый день я заставляла себя ходить в конюшни к Персеверансу и Присс. Я не называла его Пер. Не знаю, почему. Мне просто не нравилось так его называть. Я была рада, что нам не надо ни у кого спрашивать разрешения. Я чувствовала, что справляюсь, и что выбрала хорошего учителя. Мне нравилось, что Персеверанс не ждал ничьего позволения, чтобы учить меня. Подозреваю, никто, кроме нас двоих, не знал, что я начала учиться ездить верхом. Это мне тоже нравилось. Мне казалось, что в последнее время все решения принимались за меня. И только это я делала сама для себя.
Однажды Персеверанс потряс меня, заявив в конце поездки:
— Мы больше не сможем кататься в это время.
Я нахмурилась и спешилась. Я уже легко спрыгивала с лошадки на подставку. Маленькое достижение, однако я гордилась им.
— Почему? — недовольно спросила я.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Ну, вы знаете же. Приехал писец и будет учить нас.
— Он собирается учить меня, — грубовато поправила я его.
Он поднял брови.
— И меня. И Лукора, и Риди, и Этиля из конюшен. И Эльм с Леа из кухни. Может быть и Таффи, хотя он смеется и говорит, что никто не сможет заставить его. А еще детей гусятницы и, может, кого-то из детей пастуха. Том Баджерлок сказал, что любой, кто родился в поместье, может прийти и учиться. Многие не хотят. Я вот не хочу. Но па говорит, что если человек может узнать что-то новое, он должен это сделать. И что хорошо уметь подписываться своими именем вместо крестика, а еще важнее — знать, что именно ты подписываешь и не бегать в деревню за писцом. Вот. Так что мне придется ходить, по крайней мере до тех пор, пока я не смогу написать свое имя. Кажется, он думает, что мне там понравится. А я чего-то не уверен.
Зато я была уверена, что не хочу, чтобы он вообще приходил. Мне нравилось, что здесь он знает меня как просто Би. Мысль, что там может оказаться Таффи, заставила меня похолодеть. Он не осмеливался больше преследовать меня, как в тот день, но, возможно, только потому, что я с тех не осмеливалась бегать и следить за ними. Я представила, как Эльм и Леа хихикают и передразнивают меня. Тогда Персеверанс увидит, как он ошибся, подружившись со мной. Нет! Я не могла позволить им учиться со мной. Я плотно сжала губы.
— Я поговорю об этом с отцом, — сказала я Персеверансу.
Ему не понравился мой холодный тон.
— Я был бы рад, если бы вы это сделали. Сидеть в кругу и марать чернилами пальцы — по-моему, это скучно. Па сказал, что это доказывает, что у вашего отца щедрое сердце, как он всегда говорит. С ним не все согласны. Некоторые говорят, что у арендатора злые глаза даже когда он вежливо разговаривает. Никто не мог вспомнить случай, чтобы он был жестоким или несправедливым, но многие утверждают, что только влияние вашей матери сделало его добрым и они ждали, что всем станет хуже, когда она умерла. Когда он привел сюда эту женщину, некоторые говорили, что она похожа на его родственницу, а другие считали, что она похожа на тех, кто ищет легкой жизни с богатым мужчиной.
Я замерла, приоткрыв рот. Чем больше я его слушала, тем больше холодело мое сердце. Наверное, он принял это за горячий интерес, а не за искреннее желание больше ничего этого не слышать. Он кивнул мне.
— Правда. Некоторые так и говорят. Например, той ночью, когда половина слуг не спали до рассвета, потому что эта женщина кричала о призраках, а на следующее утро Рэвел напал на них, возмутившись из-за насекомых в вашем постельном белье, и из-за того, что ваш отец так разозлился, что сжег его. «Как будто он вообще заботится о ней. У мальчишки сапожника одежда лучше, чем у нее».
Он запнулся, встретив мой возмущенный взгляд. Возможно, он вдруг вспомнил, с кем говорит, потому что повторил:
— Это говорили они, а не я!
Не скрывая ярости, я требовательно спросила:
— КТО говорил все это? Кто эти «они», которые говорят такую ужасную ложь про моего отца и издеваются надо мной?
Вдруг он из друга он превратился в слугу. Он стащил с головы шапку и потупился. Его уши покраснели, но не от мороза. Он осторожно сказал:
— Простите меня, госпожа Би. Я заболтался некстати, это нехорошо с моей стороны. Это просто сплетни, они не для ушей леди, и мне стыдно, что я повторял их. Мне пора работать.
И он отвернулся от меня, мой первый и единственный друг, взял недоуздок Присс и повел ее прочь.
— Персеверанс! — по-королевски важно прокричала я.
— Я должен позаботиться о вашей лошади, госпожа, — виновато ответил он через плечо.
Он уходил быстро, опустив голову. Присс казалась удивленной это спешкой. Я стояла на подставке, не зная, что делать. Закричать погромче и вернуть его? Убежать и никогда, никогда не возвращаться в конюшню? Разреветься и свернуться в комочек?
Я стояла, не решаясь двинуться, и смотрела, как он уходит. Когда он и лошадь исчезли в конюшнях, я спрыгнула и побежала. Я добежала до могилы мамы и присела на ледяную каменную скамью рядом. Я сказала себе, что не настолько глупа, чтобы думать, что моя мама где-то здесь. Это было просто место.
Мне еще никогда не было так больно, и трудно сказать, от чего: от его слов или от моего поступка. Глупый мальчишка. Понятно, что я рассердилась и захотела узнать, кто говорит все эти гадости. Почему он рассказал мне о них, если он не собирался назвать людей? А эти уроки для других детей Ивового леса? Я не возражала, если бы там был Персеверанс, но если придут Таффи, Эльм и Леа, их мнение обо мне расползется среди детей, как яд. Конечно, Персеверанс охотнее будет дружить с большим мальчиком, как Таффи, чем с кем-то вроде меня. Эльм и Леа теперь помогали прислуживать за столом. Достаточно было только взглянуть на них, чтобы понять, что они объединили усилия и вместе оттачивают свои язычки как лезвия на точильном камне. Они смеются надо мной. Как, по-видимому, и другие уже издеваются надо мной из-за моей внешности.
Я покачала ногами, обутыми в прошлогодние сапоги, потрескавшиеся по бокам. Пока я бежала, на толстых штанах появились затяжки от веток. Колени были испачканы, к ноге прилип сухой лист. Должно быть, я где-то упала. Я встала, вытащила тунику из штанов и рассмотрела ее. Она была чистая, но вся в пятнах. После того, как мою комнату убрали, у меня стало гораздо меньше одежды. Я чувствовала смутную тревогу из-за того, что часть моей одежды, по-видимому, сожгли. Наверное, я должна проверить состояние моих вещей. Я отковырнула кусочек грязи с туники и заправилась. Я надела ее всего день или два назад. Пятно на груди была старое. Грязь и пятна — это разные вещи, подумала я. Если вы, глядя на кого-то, не знаете, что это пятна, то можете принять их за грязь. Я обдумала эту мысль. Все это огорчало. Занятия с детьми, которые ненавидели меня и стали бы щипать, тыкать и издеваться надо мной при любой возможности. Разговоры об отце и обо мне, которые мне не понравились. Они верили в ложь только потому, что она походила на правду. Еще они могли думать, что отец не заботится обо мне. Когда мама была жива, она делала все необходимое, чтобы содержать меня чистой и опрятной. Я не стала об этом задумываться. Она делала это для меня, одно из многих, что она делала для всех нас. Теперь она умерла. И мой отец не стал делать это для меня, потому что, медленно подумала я, это не так важно для него. Он видел меня, но не трещины на моих ботинках и не пятна на моей тунике. Он говорил, что мы должны «все исправить», но так ничего и не сделал.
А я просто похожа на него. Все эти мелочи не имели никакого значения, пока кто-нибудь не указывал мне на них. Я встала и отряхнула тунику. Решив не грустить об этом и не обвинять отца, я ощутила себя очень взрослой. Я подняла руку к растрепанным волосам. Я просто скажу ему, что мне нужно, и он сделает это для меня. Он ведь сделал это для Шан, правда?
Я пошла его искать. Это заняло некоторое время, но в конце концов я нашла его в Желтых покоях. Он разговаривал с Рэвелом. Рядом с ними слуга, стоя на табурете, вешал занавеси над кроватью. Одна из новых горничных, девушка по имени Кэфл, стояла рядом с охапкой белья. Перина, уложенная на свежую кровать, выглядела толстой и мягкой. Если бы никто не смотрел, я бы немедленно испытала ее.
Вместо этого я терпеливо ждала до тех пор, пока отец не повернулся, увидел меня и с улыбкой спросил:
— Ну, Би, что ты думаешь об этом? Что бы ты еще хотела видеть в своих новых комнатах?
Я смотрела на него, открыв рот. Рэвел довольно усмехнулся. Отец наклонился ко мне.
— Ты пришла рановато, но мы почти закончили. Я знал, что ты удивишься, но не думал, что ты потеряешь дар речи.
— Мне нравится моя собственная комната, — задыхаясь, сказала я.
С тайным входом в шпионской лабиринт! Вслух я этого не сказала. Я огляделась и увидела то, чего у меня раньше не было. Сундук у подножия кровати был гораздо меньше, чтобы мне было проще искать в нем вещи. В углу стоял открытый пустой шкаф, рядом с ним — стул, чтобы я могла добраться до верхних полок. Крючки в нем были прибиты на удобной для меня высоте. Это было доказательством, что мой отец думает обо мне. Я понимала, что не могу отказаться от его бессмысленного подарка.
— Ты сделал все это для меня? — спросила я прежде, чем он заговорил.
— Рэвел помог мне несколькими советами, — заметил отец. Высокий дворецкий коротко кивнул, соглашаясь.
Я медленно оглядела комнату. Я узнала маленькое кресло у огня: видела его где-то в доме. Теперь оно было покрыто лаком и украшено желтыми подушками. Скамеечку для ног я не узнала. Она не очень походила на кресло, но подушка из той же ткани делала их почти одинаковыми. У окна была ниша. К нему добавили ступеньку, чтобы мне проще было забираться, а кучка подушек самых разных размеров обещали мне отдых. Я снова посмотрела на отца.
— Рэвел очень помог мне, — смущенно поправился отец, и дворецкий просто засиял. — Ты же понимаешь, я ничего не знаю о таких вещах, как шторы и подушки. После того, как мы нашли клопов, я сказал ему, что больше не оставлю тебя в этой комнате. Он сказал, что слуги знают, как ты любишь эти комнаты и предложил, раз уж мы начали, освежить их и подготовить специально для тебя. Ты появилась как раз вовремя, чтобы оценить нашу работу.
Я обрела голос.
— Здесь очень мило. Просто прелестно.
Отец ждал, и мне пришлось добавить:
— Но я люблю свою старую комнату.
Не могла же я сказать ему перед слугами, что хочу комнату с выходом в шпионский лабиринт. Я даже не была уверена, что хочу, чтобы он узнал про этот выход. Мне нравилось быть единственной, кто знает об этом. Я взвесила свой секрет и быстрый доступ к глазку против шанса развеять некоторые сплетни. А что, если он решит сделать ремонт в моей старой комнате вместо этой? Он может обнаружить потайную дверь! Я откашлялась.
— Но она ведь была детской, правда? Эта гораздо лучше. Спасибо, папа. Она чудесна.
И хоть было слегка неудобно, но я подошла к нему и подняла лицо для поцелуя. Наверное, я единственная понимала, как он удивился и, конечно, только мы с ним знали, как редко мы касались друг друга. Но он наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, будто мы постоянно это делали. Мы — союзники, вдруг поняла я, и держим наши стены против всего враждебного мира.
Рэвел довольно выгнулся от волнения. Когда я отошла от отца, он склонился и сказал:
— Госпожа Би, если у вас есть время, я бы с удовольствием показал бы вам хитрые ящички в шкафу и как складывается зеркало.
В тот момент, когда я слабо кивнула, он выбросил свои длинные ноги и в два прыжка оказался у моего нового платяного шкафа.
— Поглядите. Вот крючки для бус и крошечные ящики для других драгоценностей. Вот полочка для духов! Ради забавы я уже поставил туда несколько штук. В этом очаровательном маленьком флаконе — розовая вода, а в голубом — душистая жимолость. Оба очень подходят для юной леди! Я добавил полезную маленькую ступеньку, чтобы вы смогли добраться до каждой полочки и увидеть себя в зеркале. Посмотрите, как оно складывается вверх и вниз! А вот отдел для больших вещей, — ах, какой приятный запах! — облицованный кедром, чтобы не завелась противная маленькая моль.
Говоря это, он открывал пустые ящики и подергивал крючки с такой радостью, которую я вряд ли смогу когда-нибудь ощутить при осмотре шкафа. Я улыбалась, сколько могла, и продолжила улыбаться, пока он заверял меня, что рядом есть комната для горничной и совсем скоро она будет готова. Он хорошо отозвался о Кэфл, посоветовал взять ее в горничные, и мне пришлось повернуться к ней и стереть испуг с лица, когда она представилась. На мой взгляд, ей было лет пятнадцать или слегка побольше. Она покраснела, делая реверанс, не выпуская белья из руки, и я понятия не имела, что ей сказать. Горничная. Что я буду с ней делать? Она теперь будет всегда рядом со мной, следовать по пятам? Вдруг я обрадовалась, что решила принять эту комнату. Если бы я настаивала вернуть мне старую, они бы положили ее туда, и у меня не было бы шанса пробраться к потайному входу. Однако, если она будет спать рядом с моей комнатой, смогу ли я незаметно ускользнуть?
Я повернулась к Рэвелу. Осторожно, осторожно.
— Комната прекрасна, а от шкафа я просто в восторге. Вы все так хорошо продумали. И как мило с вашей стороны облегчить мне доступ к вещам. Часто это было для меня испытанием, но вы нашли выход.
Я никогда не видела, чтобы Рэвел так густо краснел, как в это мгновение. Его карие глаза вдруг блеснули, и к своему удивлению я поняла, что завоевала его дружбу. Я повернулась к отцу. Я искала его, чтобы попросить новые зимние ботинки и несколько длинных туник. Но теперь поняла, что не должна говорить об этом перед слугами. Я оглянулась на них, на Кэфл, Рэвела и человека, вешавшего занавеси. Он почти закончил. Кэфл шагнула вперед и последним рывком расправила их. Я знала Рэвела всю свою жизнь, но я жила, как дикий котенок, молча проскальзывая мимо высокого дворецкого. Что может быть интересного во мне для такого величественного, важного человека? И все же он с радостью взялся за обустройство комнаты для меня.
А теперь и Кэфл, очевидно, станет частью моего мира. Среди народа, заполнившего Ивовый лес, теперь будут люди, с которыми мне придется встречаться и разговаривать каждый день. А еще каждый день в классной комнате будут другие дети, выше меня, но не старше. Так много людей становятся частью моего мира. Что я буду делать со всеми ними?
Часть моего мира, но не часть моей семьи. Моя семья — это мой отец. Мы всегда должны стоять спиной к спине и защищать друг друга от сплетен и домыслов. У меня не было полной уверенности, но, кажется, я поняла, почему. Они могут называть меня Би Баджерлок, но я-то знала, что на самом деле я Би Видящая. Это знание вошло в меня, как кирпичик входит в брешь в стене. Я Видящая. Как и отец. Так что я улыбнулся и старательно проговорила:
— Папа, я пришла узнать, когда учитель будет готов давать уроки? Я очень хочу поскорее начать.
Я видела огонек понимания в глазах отца, и он продолжил мою игру для зрителей.
— Он сказал, что сможет приступить дня через два. Наконец-то он почувствовал, что полностью оправился после дороги.
После избиения, подумала я. Мы все называли это по-разному, но достаточно было в день приезда увидеть его избитое лицо, чтобы понять, почему новый учитель не покидает своей комнаты и кровати.
— Замечательно, — я медленно оглядела свою новую комнату, широко улыбаясь, чтобы увериться, что все видели и поняли, как приятно мне было с ними. — Комната готова? Я могу спать здесь сегодня ночью?
Рэвел улыбнулся.
— Как только постельное белье разгладится на кровати, госпожа.
— Спасибо. Уверена, мне здесь очень понравится. В моей старой комнате осталось несколько вещей, которые я хочу принести сюда. Я схожу за ними.
— О, почти ничего не нужно, леди Би, я вас уверяю!
Рэвел подошел к сундуку у подножия моей новой кровати и распахнул его. Он опустился на одно колено и поманил меня. Его длинные пальцы поползи по стопке вещей.
— Второе кремово-желтое одеяло для особенно холодных ночей. И вот плед, если вы захотите посидеть на окне. Новая красная шаль и колпак. Раз уж нам пришлось избавиться от большинства ваших вещей, швея Лили сшила вам несколько новых туник. Глядя на вас, я боюсь, что мы сделали их слишком большими, но их хватит, пока мы не найдем времени подогнать их по размеру. Посмотрите, вот коричневая с желтой окантовкой, а вот зеленая. Вот эта слегка простовата. Не хотите ли вышивку по краю? Что же это я, конечно, хотите. Я отошлю ее швеям.
Я перестала слушать. Рэвел наслаждался. Его слова текли мимо меня. Я не понимала, что я чувствую. Вся это новая одежда, и внезапно — ни одна из них не сделана руками мамы. Никто не примерял их ко мне, чтобы проверить длину, и никто не спросил, хочу ли я цветы или спиральки по подолу. Я нахмурилась и снова попыталась осознать смерть мамы. Каждый раз, когда я думала, что поняла ее, что-то новое выбивало меня из колеи.
Рэвел закончил. Я улыбалась. Улыбалась, улыбалась, улыбалась. Я с отчаянием посмотрела на отца и пробормотала:
— Это все прекрасно. И все-таки я принесу из своей комнаты несколько вещей. Большое спасибо всем вам.
Потом я убежала. Я надеялась, что покинула комнату прилично, но, очутившись в коридоре, я побежала. Я проскользнула мимо двух слуг, несущих свернутый ковер, пересекла зал и нашла дверь моей старой комнаты. Я заперлась в ней.
Очаг вычистили, в комнате было пусто и холодно. Ободранная рама кровати походила на скелет. Я заставила себя открыть дверь в комнату для прислуги и заглянуть туда. Она тоже была пуста. Тяжелая кровать еще стояла в углу, изголовье аккуратно загораживало тонкую панель, скрывающую мой вход. По крайней мере, это сбережет его.
Я медленно вернулась в комнату. Пустая каминная полка. Исчез синий керамический подсвечник. Нет крошечной вырезанной совы, которую мы с мамой купили на рынке в Приречных дубах. Я открыла свой маленький сундук для одежды. Пусто. Большой сундук у подножия моей старой кровати. Пусто, только слабый аромат кедра и лаванды. Убрали даже пакетики. Не было синего шерстяного одеяла, истертого до полупрозрачности. Не осталось ни одной моей старой туники и ночной рубашки. Все эти стежки, сделанные рукой мамы, превратились в пепел, защищая обман отца, чтобы никто не узнал, что в ту ночь мы сожгли тело. У меня осталась только та одежда, которую я унесла в мамину комнату, где спала. Я спрятала там и ночную рубашку. Если они не нашли и не унесли ее!
Я скрестила руки на груди и сжимала их, вспоминая остальные пропавшие вещи. Вырезанная «книга» про травы, которую я всегда держала у кровати. Подсвечник для моего ночного столика. Меня охватил ужас, я упала на колени и открыла ящик стола. Исчезли, все жирные ароматные свечи, сделанные мамой, исчезли. Я никогда не спала в этой комнате без того, чтобы не сжечь одну из них, пока засыпаю, и не могла себе представить, что останусь в новой комнате без их утешительного аромата. Я смотрела в тусклую пустоту ящика, и сжалась, запустив ногти в ладони, чтобы не разлететься на куски. Я зажмурилась. Если медленно вдыхать носом, то можно ощутить слабый запах аромат когда-то лежавших здесь свечей.
Я и не знала, что он здесь, пока он не сел на пол позади и не обнял меня. Мой отец заговорил мне в ухо.
— Би, я спас их. Я пришел сюда, поздно ночью. Я забрал свечи и несколько других вещей, которые, я знал, ты любишь. Я сохранил их для тебя.
Я открыла глаза, но не расслабилась в его руках.
— Ты должен был сказать мне, — свирепо ответила я, внезапно разозлившись. Как он мог позволить мне ощутить потерю, даже на такое короткое время? — Ты должен был разрешить мне прийти сюда и забрать мои любимые вещи прежде, чем их могли сжечь.
— Ты права, — признал он, а затем добавил: — Тогда я не подумал об этом. Это надо было сделать немедленно. Слишком многое здесь происходит, и очень быстро.
Я холодно спросила:
— Так что ты сохранил? Мои свечи? Мою книгу о травах? Мою статуэтку-сову, подсвечник? Ты сохранил мое синее одеяло? Тунику с ромашками, вышитыми по подолу?
— Я не сохранил синее одеяло, — хрипло признался он. — Я не знал, что оно нужно.
— Ты должен был спросить меня! ДОЛЖЕН!
Я не хотела этих слез, которые внезапно заполнили глаза и застряли в горле, мешая дышать. Я не хотела огорчаться. Я хотела разозлиться. В злости меньше боли. Я повернулась и сделала то, что никогда не делала раньше. Я ударила отца, так сильно, как только смогла. Мой кулак стукнул в напряженные мышцы его груди. Это были не удары маленькой девочки. Я била со всей силы, желая причинить ему боль. Я била и била его, пока не поняла, что он сам позволяет мне делать это, что он может в любой момент схватить мои руки и остановить меня. Возможно, он даже ждал эту боль. Сразу все стало бесполезным и даже гораздо хуже. Я остановилась и посмотрела на него. Его лицо было покойно, глаза мягко смотрели на меня, не защищаясь от моего гнева. Он просто принял его.
Это не вызвало во мне жалости, а только еще больше рассердило. Это моя боль. Я потеряла вещи, которые были мне дороги. Как он смеет так смотреть на меня, когда сам во всем виноват? Я сжалась, сложив руки на груди, склонила голову, чтобы не видеть его. Когда он положил одну руку на мою щеку, а другую — мне на затылок, я только напряглась и сжалась еще сильнее.
Он вздохнул.
— Я делаю все возможное, Би, но иногда у меня не получается. Я спас то, что считал важным для тебя. Когда захочешь, скажи мне, и мы перенесем вещи в твою новую комнату. Я хотел сделать сюрприз. Я думал, тебе нравятся Желтые покои. И ошибся. Слишком большая перемена, слишком быстрая, и я должен был посоветоваться с тобой.
Я не расслабилась, но слушала.
— Вот. Больше никаких сюрпризов. Дней через пять мы с тобой поедем в Приречные дубы. Рэвел подумал, что тебе, возможно, захочется выбрать ткань для плотных зимних рубашек. И мы зайдем к сапожнику, чтобы не ждать, пока он доберется сюда. Думаю, твои ноги за этот год очень выросли. Рэвел сказал мне, что ты нуждаешься в новых ботинках и сапогах. Для верховой езды.
Это так потрясло меня, что я взглянула на него. Его глаза по-прежнему были печальны, но он мягко продолжил:
— Это было для меня неожиданностью. Очень приятной неожиданностью.
Я снова опустила глаза. Я делала это не для него. Хотя, подумав, я поняла, что хотела показать ему свое умение ездить верхом, даже если ни он, ни Риддл не нашли времени научить меня. А потом я осознала, как же сильно была зла на них обоих за то, что они проводили больше времени с Шан, чем со мной. Я хотела удержать этот гнев, сделать его глубже и сильнее. Но больше всего мне хотелось принести мамины вещи в новую комнату, где я буду спать сегодня ночью.
Я заговорила, глядя в пол. Мне не нравилось, как натянуто прозвучал мой голос.
— Пожалуйста, отдай мне мои вещи. Я положу их в безопасном месте в моей комнате.
— Так и сделаем, — сказал он.
Он встал. Я не предложила ему свою руку, а он не попытался взять ее. Но я пошла за ним из комнаты, когда-то бывшей моей и где умерла девушка.

Глава двадцать пятая
Вещи, которые стоит хранить

Во время правления королевы Декстресс главный писец замка Баккип получил новую обязанность: учить любого «желающего» ребенка крепости чтению и письму. Говорят, этот указ был продиктован ее огромной неприязнью к писцу Мартину. Как бы то ни было, многие писцы замка, пришедшие после Мартина, считали эту обязанность скорее наказанием, чем честью.
Писец Федврен, «Про обязанности писцов» 

И вот я снова ошибся. И очень сильно. Я медленно шел по коридору, моя малютка шагала за мной. Она не взяла меня за руку, а шла поодаль, и я знал, что это не случайно. Боль сияет, как тепло огня, но от ее маленькой сжатой фигурки я ощущал холод. Я был так уверен, что делаю все правильно! Что она будет в восторге от новой комнаты и мебели, которые сделаны специально для ее роста. А в стремлении обмануть слуг о пропавшем без вести «госте» я уничтожил драгоценные памятные вещи, незаменимые частички ее детства.
Я привел ее в свою спальню. С тех пор, как она была здесь, комната изменилась. Я собрал всю одежду и белье и отправил их в стирку. Слуга, неодобрительно зажав узкий нос, вынес отсюда две огромные корзины. Вернувшись тем вечером в комнату, я увидел, что перину проветрили и перевернули, везде вытерли пыль и навели порядок. Я не просил об этом. Подозреваю, Рэвел сам решил сделать это. В ту ночь я спал на белье, очищенном от горестного пота, и на подушках, не пропитанных слезами. В подсвечниках стояли простые белые свечи без запаха, ночная рубашка оказалась мягкой и чистой. Я почувствовал себя путешественником, который прошел долгий и трудный путь и остановился в безликой гостинице.
Я не удивился, когда Би замерла в дверях и беспокойно огляделась. Эта комната могла принадлежать любому человеку. Или никому вообще. Она огляделась и снова посмотрела на меня.
— Я хочу получить мои вещи обратно, — четко проговорила она.
В ее голосе не было ни хрипов, ни напряжения от сдерживаемых слез. Я взял сундучок, стоявший под окном, и открыл его. Она заглянула в него и сразу успокоилась.
В сундучке лежало не только то, что я унес из ее комнаты в ту ужасную ночь, но и другие памятные вещи. Первая одежда Би, которую она часто носила, и ленточка, украденная мной из волос Молли много лет назад. Ее кисти, зеркало, и любимый кожаный ремень, выкрашенный в синий цвет и обшитый кружевными мешочками. Его сделал Баррич, и пряжка ремня выглядела затертой от частого использования. Она носила его до дня своей смерти. Стоял тут и небольшой ларчик с украшениями Молли и молочными зубками Би.
Би нашла свои книги и ночные рубашки.
— Свечи в моем кабинете, я сохранил их, — напомнил я.
Она нашла и собрала несколько небольших статуэток. Она молчала, но по сжатым губам я видел, что многих важных для нее вещей здесь нет.
— Прости меня, — сказал я, когда она отвернулась от сундучка, прижимая к себе свои сокровища. — Я бы сказал тебе. Если бы я мог вернуть твои любимые вещи, я бы сделал это.
Она повернулась, и на короткое мгновение наши взгляды встретились. В ее глазах тлели боль и гнев. Внезапно она сложила охапку своих вещей на кровать.
— Я хочу поясной нож мамы, — объявила она.
Я посмотрел вниз, в сундучок. Маленький нож всегда висел на этом поясе. Когда-то его костяную ручку Молли или, возможно, Баррич, завернули в полоску кожи, чтобы он не скользил в руках. У него были голубые ножны, под цвет ремня.
— Пояс еще долго будет тебе большим, — сказал я.
Это было замечание, а не возражение. Я никогда не думал отдать его кому-то, кроме Би.
— Сейчас мне нужен только нож и ножны, — сказала она. Я снова встретил ее скользящий взгляд. — Чтобы защищать себя.
Я глубоко вздохнул и достал пояс Молли. Мне пришлось снять несколько мешочков, прежде чем я смог освободить нож. Я протянул его Би, ручкой вперед, но, когда она потянулась за ним, я отвел руку в сторону.
— Защищать себя от чего? — требовательно спросил я.
— От убийц, — тихо произнесла она. — И людей, которые меня ненавидят.
Эти слова камнями обрушились на меня.
— Никто не ненавидит тебя! — воскликнул я.
— Неправда. Те дети, которых ты решил пригласить на мои уроки. По крайней мере, трое из них ненавидят меня. Может и больше.
Я сел на край кровати, не выпуская ножа из руки.
— Би, — воззвал я к ее разуму. — Они едва знают тебя, как они могут тебя ненавидеть? И даже если ты не нравишься им, сомневаюсь, что они осмелятся…
— Они бросали в меня камни. И гонялись за мной. Он хлопнул меня так сильно, что кровь изо рта пошла.
Страшная холодная злость вскипела во мне.
— Кто это сделал? Когда?
Она отвернулась от меня. Она смотрела в угол комнаты. Наверное, боролась со слезами. Потом тихо заговорила.
— Это было очень давно. И я не хотела говорить. Ты сделал бы только хуже.
— Это вряд ли, — резко сказал я. — Скажи мне, кто гонялся за тобой, кто осмелился кидать в тебя камни, и они уйдут из Ивового леса этим же вечером. Вместе с родителями.
Ее голубой взгляд скользнул мимо меня, как ласточка скользит мимо обрыва.
— Ох, и это заставит других слуг полюбить меня, да? Хорошая жизнь у меня будет, когда дети станут меня бояться, а их родители — ненавидеть.
Она была права. И эта правда причиняла мне боль. Мою маленькую девочку гоняли и били, а я даже не знал. А узнав, не смог придумать, как защитить ее. Она была права, все, что я мог — это сделать еще хуже.
Я обнаружил, что вручаю ей ножны. Она взяла их, и мгновение мне казалось, что она огорчена моей уступкой. Поняла ли она, что это — признание моего бессилия защитить ее в некоторых случаях? Пока Би вынимала короткий нож из ножен, я думал, что бы сделала Молли? Это был простой нож, уже не очень острый. Молли использовал его для всего: резала жесткие стебли цветов, вырезала червоточину из моркови и вытаскивала занозу из моего большого пальца. Я посмотрел на руку, вспоминая, как она крепко сжала ее и беспощадно тащила обломанную щепку кедра.
Би перехватила нож, держа его так, будто собиралась ударить сверху вниз. Несколько раз, стиснув зубы, она взмахнула им.
— Не так, — услышал я свой голос.
Нагнув голову, она сердито посмотрела на меня. Я хотел было взять у нее нож, но потом понял, что она не отдаст. Я снял с ремня свой нож. Он был похож на нож Молли, короткий крепкий клинок, предназначенный для десятка дел, которые появляются в течение дня. Я свободно держал его на ладони, его ручка слегка покачивалась. Я сбалансировал его.
— Попробуй так.
Она неохотно ослабила хватку, сбалансировала нож на ладони, а затем снова крепко его сжала. Она ткнула им в воздух и покачала головой.
— Мне удобнее по-другому.
— Возможно. Если у тебя появится любезный враг, который будет стоять на месте и ждать, пока ты ударишь его. Но тебе еще придется подобраться к нему. Если я возьму нож вот так, это удержит кого-то на расстоянии. Или я могу протянуть руку и ударить его прежде, чем он сможет подобраться ко мне. Или я захочу его поранить.
Я показал ей этот прием.
— Пока ты держишь клинок так, ты не сможешь хорошо ударить. И не сможешь удержать больше одного врага.
По ее напрягшимся плечам я видел, как сильно ей хотелось оказаться правой. Ее раздражала необходимость признать свою ошибку. Тихо и угрюмо, она все-таки уступила.
— Покажи мне.
И еще неохотнее:
— Пожалуйста.
— Ну что ж.
Я отошел от нее и встал в позицию.
— Все начинается с твоих ног. Ты должна найти равновесие, такую точку, с которой можешь качнуться в сторону или сделать внезапный шаг вперед или назад, не теряя устойчивости. Согни немного колени. Видишь, как я двигаюсь из стороны в сторону?
Она встала напротив и повторила за мной. Моя маленькая девочка была гибкой и стройной, как змейка.
Я убрал нож и вооружился ножнами.
— Итак, наша первая игра. Стоим на месте. Ни шага вперед или назад. Я буду пробовать коснуться тебя ножнами. Ты же должна двигаться из стороны в сторону и не позволить себя задеть.
Она посмотрела на обнаженное лезвие в своей руке, потом на меня.
— Пока убери его. Начни уклоняться от моего клинка.
И так мы с дочерью начали танцевать, покачиваясь друг против друга. Сначала я легко касался ее, постукивая то по плечу, то по груди, то по животу, то снова по плечу.
— Не смотри на нож, — предложил я. — Следи за мной. Когда нож движется в твою сторону, уже слишком поздно. Следи за моим телом и старайся угадать, куда я направляю клинок.
Я не был груб с ней так, как Чейд со мной. Удары Чейда оставляли мелкие синяки, и он хохотал каждый раз, когда ему удавалось меня зацепить. Но я — не Чейд, а она — не я. Ударь ее или посмейся — и она больше не станет стараться. Я вспомнил, как Чейд злил меня, я начинал ошибаться и быстро сдавался. Я не собираюсь делать свою дочь убийцей, напомнил я себе. Я просто хочу научить ее ускользать от ножа.
Она схватывала все на лету, и вскоре сумела достать меня своими ножнами. Когда это произошло в первый раз, она остановилась и выпрямилась.
— Если ты не хочешь учить меня, так и скажи, — произнесла она холодно. — Но не делай вид, что я научилась чему-то.
— Я просто не хочу, чтобы ты огорчалась, — извинился я за свою хитрость.
— А я просто не хочу думать, что умею, а на самом деле не умею. Если кто-то решит убить меня, мне нужно успеть убить его первой.
Я стоял и старался не выразить улыбку лицом и взглядом. Ей бы это не понравилось.
— Что ж, отлично, — сказал я и больше не поддавался.
Это значит, что больше она меня не задела, и что спина моя разболелась, и я вспотел прежде, чем она признала, что на первый день занятий достаточно. Ее короткие волосы взмокли и торчали во все стороны, когда она села на пол, чтобы вдеть нож в ножны. Когда она встала, на ее детском поясе висел нож. Я разглядывал ее. Она не подняла глаз. Внезапно она показалась мне заброшенным котенком. Молли никогда бы не позволила ей бегать в таком растрепанном виде.
Доставая из сундука щетку, оправленную в серебро, и роговой гребень Молли, я чувствовал, будто вырываю кусок из своего сердца. Я положил их рядом с другими сокровищами дочери. Мне пришлось откашляться, прежде чем я заговорил:
— Возьми их в свою новую комнату. Мне бы хотелось, чтобы ты пользовалась щеткой своей мамы. Твои волосы все еще слишком короткие, чтобы убирать их назад. Но ты можешь носить щетку в кармане одной из новых туник.
Ее пушистая головка кивнула.
— Мы ведь продолжим наши тайные уроки с ножом, правда?
— Мне хочется, чтобы все мои уроки были тайными, — угрюмо пробормотала она.
— Давай обсудим это?
— Ты все решаешь сам, не спрашивая меня, — пожаловалась она.
Я сложил руки на груди и посмотрел на нее сверху вниз.
— Я твой отец, — напомнил я ей. — Я не спрашиваю твоего разрешения, чтобы сделать то, что считаю правильным.
— Речь не об этом! Я о том, что ничего не знаю, пока что-то не произойдет. Про эти… — пролепетала она. Потом она посмотрела на меня и, с трудом удерживая мой взгляд, искренне сказала: — Они будут пытаться сделать мне больно.
— Уверен, твой учитель поддержит порядок среди учеников.
Она покачала головой и зашипела, как загнанная в угол кошка.
— Они не могут бить меня, делать мне больно. А девочки могут…
Ее сжатые кулаки вдруг широко раскрылись, будто она выпустила когти. Она схватилась скрюченными пальцами за свою маленькую головку и крепко зажмурилась.
— Забудь, о чем я тебя просила. Я справлюсь сама.
— Би, — предостерегающе начал я, но она перебила меня:
— Я же сказала. Девочки не должны причинять боль.
Я ее не отпустил.
— Я хочу, чтобы ты хорошо поняла, почему я пригласил учиться других детей.
— Я поняла.
— Тогда скажи мне, почему.
— Чтобы показать всем, что ты не скряга. И не бездушный.
— Что?
— Персе… мальчик из конюшни. Он сказал, что некоторые считают, что у тебя злые глаза, и после смерти мамы они боялись, что ты станешь груб со слугами. Но ты не стал. А это покажет, что ты на самом деле хороший человек.
— Би, я не хотел ничего никому показывать. В замке Баккип любой ребенок, который хочет учиться, может приходить на занятия в Большой зал. Даже мне, бастарду, было разрешено приходить и учиться там. И поэтому я решил, что, в свою очередь, дам любому желающему ребенку шанс выучиться.
Она не смотрела на меня. Я глубоко вздохнул, хотел что-то добавить, но вместо этого вздохнул еще раз. Если она не поняла, лишние слова только запутают ее. Пока я вздыхал, она смотрела в сторону.
— Это должно быть сделано.
Когда я не ответил, она добавила:
— Мама тоже хотела учиться. И если бы она была здесь, знаю, она бы настаивала, чтобы у каждого ребенка был шанс. Ты прав.
Она начала собирать свой клад. Вещи быстро заполнили руки. Она не попросила помощи, а просто прижала их подбородком к груди. Очень тихо она добавила:
— Но я хотела бы, чтобы ты был не прав, и чтобы я занималась без них.
Я открыл ей дверь и пошел следом.
Мы почти дошли до двери в ее комнату, когда я услышал постукивание твердых туфель и оглянулся, чтобы увидеть, как ко мне, подобно кораблю под парусами, несется Шан.
— Арендатор Баджерлок! — властно окликнула она меня. Би засуетилась еще больше. Я остановился и повернулся Шан, давая дочери возможность убежать.
— Добрый день, леди Шан, — встретил я ее с натянутой улыбкой.
— Мне нужно поговорить с вами, — выкрикнула она издалека, задыхаясь от быстрого шага. Остановившись, он опустила приветствия и сразу перешла к делу: — Так когда же начнутся мои уроки музыки? И мне нужен учитель танцев из Баккипа, а лучше — из Джамелии. Я хотела удостовериться, что вы это выполните. Хочу узнать все новые танцы, чтобы не стесняться при дворе.
Я с трудом удержал улыбку на лице.
— Уроки музыки. Не думаю, что Фитц Виджилант может этому научить.
Она нетерпеливо покачала головой, раскидывая кудри по плечам. Это движение донесло до меня ее аромат. Молли всегда использовала запахи цветов и трав: имбирь и корица, роза и лилия. Аромат Шан не имел ничего общего с садом. У меня сразу же разболелась голова. Я отступил назад, а она шагнула вперед, продолжая:
— Я разговаривала с ним три дня назад. Он согласился, что не сможет научить меня играть на музыкальном инструменте или петь, но предположил, что, если усадьба приютит на зиму несколько менестрелей, за небольшую плату они будут рады дать несколько уроков молодой леди. Потом я спросила про танцы и…
— Писец Фитц Виджилант еще не совсем здоров. И все-таки вы говорили с ним?
— Ну, я пошла в его комнаты, чтобы поприветствовать. Он такой несчастный, подумала я, высланный из замка Баккип, от удовольствий двора в это захолустье! Я не сомневалась, что ему одиноко и скучно, поэтому зашла поговорить и ободрить его. Боюсь, он не очень искусный собеседник, но я хорошо умею задавать вопросы и вытаскивать тихих парней из их скорлупы. Так что, когда я спросила его, умеет ли он танцевать, а он сказал, что достаточно хорошо танцует, я спросила, может ли он мне показать новые шаги, а он сказал, что его здоровье пока не позволит достаточно изящно изобразить их. А потом предположил, что мне может потребоваться учитель. Поэтому, конечно, я сказала Риддлу, а… он не говорил с вами, полагаю? Для слуги он слишком забывчив! Просто до бесполезности. Удивляюсь, зачем вы вообще его держите!
Я попытался вспомнить все последние разговоры с Риддлом, выискивая среди мелочей ключ к тому, о чем она говорила. Меня отвлекла мысль о том, как же она замучила беднягу Фитца Виджиланта своей болтовней.
— Риддл на самом деле человек леди Неттл, она одолжила его лорду Чейду для вашей охраны. И поручила ему присмотреть за маленькой леди Би, своей сестрой.
— Сестрой, — Шан улыбнулась. Она склонила голову и посмотрела на меня с сочувствием. — Я уважаю вас, арендатор Баджерлок. Даю честное слово. Живете в доме своей падчерицы, так прилежно его содержите. И предлагаете убежище бастардам из Баккипа. Я, Фитц Виджилант, Би. Расскажите мне, кто ее отец, почему она должна скрываться здесь, с вами? Думаю, ее отец из Фарроу. Я слышала, там встречаются такие пшеничные волосы и васильковые глаза.
Меня захлестнули эмоции. Если бы я не прошел долгие тренировки Чейда, то, думаю, впервые в жизни ударил бы безоружную женщину. Я смотрел на нее, пряча чувства за пустой улыбкой. А все-таки? Неужели она хотела уколоть меня? Поистине, Би права. Девочки не должны причинять боль. Я не знал, с какой целью Шан сказала это. Она склонила голову набок и доверительно мне улыбалась, будто выпрашивая частичку шальной сплетни.
Я заговорил медленно и тихо.
— Би моя настоящая дочь, ее родила моя любимая жена. И зараза незаконнорожденности не коснется ее.
Ее взгляд изменился, сочувствие в нем несомненно возросло.
— Ого. Прошу прощения. Я думала, что раз она так не похожа на всех вас… но, конечно, я уверена, что вы-то знаете правду о ней. Значит, в Ивовом лесу нашли прибежище три бастарда. Я, Фитц Виджилант, и, конечно, вы.
Я ответил тем же тоном:
— Конечно.
Послышался шорох подошв, и я взглянул мимо нее, чтобы увидеть Риддла. Его движения стали медленными, будто он заметил крадущуюся рысь или змею, готовую напасть. Его нерешительность быстро сменилась ужасом, когда он понял, что сейчас ему придется защищать Шан от меня. Когда этот человек успел так хорошо узнать меня? Я сделал шаг назад, выходя из опасной зоны. Его плечи расслабились, но Шан, тенью двинувшаяся за мной, снова оказалась на расстоянии вытянутой руки. На мгновение его глаза встретились с моим взглядом, а потом он легким шагом подошел к нам. Когда он коснулся плеча Шан, та подпрыгнула. Она совершенно не подозревала о его присутствии.
— Я договорился с Рэвелом, — быстро солгал он. — Он лучше всех знает, где найти вам подходящего учителя музыки. А быть может, найдет и учителя танцев.
Она ощетинилась, наверное, обидевшись на прикосновение, и, когда ее внимание переключилось на Риддла, я отошел, бросив все эти сложности на него. Нечестно, наверное, но безопаснее для всех нас.
В своем спокойном кабинете я, наконец, дал волю чувствам. Сначала ярости. Как она, гость в моем доме, посмела так говорить о моей дочери?! Намек на честное имя Молли тоже невозможно простить. За яростью последовало недоумение. Зачем? Зачем Шан, полностью зависящая от моего расположения, говорит такие вещи? Неужто она настолько равнодушна ко всем видам вежливости, что считает допустимым задавать такие вопросы? Пыталась ли она намеренно оскорбить или задеть меня? Если да, то зачем?
Она искренне считает, что Молли изменила мне? И другие смотрят на светлые волосы и голубые глаза Би и думают, что я осел?
Глядя в одну точку, я сел за стол, краем глаза наблюдая за стеной над камином. Поперек глазка, которым пользовалась Би, была натянута нить паутинки, на конце которого висела мельчайшая пылинка. Если Би не было внутри, паутинка висела неподвижно. Когда я пересек комнату, она слегка колыхнулась. Сейчас Би там. Я задался вопросом, пришла ли она сюда раньше меня, или использовала плохо скрытый вход в кладовке? Надеюсь, она не плакала из-за глупости отца, распорядившегося ее сокровищами. Я плохо переносил ее гнев, но слезы были куда как хуже.
Я посмотрел на свиток, лежащий на столе. Сейчас он совершенно меня не интересовал. Он был написан устаревшим стилем, чернила давно выцвели. Чейд прислал его, чтобы я сделал копию. Он описывал упражнение в Скилле для новичков. Сомневаюсь, чтобы этот текст заинтересовал мою дочь. Волосинка, оставленная мною на уголке свитка, осталась нетронутой. Вот как. Сегодня она не трогала мои бумаги. Но меня не покидала уверенность, что раньше она брала их. Я не знал, когда она начала читать документы, оставленные в кабинете, и не мог сказать наверняка, что она не видела моих личных писем. Я вздохнул про себя. Каждый раз, когда я думал, что стал лучше, как родитель, во мне открывались новые недостатки. Я слишком поздно узнал, что она изучает меня. Я знал, что она умеет читать, но был небрежен. В детстве я и сам прочитал не один свиток и не одно письмо, которые Чейд постоянно разбрасывал по комнате. Или мне так казалось. Быть может, он делал так же, как делал сейчас я, оставляя только то, что может заинтересовать ум или любознательность ребенка. Мои личные записки я теперь делал только в спальне. Даже если бы она знала про выдвижное отделение большого сундука у моей кровати, она бы не смогла забраться туда.
Я подумал, не позвать ли ее из убежища, но решил, что не стоит. Она имеет право на свое местечко, где может спокойно дуться или горевать.
В дверь постучали.
— Риддл, — сказал я, и он открыл дверь. Осторожно, как лиса, огляделся, и проскользнул внутрь, мягко прикрыв дверь.
— Мне так жаль, — сказал он.
— Ничего страшного, — ответил я. Я не знал, извиняется ли он за Шан, требующую уроков музыки, или за Шан, перечисляющую бастардов и выражающую полное понимание. Все равно. — Не хочу об этом говорить сейчас.
— Боюсь, нам придется, — протянул он. — Рэвел пришел в восторг от просьбы леди Шан. Он считает, что было бы абсолютно прекрасно снова наполнить Ивовый лес музыкой и танцами. Он вспомнил какого-то старика в Приречных дубах, который больше не способен петь, но может выучить леди Шан выжимать мелодию из арфы. А вместо учителя танцев Рэвел предложил себя, «до тех пор, конечно, пока не найдется более подходящий партнер для такой леди». Кстати, леди Шан была не очень довольна, когда он радостно заметил, что Би тоже могут пригодится занятия музыкой.
Я видел, как блестят его глаза и предположил:
— И ты согласился от ее имени?
— Боюсь, я просто не смог устоять, — признался он, и я заметил, как вздрогнула паутинка, будто с той стороны стены кто-то вздохнул. Маленькая шпионка. Сколько волка не корми, подумал я.
— Отлично. Несомненно, это пойдет ей только на пользу, — безжалостно ответил я, и паутинка снова вздрогнула. — Пора, давно пора дать моей дочери образование, достойное леди.
Лучше музыка и танцы, подумалось мне, чем болевые точки и яды. Быть может, если ее образованием займутся другие люди, я смогу воздержаться и не выучить ее тому, чему учили меня. Сжиганию тел под лунным светом и схваткам на ножах. О, отлично, Фитц. Молодец.  И все же в тусклом уголке моего разума мудрый старый волк предположил, что этому одинокому маленькому детенышу могут пригодиться острые зубы.
Риддл все еще смотрел на меня.
— Что-то еще? — спросил я неохотно.
Он коротко кивнул.
— Да. Но из другого источника. У меня есть сообщение от Чейда.
Это меня заинтересовало.
— От Чейда? И как это сообщение дошло до тебя?
И я решусь обсуждать это рядом с внимательными ушками Би?
Он пожал плечами.
— Голубем, — он протянул мне крошечный свиток. — Прочитай сам, если хочешь.
— Он прислал его тебе. Он собирался известить нас обоих?
— Ну, это особенная пометка, необычная для Чейда. Он предлагает мне бочку сенседжского абрикосового бренди, если я смогу выяснить, как ты установил происхождение материнской линии Фитца Виджиланта.
Дрожь предвкушения пробежала по коже.
— Не понимаю, что бы это значило.
На мгновение мне захотелось шикнуть на него. Вряд ли это был секрет, на который имела права моя дочь.
Риддл пожал плечами, и размотал крошечный свиток. Он поднес к его глазам, чтобы прочитать, а затем начал отодвигать, разбирая буквы. Он зачитал вслух: «…предложил Главную охотницу и садовницу. Это первая. Бочонок абрикосового сенседжского бренди, если сможешь выяснить для меня, как он вышел на этих двоих…»
Голос Риддла дрогнул. Я улыбнулся.
— Остальное предназначено только для твоих глаз?
Риддл поднял брови.
— Возможно, он не предполагал, но не представляю, как бы я мог скрыть это от тебя. Он очень желает узнать, почему эта информация так важна для тебя.
Я оперся на локти, сцепил пальцы и прижался к ним губами, раздумывая.
— Вероятно это так, — ответил я прямо.
Успел ли маленький слухач за стеной сложить обрывки в картинку так же быстро, как я? Скорее всего. Это легкая задачка.
— Я искал ребенка, рожденного этими женщинами. Но не детишек лорда Виджиланта. Возмож…
Пришла моя очередь замолчать. Меня осенило. Многие матери умудрялись рожать бастардов на законном брачном ложе, обманывая супругов. Могла ли и в этом случае мать найти подходящего отца своему ребенку? Могла ли Лорел забеременеть от Шута, а потом утверждать, что ребенок от другой интрижки? Нет. Не только потому, что Лорел безумно дорожила бы ребенком лорда Голдена, но и возраст не подходил. Фитц Виджилант мог быть сыном Лорел, но не сыном Шута. И, насколько я знал Лорел, вряд ли она бы охотно оставила ребенка, зачатого в любви, независимо от его происхождения, на попечение отца. Я сердцем чувствовал, что в этой истории есть что-то еще. Что-то темное. Изнасилование? Совращение? Лорел оставляет ребенка на воспитание человеку, который признал его, но не в состоянии или не желает его защищать после того, как он вырос. Почему? И почему Чейд и Риддл так его ценят?
Я встретил вопросительный взгляд Риддла.
— По правде говоря, это совершенная случайность. Я искал другого ребенка, постарше. Только Чейд этому не поверит и не заплатит тебе обещанное. А жаль. Абрикосовый бренди из Сенседжа найти непросто. Последний раз я пробовал его много лет назад.
Я вспомнил те дни. Как давно это было. Мы пили его, когда Шут исполнял свою миссию. Может ли Фитц Виджилант быть тем нежданным сыном, которого он приказал мне найти? Только если, не уведомив меня или лорда Чейда, Шут возвращался в Шесть Герцогств, тайно встретился с Лорел, а затем бросил ее. А она оставила ребенка на лорда Виджиланта? Нет. В этом не было никакого смысла.
Риддл по-прежнему задумчиво смотрел на меня. Можно использовать его любопытство.
— Помнишь ту гостью, которая убежала, даже не попрощавшись? Она принесла мне сообщение от старого друга. Точнее, от лорда Голдена.
Одна из его бровей слегка приподнялась. Если он и удивился, что она была курьером, то хорошо это скрыл.
— Насколько я помню, ты и лорд Голден были очень близки.
Он произнес это так спокойно, будто эти слова не имели смысла. Или были переполнены им.
— Мы были близки, — согласился я.
Тишина затянулась. Я помнил о маленьком соглядатае за стеной. Я откашлялся.
— Есть кое-что еще. Курьер сказала, что за ней охотятся. Эти ее преследователи были очень близко.
— Если бы она осталась здесь, ей бы ничего не угрожало.
— Возможно. Возможно, она так не считала. Я знаю, она боялась, что привела опасность к порогу моего дома. Она успела сказать, что лорд Голден пытался вернуться, но за ним тоже следили.
Я обдумал все, чем рискую. Где медяк, там и золотой.
— Возможно, в то время, когда лорд Голден был в Шести Герцогствах, он стал отцом. Курьер должна была передать мне, что его сын в большой опасности. Лорд Голден попросил меня найти и защитить его.
Риддл молчал, обдумывая услышанное. Потом осторожно заговорил:
— Ты думаешь, что Фитц Виджилант может быть сыном лорда Голдена?
Я покачал головой.
— Не подходит по возрасту. Главная охотница Лорел была одной из женщин, которые, по моему предположению, подходят на роль матери этого «нежданного сына».
— Точнее, лорд Виджилант ему не родной отец. Раз Чейд утверждает, что Лорел его мать. Но Виджилант признал его своим сыном. Если у парня было два отца…
— Или он был усыновлен чужим человеком, — напомнил я ему.
Потом я вздохнул.
— Он слишком молод. Если только лорд Голден не приезжал в Бакк еще раз.
Мы оба замолчали. Мог ли он вернуться в Бакк и не дать о себе знать? Не думаю. Зачем бы ему возвращаться?
— Что ты знаешь о лорде Виджиланте? — спросил я Риддла.
— Не очень много. Он слегка грубоват, его имения долго были заброшены. Когда я впервые услышал о Фитце Виджиланте, то очень удивился, каким образом лорду Виджиланту удалось завлечь женщину в свою постель, и еще больше тому, что он оказался единственным, кто признал бастарда своим сыном. Но вполне возможно он считал мальчика своим последним шансом обзавестись наследником. Он уцепился за него, нанял хорошего управляющего для своих владений и, когда начал преуспевать, женился. Думаю, все его неприятности начались как раз с этого момента. Какая женщина захочет, чтобы у незаконнорожденного было прав больше, чем у ее родных сыновей? Свадьба эта случилась вскоре после того, как Фитц Виджилант был отправлен в Баккип и попал под присмотр Чейда, — он задумался. — Не вижу никакой связи между ним и возможным ребенком, зачатым той же леди много лет назад.
Я покачал головой.
— Да, это просто совпадение. Я открыл мешок, ожидая найти поросенка, а нашел кота. Но это не конец моих поисков. Я думаю, что мог бы догадаться послать запрос самой охотнице Лорел.
Риддл покачал головой.
— Это было бы очень трудно. Она давно умерла, Фитц. Помню, как была разочарована ее отъездом королева Кетриккен. Она все еще играла важную роль в отношениях с людьми Древней крови. После ее внезапного отъезда пополз слушок, что она поссорилась с кем-то из высокорожденных, но даже если это было так, дело хорошо скрыли. А в конце того года мы получили известие о ее смерти.
Я обдумал это. Могла ли Лорел бежать из Баккипа, чтобы сохранить беременность и тайно родить ребенка? Этой загадке слишком много лет, и она не должна меня интересовать. Меня огорчила весть о ее смерти. Она была добра ко мне. Я покачал головой.
— Риддл, раз уж ты разъезжаешь туда-сюда, можешь ли ты прислушиваться к сплетням о моем курьере?
— Конечно. О ее преследователях я ничего не слышал. Ты сам это знаешь. Но я лучше них могу выследить ее. Думаешь, она бежала… куда?
В кучку золы у овечьего загона.
— Я не знаю. Но меня больше интересует, откуда она пришла, и кто гнался за ней. Я был бы не против, если бы ты разузнал о ней и ее преследователях, о том, что было до того, как она появилась здесь, и что случилось после.
— Я буду держать ухо востро. Подозреваю, она пошла к реке Бакк. На обратном пути в Баккип я поспрашиваю людей.
— Это значит, что ты думаешь скоро уехать?
— Задание я выполнил, и даже более того. Как мне было приказано, я передал тебе груз в полной сохранности. Я бы не против задержаться на время, но есть работа, к которой я должен вернуться.
Я медленно кивнул, чувствуя внутри себя пустоту. Я и не подозревал, как стал зависим от него, пока он не заговорил об отъезде. Риддл хорошо знал меня, и с ним я мог быть искренним. Это утешало. Я скучал по нему. Но мой голос этого не выдал.
— Когда ты должен уехать?
— Дня через три.
Я снова кивнул, зная, что он дает мне время привыкнуть к его отсутствию.
— К тому времени Лант уже будет на ногах, так что один человек сможет прикрыть твою спину, — добавил он.
— Он не очень хорошо прикрывал свою спину. Сомневаюсь, что смогу доверить ему свою. Или спину Би.
Риддл кивнул и признался:
— У него нет нашего опыта, согласен. Но это не делает его совершенно бесполезным. Он еще молод. Ты должен поближе с ним познакомиться.
— Обязательно. Как только он почувствует себя лучше. Я думал, на время болезни ему не стоило принимать гостей.
Риддл склонил голову набок.
— Не все такие нелюдимы как ты, Том. Лант очень общительный. Здесь, вдалеке от Баккипа, ему нелегко. Знаешь, он ведь на самом деле был рад визиту Шан. И если к тому времени, как он выздоровеет, ей все еще нужен будет партнер по танцам, он отлично подойдет. Он очень остроумный собеседник, хорошо образован и приветлив. Несмотря на его происхождение, он был очень популярен среди придворных дам.
— Мне нужно зайти к нему.
— Да, обязательно. Он побаивается тебя. Не знаю, что произошло между вами в первую встречу, но впечатление от нее еще не стерлось. Ему потребовалось много мужества, чтобы прийти сюда не только за разрешением учить твою дочь, но и с надеждой на твою защиту. Это выглядело немного… унизительно. Но Чейд сказал ему, что на самом деле другого выхода у него нет.
Я никогда не видел Риддла в таком свете. Было интересно узнать, что ему известно о моей первой встрече с Фитцем Виджилантом. Все-таки он до сих пор человек Чейда. Вслух я ничего не сказал, и только отметил:
— Он считает, что я до сих пор злюсь на него.
Риддл кивнул.
— Он достаточно хорошо себя чувствует, чтобы спуститься к столу или пройтись по усадьбе. Но ведет себя так, будто ты запер его в комнате.
— Я заметил. Загляну к нему перед обедом.
— Том, он юн, но это не значит, что он не может стать тебе другом. Познакомься с ним. Уверен, ты полюбишь его.
— Я тоже, — солгал я. Пора было заканчивать. Би услышала достаточно.
От способности Риддла понимать невысказанное мне иногда становилось не по себе. Он почти печально посмотрел на меня и заметил вполголоса:
— Том, тебе нужен друг. Лант молод, я знаю, и ваша первая встреча прошла… неудачно. Начни сначала. Дай ему шанс.
Так что вскоре я постучал в дверь покоев Фитца Виджиланта. Булен моментально распахнул дверь. К его внешнему виду явно приложил руку Рэвел: ливрея отлично на нем сидела, а волосы перестали топорщиться. Я мельком осмотрел комнату учителя, и нашел, что он человек достаточно опрятный. Целебные мази, приготовленные для него Чейдом, аккуратно выстроились на каминной полке. В комнате витал запах масла арники. Фитц Виджилант сидел за столом и писал письмо. Рядом лежали два готовых пера, бутылочка чернил и небольшая промокашка. На другом конце стола, на ткани была выложена каменная головоломка. Интересно, кто научил его этой игре? Потом я выбросил лишние мысли и сосредоточился на цели.
Парень вскочил на ноги, поклонился и молча, с трепетом начал рассматривать меня. Его поза выражала состояние человека, не желающего проявлять агрессию и готового защищаться. Но в сочетании со следами побоев на лице он, казалось, просто съежился под моим взглядом. Мне стало тошно. Я помнил это ощущение потери доверия к собственному телу. Этот человек уже сломан. Восстановится ли он когда-нибудь настолько, чтобы стать полноценным воином? Я согнал сострадание с лица.
— Писец Фитц Виджилант, рад видеть вас в добром здравии. Я пришел узнать, достаточно ли хорошо вы себя чувствуете, чтобы присоединиться к нам за столом?
Он склонил голову, отводя взгляд.
— Если это принесет вам удовольствие, сэр, я сделаю это.
— Мы были бы рады вашей компании. Это позволит не только Би, но и всем домашним ближе познакомиться с вами.
Он снова поклонился.
— Как пожелаете, сэр.
— Конечно, — перебил я, — но только если вы не имеет ничего против.
Наши взгляды на мгновение встретились, и он снова превратился в мальчика, нагишом стоящего у очага, пока обученный убийца вспарывает его одежду. Да, неуклюжее начало знакомства. Но мы должны это преодолеть.
Повисла тишина. В его лице проступила решимость.
— Я буду там, арендатор Баджерлок.

Глава двадцать шестая
Уроки

Этот сон пришел зимней ночью, когда мне было шесть лет.
На рыночной площади сидел слепой нищий в лохмотьях. Никто ничего не подавал ему, его лицо в страшных шрамах и изуродованные руки больше пугали, чем вызывали жалость, Из-под лохмотьев он вынул небольшую марионетку. Она была сделана из палочек, с желудем вместо головы, но он заставил ее танцевать, как живую. Из толпы на него смотрел маленький мальчик. Он медленно двигался вперед, чтобы увидеть танец куклы. Когда он подошел совсем близко, нищий повернул к нему мутные глаза. Они стали светлеть, будто лужа, в которой ил оседает на дно. Внезапно нищий бросил марионетку.
Этот сон заканчивается кровью, и мне страшно вспоминать его. Стал ли мальчик марионеткой, с привязанными к рукам и ногам веревочкой и дрожащей головой? Или нищий схватил его жесткими костлявыми руками? Возможно, и то и другое. Все заканчивается кровью и криками. Этот сон я ненавижу больше всех других снов. Это конец всех моих снов. Или их начало. Я знаю, что после этого случая мир, который мне близок, уже не станет прежним.
«Дневник снов»  Би

Первый ужин с моим новым учителем был наихудшим ужином в моей жизни. Я надела одну из новых туник, и от нее чесалось все тело. Ее еще не подогнали по размеру, и у меня было ощущение, что я иду в маленькой шерстяной палатке. Мои новые штаны еще не были готовы, а старые стали слишком короткими и растянулись на коленях. Глядя на свои ноги, торчащие из-под широкой туники, я чувствовала себя какой-то необычной болотной птицей. Я подумала, что когда сяду за стол, никто ничего не заметит, но мой план оказаться в столовой самой первой не удался.
Шан пришла раньше меня, величаво вплыла в столовую, как королева в тронный зал. Ее волосы были собраны на макушке. У ее новой горничной был талант к тонкой работе с волосами, каждый каштановый локон блестел. Серебряные шпильки мерцали в этом великолепии цвета красного дерева, как звезды в ночном небе. Она была больше, чем красива: она поражала. Даже мне пришлось признать это. Ее зеленое платье так поднимало грудь в разрезе лифа, будто требовала внимания к себе. Шан подкрасила губы и напудрилась так, что ее темные ресницы и зеленые глаза смотрели на нас, будто с маски. Легкие следы румян на каждой скуле выглядели очень естественным и живым румянцем. Я была обречена еще больше возненавидеть ее за эту красоту.
Я последовала за ней в комнату. Прежде, чем я добралась до своего места, она повернулась, рассмотрела меня и по-кошачьи улыбнулась. Дальше все пошло еще хуже. Позади меня стоял учитель.
Его красивое лицо зажило, отек спал, зеленые и фиолетовые синяки исчезли. Кожа его не выглядела такой обветренной, как у отца и Риддла, цвет лица выдавал в нем придворного кавалера. Он гладко, как только смог, выбрил высокие скулы и крепкий подбородок, но на верхней губе осталась тень будущих широких усов. Я беспокоилась, что он будет смеяться над моей мешковатой одеждой? Напрасно. Он запнулся в дверях, глаза его расширились, когда он увидел Шан. Мы обе заметили, что у него просто захватило дух. Затем он медленно подошел к своему месту за столом. Не отрывая взгляда от Шан, он извинился перед отцом за опоздание.
В то мгновение, когда он своим придворным акцентом говорил тщательно продуманный комплимент, я влюбилась.
Люди посмеиваются над первой любовью мальчика или девочки, называют ее детским увлечением. Но почему молодой человек не может полюбить так же глубоко и безудержно, как и взрослый? Я смотрела на своего учителя и понимала, что он видит во мне обычного ребенка, слишком маленького для своего возраста, простоватого, едва достойного его внимания. Но не буду врать о том, что чувствовала я. Я сгорала от желания выделиться рядом с ним. Мне хотелось сказать что-то очаровательное или заставить его смеяться. Я хотела, чтобы случилось что-то такое, что обратит на меня его внимание.
Но ничего не произошло. Я осталась маленькой девочкой, невзрачно одетой и не умеющей рассказывать занимательные истории. Я не смогла даже вступить в разговор, который начала Шан, постоянно обращая внимание на себя и свое изысканное воспитание. Она рассказывала о своем детстве в доме дедушки и бабушки, истории о различных знаменитых менестрелях, которые давали представления, и о дворянах, посещавших их. Фитц Виджилант довольно часто восклицал, что он тоже слышал этого менестреля, или что познакомился с леди такой-то в замке Баккип. Когда он упомянул менестреля имени Нэд, она опустила вилку и воскликнула, что она слышала его, он был самым забавным из менестрелей и знал много смешных песенок. Мне хотелось открыть рот и сказать, что для меня он был как старший брат и однажды подарил мне куклу. Но они говорили друг с другом, а не со мной, и если бы я влезла, они подумали бы, что я подслушиваю. Но в тот момент я жаждала, чтобы Нэд внезапно забежал к нам и поприветствовал меня по-родственному. Будто это могло бы поднять меня в глазах писца Фитца Виджиланта. Нет. Он видел только Шан. Она склонила голову, улыбнулась ему, отпила вина, а он поднял бокал и улыбнулся в ответ.
Отец обсуждал с Риддлом его возвращение в Баккип, сообщения, которые он передаст лорду Чейду, леди Неттл и даже королю Дьютифулу. Виноград в поместье уродился на славу, и он хотел отослать леди Кетриккен варенье и выбрать из подвалов на пробу несколько многообещающих пятилетних вин.
Одна я молча резала и ела мясо, намазывала маслом хлеб и отводила взгляд, когда в комнате появлялась Эльм, чтобы выставить новое блюдо или чистые тарелки. Она уже достаточно повзрослела, чтобы прислуживать за столом, и желто-зеленый передник очень шел ей. Ее волосы были приглажены, а толстая коса аккуратно убрана на затылок. Мне захотелось поднять руку к своей голове, чтобы проверить, расчесаны ли мои белые волосы или торчат во все стороны, как измочаленные кукурузные рыльца. Я спрятала руки под стол и крепко сжала их.
Когда обед кончился, мой учитель быстро отодвинул стул Шан и предложил ей свою руку. Она легко взяла ее и мило поблагодарила «Ланта». Так. Для нее он Лант, а для меня — писец Фитц Виджилант. Мой отец предложил руку мне, и я с удивлением посмотрела на него. Его темные глаза весело сверкнули, когда он бросил взгляд на юную пару. Я глянула на Риддла, который закатил глаза, но тоже выглядел очарованным их поведением. Я же не нашла в них ничего забавного.
— Наверное, теперь я должна пойти в свою комнату, — спокойно сказала я.
— Все в порядке? — заботливо глядя на меня, спросил отец.
— Очень. Просто у меня был длинный день.
— Ну что ж. Попозже я загляну к тебе пожелать спокойной ночи.
Я кивнула. Это он предупреждает меня, чтобы я была на месте? Я буду. Потом. Я взяла свечу с подсвечником, чтобы осветить дорогу.
Леди Шан и писец Фитц Виджилант даже не заметили, что мы отстали. Из столовой они перешли в одну из уютных гостиных. Мне не нравилось, что они сидят и болтают друг с другом. Я отвернулась ото всех и зашагала прочь, сжимая убежище хрупкого пламени свечи.
Это действительно был долгий день, но не потому что я много сделала. Наоборот, часы безделья тянулись бесконечно. Я не спускалась в конюшни. Какое-то время я, как в ловушке, просидела в своем убежище, пока отец разговаривал с Риддлом, а потом уползла по проходу и незаметно вышла через кухню. Но не решилась задержаться там, чтобы посмотреть, как Майлд месит тесто, или покрутить вертел. Теперь здесь всегда была Леа, подметала рассыпанную муку или перемешивала медленно закипавшую в горшке кашу. Ее темные глаза походили на ножи, а плоский рот — на наковальню, и она долбила меня короткими фразами. Так что большую часть дня я провела в одной из оранжерей Пейшенс с копией «Сказок Древней крови» Баджерлока. Каждый раз, когда мой отец видел меня с ней, он предлагал мне другу книгу, и это убедило меня, что в ней есть что-то, чего я не должна знать. Однако он ее не прятал. И поэтому я была полна решимости внимательно изучить каждую страницу, даже скучные описания. Сегодня я закончила с ней и совершенно не могла понять, почему отец боялся, что я ее прочту. Потом я бродила по оранжерее, очищая растения от сухих листьев. Так как большинство растений ушли в зимнюю спячку, это было не так интересно, как летом.
Когда я пересекла коридор, ведущий к спальне, мои шаги замедлились. Подойдя к двери моей старой комнаты, я замерла и оглянулась. Никого не было. Я открыла дверь и проскользнула внутрь.
Темно. В очаге нет огня. Шторы на окне задернуты. Я вошла внутрь, прикрыла за собой дверь и замерла, успокаивая дыхание и ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Свеча еле-еле отгоняла ее. Медленно, на ощупь, я шагнула вперед. Я нашла угловой столбик кровати. Так же, на ощупь, я передвинулась к пустому сундуку у ее подножия. Еще несколько шагов, и мои руки уперлись в холодную каменную кладку очага.
Дверь в комнату служанки была закрыта, и я внезапно испугалась. По спине побежали мурашки. Там умерла бледная девушка. Нет, на самом деле она умерла на моей кровати. Прямо за моей спиной. Какое-то мгновение я не могла заставить себя обернуться, чтобы посмотреть на нее, но потом мне это удалось. Понимание нелепости ситуации не помогало. Но так ли это глупо? Я сказала Шан, что все знают: призраки остаются там, где умер человек. А она умерла здесь.
Я медленно повернулась. Руки дрожали, свеча дрожала, тени прыгали по комнате. Каркас кровати был пуст. И впрямь глупо. Я не буду смотреть на нее. Не буду. Я повернулась к закрытой двери, набралась смелости и пошла в ту сторону. Положила руку на задвижку. Холодно. Холоднее, чем обычно? Быть может, призрак задержался там, где мы невольно потеряли ее? Я толкнула задвижку и потянула на себя дверь. Сквозняк из маленькой комнаты чуть не задул свечку. Пока огонек не успокоился, я стояла неподвижно и всматривалась.
Она была почти пуста. Остались старый столик и кувшин на нем. И тяжелая рама кровати до сих пор упиралась в панель тайного входа. Я заговорила с ее призраком.
— Если бы я знала, что ты все еще здесь, я бы лучше позаботилась о тебе. Я думала, ты ушла.
В темноте ничего не изменилось, зато я почувствовала себя немного смелее, посмев обратиться прямо к ней.
Трудно было отодвинуть кровать от стены, не уронив свечу, но мне удалось. Я перелезла через нее, чтобы нажать на рычаг, а потом снова переползла, чтобы войти внутрь. Прежде чем подтащить кровать на место и захлопнуть дверь, я накапала воска на пол и поставила свечу. В потайном лабиринте я сразу почувствовала себя лучше. Я крепко сжала свечу и пошла вперед. Теперь мне уже не требовались знаки, чтобы добраться до своего гнездышка.
Рядом с ним я озадаченно остановилась. Что-то было не так. Запах? Волна тепла в воздухе? Я внимательно осмотрела комнатку, но не заметила ничего плохого. Я осторожно шагнула вперед, споткнулась и растянулась на полу. Свеча вылетела из моих рук, закрутилась и только благодаря огромной удаче не погасла. Плохо то, что она докатилась до тонкого свитка, который я оставила на полу. Край его уже начал тлеть и вонять горящей кожей, когда я подтянула колени и схватила свечку. Я поставила ее в подсвечник и повернулась, чтобы увидеть то, обо что споткнулась. Это ощущалось, как бугорок ткани. Теплой ткани.
Когда перед моими глазами пол задрожал, у меня закружилась голова. Потом из ниоткуда возникла маленькая недовольная мордочка кота. Он медленно поднялся из пола, потянулся и с укором мявкнул. Только лоскутик подкладки в цвет крыла бабочки выдал плащ, кучкой лежащий на полу. Я бросилась к нему и схватила, прижав к груди. Плащ был теплым и пах черным котом.
— Что это ты творишь? — возмущенно спросила я.
Сплю. Было тепло. 
— Это мое. Не бери вещи с моей полки.
Теперь я увидела, что тарелка, которой я прикрывала сухари, отброшена в сторону. Сжимая плащ под мышкой, я быстро осмотрела свои запасы. Хлеб пожеван и отброшен. Половина колбасы съедена, остались только шкурки.
— Ты ел мою еду! И спал на моем плаще.
Не твоем. Ее. 
Я замерла на полувздохе.
— Теперь он мой. Она умерла.
Умерла. Так что он мой. Мне его обещали. 
Я уставилась на кота. Мои воспоминания о том дне были затянуты какой-то дымкой. Не вечерние события, а то, что случилось утром. Я не могла вспомнить, почему пошла в ту часть парка, в те серые дождливые дни он был тенистым и холодным. Я едва помнила вид крыла бабочки на земле. Даже не могла сказать, было ли это воспоминание того дня, или воспоминание о моем сне. Но я помнила, как пришел отец, и его удивленный возглас. И что-то, мчащееся сквозь кусты. Черное и пушистое.
Да. Я был там. 
— Это не значит, что плащ принадлежит тебе.
Он сел очень прямо, и аккуратно обернул черный хвост вокруг белых лапок. Я увидела, как свет танцует в его желтых глазах.
Она дала мне его. Это была честная сделка. 
— О чем ты? Что кот может предложить?
В желтых глаза заблестело золото, и я поняла, что оскорбила его. Я оскорбила кота. Простого кота. Так почему же по спине побежали мурашки? Я вспомнила, как говорила мама: никогда не бойся извиниться, если не права. Она сказала тогда, что если бы они с отцом следовали этому правилу, это уберегло бы их от многих неприятностей. Затем она вздохнула и добавила, что я никогда не должна думать, что извинение может полностью стереть сделанное или сказанное. Тем не менее стоит попробовать.
— Прости меня, — искренне сказал я. — Я плохо знаю кошек, и у меня никогда не было своей кошки. Наверное, я сказала что-то не то.
Да. Не то. Дважды. Мысль, что у человек может быть «своя кошка» так же оскорбительна. 
Внезапно он поднял одну из своих задних ног, вознес ее к потолку и начал вылизываться. Я поняла, что это знак оскорбления и сносила его в полном молчании. Он делал это ужасно долго. Я начала замерзать. Тайком я накинула краешек плаща на плечи.
Закончив наконец, он снова сосредоточил свои круглые, немигающие глаза на мне.
Я дал ей сны. Я лежал рядом и мурлыкал всю длинную холодную ночь. Она была сильно ранена. Умирала. Она знала это. Ее сны были темные, с острыми краями, полны лиц тех, кого она подвела. Снились существа, которые были в ней и насквозь прогрызали ее кишки. Я пришел в ее сны, и в них я был Кот Котов, могучий до ужаса. Я преследовал и убивал тех, кто причинял ей боль. Я хватал их когтями и отрывал их требуху от тел. К рассвету, когда стало холоднее, я пообещал привести тебя к ней, чтобы она нашлась и доставила сообщение. Она поблагодарила меня, а я сказал ей, что наслаждался теплом ее плаща. Тогда-то она и сказала, что я могу взять его, когда она умрет. 
Его история звучала правдиво. За исключением последней фразы. Я знала, что он лжет. Он знал, что я знаю, что он лжет. Не двигая ртом, он лениво улыбнулся. Возможно, он сделал это ушами. Он был готов отстаивать свой рассказ. Глубоко в моем сердце глухо прорычал Волк-Отец. Ему не нравился этот кот, но его рык предупредил меня так же, как и кота.
— Ну что ж. Я буду оставлять здесь плащ на ночь, чтобы ты на нем спал.
Сделка,  догадался он.
Ага. Я наклонила к нему голову.
— Что есть у меня такого, чего хочет кот?
Его глаза сузились.
Спать на кухне у очага в корзине с мягким одеялом. И трава… 
— Кошачья мята. И блошиная травка.
Я знала это. Эту традицию начала мама.
Я хочу то же самое. А если ты увидишь, что за мной гонится метла, должна закричать и ударить ее так, чтобы она больше никогда этого не делала. 
— Это я смогу.
И ты должна мне приносить вкусное. В чистой тарелке. Каждый день. 
Он потихоньку подошел ближе, потом забрался ко мне на колени и улегся.
— Я могу сделать это, — согласилась я.
А когда я захочу ласки, ты должна меня погладить. Но только если я хочу этого. 
Он свернулся в черный комочек. Поднял переднюю лапу, обнажил белые острые когти и начал грызть и вылизывать их.
— Отлично.
Я очень осторожно положила на него руки. Пальцы погрузились в пышную черную шерсть. Он был такой горячий! Я медленно погладила его одной рукой. Нащупала два крошечных шипа и несколько колючек. Пальцами вытащила их. Кончик его хвоста ожил, поднялся, чтобы обернуться вокруг моего запястья. Это совершенно очаровало меня. Я передвинула пальцы под его подбородок и осторожно почесала там. Он поднял морду, и странные прозрачные веки прикрыли его глаза. Я почесала его за ушами. Мурлыканье стало громче, а глаза превратились в щелки. Какое-то время мы сидели вместе. Затем он начал медленно сползать с моих колен. Я выбрала колючки из шерсти на его животе.
Внезапно он со змеиной скоростью вцепился передними лапами в мою руку. Оставив на ней три злых, глубоких царапины, кот вскочил и унесся в темноту коридора. Я совершенно не понимала, почему он сделал это. Я прижала окровавленную кисть к груди и качнулась вперед, молча терпя жгучую боль. На глаза навернулись слезы. В моем сердце Волк-Отец понимающе проурчал: кошки — мерзкие твари, не доверяй им, не разговаривай с каждой из них. Надеюсь, это тебя чему-то научило. 
Возможно, но я не знала, чему именно. Я медленно встала, вдруг забеспокоившись о том, сколько же прошло времени, поспешно собрала и сложила плащ. Я вернула его на место на полке, и прикрыла сухари крышкой. Маленький подлый воришка.
Мне есть, чему у него поучиться.
Утром без приглашения пришла Кэфл, чтобы помочь мне встать, умыться, уложить непокорные волосы и одеться. Все это было очень тяжело для меня. Никто, кроме мамы, не делал этого, обычно она перемежала эту работу веселой болтовней и делилась планами на день. Кэфл, решила я, больше подошло бы имя Хасти-торопыга. Или вообще Тарт-кислинка: она то и дело поджимала губы, разглядывая мои вещи, будто они вызывали у нее кислый привкус во рту. Она через голову натянула на меня блузу, и, не успела я ее расправить на плечах, как она уже набросила поверх нее тунику. Выровняв рукава, она, не спрашивая, просунула руку под тунику и одернула блузу. Она просила дать ей то, чего у меня никогда не было: шпильки для волос или хотя бы помаду, чтобы пригладить их. Она поинтересовалась, где мои серьги, и очень удивилась, увидев, что у меня даже не проколоты уши. Ее встревожило состояние моих чулок, а пара ботинок, которую она нашла, была объявлена позором всего поместья.
Может быть, она намеренно возмущалась моими вещами, считая, что я разделяю ее чувства. На самом деле я ощущала себя некрасивой и стеснительной. Я никак не могла подобрать слова и защитить себя или свою одежду. Чтобы набраться смелости, я надела пояс с ножом мамы. Кэфл неодобрительно фыркнула и встала передо мной на колени.
— Вы не так его носите, — сказала она мне.
Я промолчала. Она взяла мой пояс, поспешно проковыряла еще одну дырочку своим ножом, а затем снова надела его на меня. Теперь он держался на талии, а не сваливался на бедра.
Когда она закончила дергать мои волосы и вытягивать тунику, то поставила меня перед зеркалом, и мы посмотрели на отражение. К моему удивлению, я выглядела не так плохо, как боялась. Я улыбнулась в зеркало и сказала:
— Наверное, я уже несколько месяцев не была такой красивой. Спасибо, госпожа Кэфл.
Похоже, мои слова потрясли ее. Она присела на корточки. Покачалась на каблуках, внимательно всматриваясь в меня. Ее большие карие глаза стали еще больше.
— Подождите здесь, — сказала она внезапно. — Никуда не уходите.
Я повиновалась, и, прежде, чем я успела удивиться, что выполняю приказание служанки, она уже вернулась.
— Только верните мне их, когда закончите. Они очень дорогие, и я носила их всего-то ничего. Держите руки подальше от всего липкого. Как думаете, у вас получится?
Она и не ждала ответа или разрешения. На запястья моей нижней блузы были надеты кремовые кружевные манжеты, а на шею — такой же воротничок. Они были большеваты, но Кэфл вытащила из воротника своей рубашки иголку с ниткой и быстро подшила их. Закончив, Кэфл внимательно рассмотрела меня и нахмурилась. Потом коротко вздохнула.
— Ну вот. Хотела бы я, чтобы дочь хозяина поместья, доверенная мне, выглядела лучше, чем судомойка, но сегодня я больше ничего не могу сделать. Но меньше чем через час я выскажу Рэвелу все, что думаю! Теперь идите завтракать, куколка. А мне пора заняться уборкой в комнате леди Шан. Каждое утро одно и то же: десяток разбросанных юбок и не меньше красивых блузок. Вот вы храните свои вещи очень аккуратно. Вряд ли мне потребуется больше десяти вдохов, чтобы убраться в вашей комнате.
Я отметила про себя, что даже не знала, что она будет убираться в моей комнате. Я без вопросов принимала заботу о моем умывальнике, кувшине и горшке, как и стирку постельного белья раз в месяц.
— Примите мою благодарность за все, что вы делаете, — сказала я, когда осознала, насколько же неприятной была такая работа.
Ее щеки запылали.
— Всегда к вашим услугам, леди Би. А теперь идите. Надеюсь, ваши занятия пройдут хорошо.
Предвкушение боролось во мне со страхом. Я хотела пойти сразу к классной комнате. И одновременно убежать и спрятаться в своем логове. Вместо этого я пошла завтракать. Отец уже ждал меня в столовой. Он не сидел, а расхаживал по комнате, будто тоже нервничал. Когда я вошла, он повернулся ко мне и широко раскрыл глаза. Потом улыбнулся.
— Отлично. Ты определенно выглядишь так, будто готова к новым свершениям!
— Кэфл помогла мне, — сказала я. Я коснулась кружев на шее. — Воротник и манжеты ее. Она удивилась, что у меня нет сережек. А потом она сказала, что не позволит кухонным девушкам затмить меня.
— Они не смогли бы этого сделать, даже если бы ты была в грязных лохмотьях.
Я просто смотрела на него.
— Я не хотел сказать, что ты выглядишь оборванкой! Нет. Нет! Я просто имел в виду, что независимо от того…
Он замолчал и выглядел так забавно, что я не смогла удержаться и рассмеялась.
— Прекрасно, пап. Будто они не видят меня каждый день в моей обычной одежде. Я не смогу никого обмануть.
Отец с легкой тревогой посмотрел на меня.
— Не думаю, что ты хочешь кого-то обмануть, Би. Скорее всего, одевшись так, ты выражаешь уважение к писцу, который учит тебя, — помедлив, он добавил: — И показываешь свой статус в поместье.
Он замолчал, и я заметила, как он что-то судорожно обдумывает. Я не мешала ему, потому что в моей голове внезапно возникла новая идея. Ужасная мысль. Уроки будут идти по четыре дня. Значит ли это, что вот так мне придется одеваться каждый день? И что каждое утро Кэфл будет вторгаться в мои комнаты, чтобы одеть меня? Я медленно понимала, что придется ждать целых четыре дня, прежде чем у меня снова появится свободное утро. Никаких утренних прогулок на лошади. Пусть даже мне с Персеверансом немного поссорились. Но я думала, что в конце концов, так или иначе, рано или поздно я все исправлю. А теперь мои утренние дела навсегда кончились. Почти каждый день мне придется проводить время с людьми, которые мне не нравятся. В классной комнате. И даже за обеденным столом…
— О, Би, какой сюрприз! Ты расчесалась. Сегодня утром ты выглядишь почти как девочка.
Я повернулась на приветствие Шан. Риддл следовал прямо за ней. Шан улыбалась мне. Отец выглядел неуверенным, в то время как брови Риддла поднялись до линии волос. Я улыбнулась ей и аккуратно сделала реверанс.
— Благодарю вас, Шан. Вы сами выглядите почти хорошо воспитанной леди сегодня.
Мой голос звучал гладко, как сладкие сливки. Было бы смешно наблюдать, как отец перешел от неопределенности к тревоге, если бы в этот момент не вошел Фитц Виджилант и не услышал мои слова. Только мои слова, не замечание, вызвавшее их. Он взглянул на меня, как на противного дерзкого ребенка, затем тепло поздоровался с Шан и проводил ее к столу с таким видом, будто спасает от маленького злобного звереныша.
Когда я заняла свое место за столом, то заметила, что Шан не сразу приступила к еде, а подождала, пока Фитц Виджилант займет свое место рядом с ней. Они очень приветливо обращались к отцу и Риддлу, но обходили меня словом и взглядом. Подкладывали еду друг другу. Шан подлила ему чаю. Я же опустила глаза в тарелку и ела. Всякий раз, когда я украдкой бросала на них взгляд, красота этой пары когтями ревности впивалась в мое сердце. Поистине, они выглядели вылитыми из одной формы и очень походили друг на друга. У обоих были блестящие кудри, решительные подбородки и тонкие носы. Их взгляды восхищались друг другом, будто смотрелись в зеркало. Я опустила взгляд в тарелку и притворилась, что заинтересована видом своей колбасы.
Отец предлагал Риддлу забрать с собой в Баккип кусок хорошего бекона, вино из погреба и копченую речную рыбу. Если бы Риддл согласился, ему бы пришлось взять с собой фургон и несколько человек в придачу. Но он настаивал, что должен путешествовать налегке, и что хотел бы выехать как можно раньше.
Потом моих ушей достиг обрывок фразы Шан.
— …делать вид, что это не беспокоит меня. Но я так рада, что вы будете учить ее. Уверена, день, заполненный хорошим занятием, очень полезен для детей. И еще дисциплина. У вас будет тяжелая рука, как вы думаете?
Фитц Виджилант говорил низко и мягко, как урчат большие кошки.
— Сначала очень тяжелая, думаю. Лучше сразу построжиться, чем потом пытаться наладить порядок.
Мое сердце замерло.
Мы закончили завтрак, и писец пожелал отцу хорошего дня. Когда он посмотрел на меня, то перестал улыбаться.
— Жду вас в классной без промедления, леди Би.
Вежливость могла изменить его мнение обо мне.
— Я следую за вами, писец Фитц Виджилант.
— Полагаю, ученики могут называть меня писец Лант, — сказал он, смотря на отца, а не на меня. — Это короче, и детям проще запомнить.
— Как пожелаете, — ответил отец, но я знаю, что он подумал то же, что и я. Это имя не будет каждый раз напоминать о его клейме бастарда.
Я тихо ждала, пока мой учитель пожелает хорошего дня Риддлу, и бесшумно последовала за ним в классную комнату. Он по-прежнему слегка прихрамывал, но старался шагать быстро. Я пыталась не отставать, но и удержаться и не бежать следом. Он ничего не говорил мне, и даже не оглянулся, чтобы убедиться, что я все еще рядом. Это может показаться глупым, но мое сердце разрывалось, а в душе кипела неприязнь к Шан. Хотелось закинуть дохлых крыс в ее гардероб. Нет. От этого у Рэвела будут неприятности, а ведь он добр ко мне. Я тщетно пыталась придумать, какую злую шутку можно сыграть с Шан, чтобы ни на кого не навлечь неприятностей. Так несправедливо, что она может пользоваться полным вниманием любого человека в усадьбе только потому, что она красивая и взрослая. Это МОЙ отец, товарищ МОЕЙ сестры, учитель, которого прислали МНЕ, но, просто вскинув голову, Шан могла сделать их своими. И я была бессильна остановить ее.
Я все-таки не выдержала его длинноногого быстрого шага. Он дошел до двери классной комнаты и остановился, глядя на меня с легким раздражением. Он молча ждал, пока я подойду, и отошел в сторону, позволив мне влететь в комнату первой.
Я в изумлении замерла у дверей. Никогда не видела, чтобы так много детей собиралось в одном месте. Когда я вошла, все они стояли. Эта толпа казалась странной и угрожающей, как дерево, на котором расселась стая каркающих ворон, или роение пчел перед тем, как они покинут улей. Я остановилась, не представляя, куда идти. Мой взгляд блуждал по их лицам. Некоторых я когда-то встречала, кого-то видела мимоходом, а двое были мне совершенно незнакомы. Здесь были Эльм и Леа, чистенькие и аккуратные, их выделяли зелено-желтые фартуки. Был Таффи в простой куртке и брюках. Он сердито скрестил руки на груди. Очевидно, ему не нравилось здесь. Я узнала спину Персеверанса. Его лицо было так вымыто, что казалось огрубевшим, а волосы были собраны в хвост. Его одежда была опрятна, но было видно, что он не первый ее владелец. Возле него стояли мальчики из конюшен, Лукор, Риди и Этиль. Еще был мальчик, которого я видела работающим в саду, и двое, мальчик и девочка, которые пасли гусей. Как много! По крайней мере, две дюжины глаз уставились на меня. Я замерла.
Позади меня прозвучало неодобрительно:
— Леди Би, вам не составит труда отойти от двери, чтобы я мог войти?
Я отшатнулась в сторону и сразу же поняла, что дети смотрели на писца, а не на меня. От этого мне стало немного лучше.
— Приятно видеть такую готовность, — приветствовал он их. Мне показалось, его голос звучал встревоженно. Неужели его тоже поразило это количество детей? Он быстро вздохнул. — Называйте меня писец Лант. Я здесь для того, чтобы учить вас. Леди Неттл была чрезвычайно великодушна, отправив учителя к детям в своем поместье. Я хочу, чтобы вы знали: редко кому выпадает такое счастье. Надеюсь, вы покажете свою благодарность и отплатите отличным поведением и самым упорным прилежанием. А теперь мы начнем. Пусть каждый из вас выберет себе место и сядет. Думаю, сначала мне стоит выяснить, что  вы уже знаете.
На скамье хватило места четырем. Эльм и Леа быстро заняли два, остальные достались мальчику и девочке, которые пасли гусей. Таффи, Персеверанс и еще один мальчик сели у очага, спиной к огню. Остальные огляделись, а затем опустились на пол, скрестив ноги. Поколебавшись, я села с краю этой группы, на ковре. Мальчик из сада посмотрел на меня, застенчиво улыбнулся и отвернулся. Двое других отодвинулись от меня. От них немного пахло овцами.
Писец Фитц Виджилант подошел к столу и сел.
— Придется привезти больше дощечек, — сказал он наполовину себе, наполовину нам, — и попросить Рэвела принести еще скамеек.
Затем он указал на детей, занявших скамью.
— Я начну с вас. Пожалуйста, вставайте по одному и рассказывайте, что вы уже умеете, — его взгляд скользнул по комнате. — Уверен, остальные в это время смогут спокойно дожидаться своей очереди.
Дети переглянулись. Первой он выбрал не меня. Быть может, они подумали, что он уже знает обо мне все, или, как показалось и мне, решили, что таким образом проявил свою неприязнь ко мне. Я отметила про себя, что он приписывал щедрость леди Неттл, а не моему отцу, и что он сказал, что приехал учить детей. Ни одного упоминания о том, что я делюсь с ними своим учителем. Нет. Он приравнял меня к остальным. Как и я сама, когда села на пол рядом с ними. Ошибка. Как я могу ее исправить? Хочу ли я ее исправлять?
Некоторые из детей устроились поудобнее. Это надолго. Таффи насупился. Он достал ременной нож и начал чистить ногти. Дети садовника удивленно оглядывались. Персеверанс сидел настороженно, как собака у обеденного стола.
Писец Лант первой вызвал Эльм. Я сложила руки на коленях, смотрела в пол и слушала изо всех сил. Конечно, она умела считать и складывать простые числа, пока они не превышали количества пальцев на руках. Она не умела читать, а написать могла только свое имя. Она назвала все герцогства Бакка и знала, что Чалсед — наши враги. Про остальную географию у нее было смутное представление. Я знала побольше, но не так много, чтобы это придало мне уверенности.
Леа была примерно на одном уровне с Эльм, кроме того, что научилась разбирать названия некоторых пряностей, таская их упаковки на кухне. Девочку-гусятницу звали Айви. Она не умела читать и писать, но, чтобы скоротать время, они с братом играли с цифрами. Ее брат, Ель, был высок, как елка. Он тоже не умел писать, но явно был рад шансу научиться. Он легко разбирался с цифрами, как и его сестра. Писец загадал ему загадку: двенадцать гусей сидели на воде, семнадцать приземлились, пять улетели. Двадцать два гусенка вышло из тростника. Жаба одного съела. Сколько гусей и гусят осталось? Ель быстро ответил на вопрос, но добавил, покраснев, что не обязательно было считать именно гусей. Фитц Виджилант похвалил его сообразительность и желание учиться, и перешел к Персеверансу.
Мальчик встал, опустив голову, и почтительно ответил, что не умеет читать или писать. Он считал, что и без того «достаточно хорошо делает свою работу». Он сказал, что отец хочет, чтобы он учился и добавил, что уважает отца, который знает, что для него лучше.
— Как и я, — согласился писец.
Он дал конюху несколько простых задачек, и я увидела, как двигаются пальцы Персеверанса, когда он высчитывает ответ. Скулы и уши его покраснели больше, чем от ветра. Один раз, споткнувшись, он посмотрел в мою сторону. Я сделала вид, что распрямляю подол туники.
То же самое было с другими учениками. Я отметила, что большинство, казалось, унаследовало уровень знаний своих родителей. Этиль из конюшен иногда помогал с продовольствием и умел подсчитывать его. Еще он мог немного читать, и его мать хотела, чтобы он выучился, и лучше помогал ей в работе. Мальчик садовника, к моему удивлению, мог написать свое имя и прочитать простые слова, но плохо разбирался в цифрах.
— Но я готов учиться, — сказал он.
— Значит, будешь учиться, — с улыбкой ответил писец.
Когда к столу писца подозвали Таффи, он лениво поднялся и ссутулился. Полуулыбка на его лице не скрылась от внимания Фитца Виджиланта. Он посмотрел на него и сказал:
— Выпрямись, пожалуйста. Как тебя зовут?
Он приготовился записывать.
— Таффи. Мой батя работает в виноградниках. Мать помогает с окотом, если сама не на сносях, — Таффи оглянулся на остальных и, ухмыляясь, добавил: — Батя говорит, что ее счастье в большом пузе и сиськах.
— Действительно? — Наш учитель был невозмутим. Так же громко, как и Таффи, он спросил: — Молодой человек, вы умеете читать или писать?
— Неа.
— Полагаю, вы хотели сказать «нет, писец Лант». Уверен, в следующий раз у вас получится лучше. Умеете ли вы считать? На бумаге или в уме?
Таффи высунул язык.
— Я считаю, что не хочу быть здесь.
— И все-таки вы здесь. И, раз ваш отец этого хочет, я буду учить вас. Идите на место.
Таффи побрел прочь. Подошла моя очередь. Я растерялась. Я встала и подошла к столу писца. Он по-прежнему делал заметки о Таффи. Его темные локоны свивались в безупречные спирали. Я посмотрела на его почерк, четкий и разборчивый, даже в перевернутом виде. «Наглый и упрямый», отметил он рядом с именем Таффи.
Он посмотрел на меня. Я отвела взгляд от бумаги и посмотрела в его карие глаза в обрамлении длинных ресниц. Я торопливо опустила взгляд.
— Ну, леди Би, теперь ваша очередь, — тихо проговорил он. — Леди Неттл искренне хотела, чтобы вы научились хоть немного читать и писать. Или настолько, насколько у вас получится. Попытайтесь сделать это ради нее.
Его улыбка излучала доброту, но это была обманчивая доброта, которая потрясла меня, а от его снисходительного тона мне стало больно. Это было гораздо хуже, чем раньше, когда он с пренебрежением смотрел на мои неуклюжие манеры. Я мельком взглянула на него. И заговорила, негромко, но тщательно продумывая и проговаривая каждое слово. Я знала, что иногда моя речь звучала скомкано и невнятно, и сегодня позаботилась о том, чтобы этого не произошло.
— Я уже читаю и пишу, сэр. И я могу работать в уме с числами до двадцати. Кроме того, если у меня есть счетные палочки, я могу посчитать на них. Это займет какое-то время. Я знакома с местной географией, и могу показать на карте каждое герцогство. Я знаю «Двенадцать целебных трав» и другие учебные стихи.
Это последнее было подарком мамы. Я заметила, что никто из детей не говорил про учебные стихи.
Писец Лант бросил на меня осторожный взгляд, будто в чем-то меня подозревая.
— Учебные стихи.
Я откашлялась.
— Да, сэр. Например, про кошачью мяту начинается так: «Посадишь — кошка узнает. Посеешь — она потеряет». Значит, первое, что нужно знать об этой траве — если вы посадите ее рассадой в саду, кошка ее съест. Но если вы посадите семенами, кошка не заметит их, и растения смогут зацвести.
Он прочистил горло.
— Это умный стишок, но мы собираемся учить здесь кое-что другое.
Кто-то хихикнул. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Я ненавидела свою светлую кожу, которая ясно отразила все мое унижение. Наверное, зря я выбрала самый простой стишок из тех, что знала от мамы.
— Я знаю и другие, сэр. Возможно, они полезнее.
Он коротко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза.
— Уверен, что знаете, леди Би, — сказал он, будто не хотел ранить мои чувства признанием моего невежества. — Но сейчас меня больше интересует ваше письмо. Не могли бы вы написать несколько слов здесь?
Он пододвинул ко мне бумагу и предложил кусочек мела. Неужели он думает, что я не умею обращаться с пером?
Чувство унижения сменилось гневом. Я потянулась за его красивым пером. Осторожными росчерками я написала: «Меня зовут Би Баджерлок. Я живу в поместье Ивовый лес. Моя сестра, Леди Неттл, мастер Скилла его величества короля Шести Герцогств Дьютифула». Я подняла перо, критически осмотрела строчки и пододвинула бумагу к нему, чтобы он прочитал.
Он смотрел, как я пишу, с плохо скрываемым удивлением. Прочитав, он не смог поверить в увиденное. И снова вернул мне бумагу.
— Напишите следующее. «Сегодня я начинаю занятия с писцом Лантом».
Я так и сделала, чуть помедленнее, потому что не была уверена, как правильно пишется имя «Лант». И снова вернула ему бумагу. Затем он подтолкнул ко мне черную вощеную табличку. Я никогда не видела прежде такой вещи, и слегка провела пальцем по покрытой тяжелым воском поверхности. Он взял палочку и быстро и изящно вырезал на ней несколько слов.
— Отлично. Вы можете прочитать это? — Он бросал мне вызов. — Вслух, пожалуйста, — добавил он.
Я присмотрелась к словам и медленно проговорила их:
— Притворяться невеждой и неумехой — черный обман.
Я в замешательстве посмотрела на него.
— Вы согласны?
Я вновь посмотрела на слова.
— Я не знаю, — сказала я, не понимая, чего он хочет от меня.
— Отлично. Я знаю, что я-то  согласен. Леди Би, вам должны быть стыдно. Леди Неттл беспокоилась о вас, полагая, вы недалекий и полунемой ребенок. Она мучилась от мысли, как вы будете жить в этом мире, кто будет ухаживать за вами, когда вы станете старше. Я приезжаю сюда, думая, что моя работа состоит в том, чтобы научить вас простейшим вещам, и вижу, что вы отлично можете читать и писать. И довольно нахально обошлись с леди, достойной всяческого уважения. Леди Би, так что же мне думать?
Я нашла взглядом сучок на столешнице, рассматривала темный виток древесины и мечтала исчезнуть. Было бы слишком сложно объяснить ему. Все, что я хотела — не казаться странной другим. Использовать этот маленький шанс. Я слишком мала для своего возраста, и слишком умна для своих лет. Первое было очевидно. Если я скажу второе, он решит, что я высокомерна так же, как раньше счел меня грубиянкой. Я чувствовала, как пылает мое лицо. Кто-то заговорил позади меня.
— Ага, она делает вид, что дурочка, и поэтому может шпионить за людьми. Она постоянно бегала за мной, а потом у меня были неприятности из-за нее. Это всем известно. Она любит устраивать неприятности.
Теперь кровь отхлынула от моего лица, и у меня закружилась голова. Я едва могла сделать вздох. Я повернулась, чтобы посмотреть на Таффи.
— Это не правда, — попыталась закричать я.
Но получился только хриплый шепот. Он язвительно улыбался. Эльм и Леа кивали, подтверждая его слова, глаза их блестели. Удивленно таращились дети гусятницы. Взгляд Персеверанса скользнул мимо меня и ушел в серое небо, обрамленное окном. Остальные дети просто смотрели на меня. Ни одного союзника. Прежде, чем я развернулась и посмотрела на Фитца Виджиланта, он коротко приказал мне:
— Садитесь. Теперь я знаю, с чего начать занятия.
Он продолжал говорить, пока я возвращался на свое место на полу. Мои соседи отодвинулись от меня, будто неодобрение учителя могло оказаться заразным.
— Боюсь, я не ожидал такого количества учеников и такой разнобой в знаниях, так что принесенного на всех не хватит. У меня есть шесть восковых табличек и шесть стилосов, чтобы писать на них. Придется их как-то разделить. Бумага у меня есть, и я уверен, что мы сможем найти хорошие гусиные перья для ручек.
Здесь дети гусятницы улыбнулись и весело заерзали.
— Но мы не станем использовать перья и бумагу, пока не заслужим их. Я выписал большие буквы, и каждый из вас должен взять себе один листок. Я хочу, чтобы каждый вечер вы обводили буквы пальцем. Сегодня мы потренируем формы первых пяти букв и их звуки, — он посмотрел на мальчика-садовника и добавил: — Лаксп, раз ты это уже умеешь, не буду утомлять тебя такими упражнениями. Вместо этого у меня есть несколько отличных свитков и книг по садоводству и растениям. Может быть, ты посмотришь их, пока я работаю с другими?
Лаксп засветился от его похвалы и быстро поднялся, чтобы взять свиток из коробки. Я узнала его — он был из библиотеки Пейшенс, и я не раз читала его. Я ущипнула себя за губу. Может быть, отец допустил писца к книгам Ивового леса.
Когда писец протянул мне лист с буквами, я не стала говорить, что знаю их все. Я понимала, что это наказание. Меня заставляли делать утомительные, бесполезные упражнения, чтобы продемонстрировать презрение к моей предполагаемой «лживости».
Он ходил среди нас, сначала называя вслух каждую букву, а затем мы должны были повторить за ним и провести по ней пальцем. Когда мы прошли все тридцать три, он вернулся к первым пяти и спросил, кто может вспомнить, как они называются. Когда я не вызвалась отвечать, он спросил меня, все еще делая вид, что не верит мне. Это не входило в мои планы. Я решила переносить наказание молча. Я не отвечала, только смотрела на свои колени. Он издал горловой звук, который означал раздражение и отвращение. Я не подняла глаз. Он указал на Ель, который вспомнил две из них. Леа помнила одну. Один из детей с пастбища вспомнил еще одну. Когда писец указал на Таффи, тот вперился взглядом в страницу, нахмурился, а затем объявил, ерничая:
— Пи!
Учитель вздохнул. Мы снова начали повторять буквы, и на этот раз, когда он предложил одному из детей прочитать буквы, дело пошло лучше.
Это утро мне показалось самым длинным в моей жизни. Когда он, наконец, отпустил нас, незадолго до полудня, от долгого сидения у меня ломило спину и ноги. Я потратила утро и ничему не научилась. Нет, поправила я себя, шатаясь на негнущихся ногах и скучивая лист с буквами в рулон. Я узнала, что Таффи, Леа и Эльм всегда будут ненавидеть меня. Я узнала, что учитель презирает меня и больше заинтересован наказать, чем научить. И, наконец, я узнала, как быстро могут меняться мои собственные чувства. Увлечение Фитцем Виджилантом, которое я холила и лелеяла с момента его приезда, внезапно сменилось чем-то иным. Это не ненависть. В этом чувстве было слишком много тоски, чтобы назвать его ненавистью. Я не знала слова для него. Как назвать чувство, которое вызывает желание больше никогда, нигде не встречаться с человеком? Мне вдруг не захотелось обедать с ним за одним столом.
Кладовая, где был проход в мое логово, расположена слишком близко к кухне. Уверена, Эльм и Леа уже там, вовсю сплетничают об утренних уроках и ждут, когда пора будет накрывать на стол. А за столом — писец Фитц Виджилант. Нет. Я пошла в свою спальню и осторожно сняла с себя кружева Кэфл. Отложив их в сторону, я подумала, как она добра ко мне. И Рэвел. Неожиданно я задалась вопросом, что я могу сделать, чтобы показать, что ценю это? Через несколько дней отец обещал взять меня на рынок. Я знала, что Кэфл восхищается моими маленькими бутылочками с духами. Я куплю их для нее. А Рэвелу? Я не знала, что взять для него. Может быть, знает отец.
Я убрала новую тунику и плотные чулки и влезла в свои старые штаны. Снова став собой, я проскользнула к моей бывшей спальне, а оттуда — в лабиринт стенных туннелей. В этот раз я двигалась на ощупь, не нуждаясь в свете. Когда я подошла к своему логову, то почувствовала тепло спящего кота. Я коснулась его расслабленного тела, снова завернутого в наш плащ. Потом перешагнула через него и прошла в кабинет отца. Там я стащила свечу, зажгла ее от очага и выбрала свиток о Тейкере Видящем, первом короле Шести Герцогств. Текст был написан почерком отца, наверное, он переписывал какие-то старые заметки. Я не понимала, зачем он оставил его на столе. В моем логове я удобно устроилась среди подушек, со свечой, одеялом, плащом и теплым котом. Я думала, что это так греет плащ, пока не поняла, как много тепла может исходить от кота. Нам обоим было вполне уютно, а когда он проснулся, казалось, только справедливо дать ему долю черствого хлеба и колбасы, которые стали моим обедом.
Сыр? 
— Здесь его нет. Но я найду немного для нас. Не ожидала увидеть тебя. После твоего ухода я закрыла дверь в кладовой.
Этот лабиринт полон дыр. Где пройдет крыса, пройдет и кот. 
— Правда?
Почти. Есть много маленьких тропинок. И охота здесь хороша. Мыши, крысы. Птицы вверху. 
Он затих, пополз назад под плащ и прижался ко мне. Я снова принялась за чтение, развлекаясь тем, что пыталась отделить лесть от правды в этом описании моего древнего предка. Тейкер приехал, разогнал несчастных дикарей, которые пытались воевать с ним и его людьми, а потом, основав замок Баккип, всю жизнь перестраивал его, заменяя сырые срубы первой каменной крепостной стеной. Сам замок рос долго, строился в основном из камня, который добывали рядом. Люди находили огромные, прекрасно вырезанные каменные блоки.
Отец набросал несколько заметок возле этой части текста. Казалось, его внимание привлекло, что деревянные стены Баккипа были построены на стенах более древней крепости, ставших им фундаментом. Потом дерево заменили камнем, но отец задавался вопросами, кто же построил первую крепость, и что потом с ними стало? А с одной стороны был небольшой рисунок, где он прикидывал, как могли стоять каменные стены, когда прибыл Тейкер. Я рассмотрела его. Очевидно, отец считал, что там уже была большая часть замка, и Тейкер только восстановил разрушенное.
Внезапно кот вскочил, и только потом я поняла, что в кабинет вошел отец. Пока он закрывал дверь и снимал потайную петлю, кот уже исчез. Я схватила плащ, скомкала его и засунула подальше на полку. Спрятать свиток, утащенный с его стола, времени уже не было: он шел по коридору, наклоняясь и держа свечу. Я посмотрела на него, и он улыбнулся мне.
— Ах вот ты где, — сказал он.
— Да, — согласилась я.
Он скрестил ноги и без приглашения сел на ковер рядом со мной. Я молчала, и он заговорил:
— Я скучал по тебе за обедом. Ты не пришла поесть с нами.
— Я не проголодалась, — сказала я.
— Я так и понял.
— А после такого долгого многолюдного утра мне хотелось немного побыть одной.
Он кивнул, и что-то в изгибе его рта сказало мне, что он понимает эту потребность. Согнув палец, он постучал по свитку.
— Что это ты читаешь? — невозмутимо спросил он.
— Я взяла его со стойки со свитками. Здесь говорится о Тейкере Видящем, который впервые поднял стены замка Баккип над городом.
— О, да. Задолго до того, как появился сам город.
— Точно. Но кому принадлежали те руины?
Он нахмурился.
— Думаю, это были укрепления Элдерлингов. Камень же использовался для Камней-Свидетелей.
— Но у Элдерлингов была сильная магия. Зачем им крепость? Кто были их врагом? И кто разрушил замок в первый раз?
— Знаешь, это очень хорошие вопросы. Немногие люди задаются ими, и до сих пор, насколько я знаю, никто не может найти ответов.
Разговор прервался, и, чтобы нарушить молчание, я выпалила:
— Когда-нибудь я хотела бы поехать в замок Баккип.
— Правда? Значит поедешь.
Он помолчал, а затем заговорил так, будто слова причиняли ему боль.
— Твой учитель говорил за столом об утреннем уроке.
Я молчала. Глупо, но мне захотелось, чтобы рядом оказался кот. Отец вздохнул.
— Он похвалил детей гусятницы за их знание арифметики. И было очень приятно узнать, что Лаксп умеет читать и писать.
Я ждала. Он слегка откашлялся и добавил:
— Леди Шан спросила, какую пользу принесут цифры ребенку, который будет всю жизнь возиться с гусями? Или что садовник сможет прочитать на земле или в листьях. Она не видит смысла в обучении детей слуг.
— Рэвел умеет читать, писать и считать, — напомнила я. — Мама давала ему списки, он брал деньги и покупал на рынке то, что она просила, и всегда возвращал сдачу. Даже те, кто занимается гусями, должен знать цифры, чтобы сосчитать яйца в гнезде! А Лаксп много узнает о растениях и садоводстве из свитков леди Пейшенс. Кухарка Натмег умеет читать и писать, следит, сколько осталось мешков муки или сколько соли надо, чтобы засолить рыбу на зиму.
— Отличные доводы, — одобрил отец. — То же самое я сказал Шан. А потом я спросил Ланта, как прошли твои занятия.
Лант. Мой отец назвал его Лантом, будто он мой двоюродный брат. Я посмотрела на свои ноги, укутанные в одеяло. Когда на них лежал кот, им было теплее. В животе давило ужасное ощущение, будто там что-то застряло.
— Мне не понравилось то, что я услышал, — тихо сказал отец.
Никто в мире не любил меня. Я сглотнула и с трудом произнесла:
— Я не могла объяснить, — я потрясла головой и почувствовала, как разлетаются в стороны слезы. — Нет. Он не хотел, чтобы я объяснила. Он думал, что знает правду, и не хотел узнать, что ошибается.
Я прижала колени к груди, крепко прижала, жалея, что не могу переломать себе ноги. Что не могу уничтожить себя, чтобы избежать этих ужасных ощущений.
— Я встал на твою защиту, — тихо сказал отец. — Я упрекнул его за то, что он не спросил меня о твоих умственных способностях. И не поговорил с тобой перед началом уроков. Я сказал, что он обманул сам себя. Ты не лгала ему. И я сказал, что у него будет еще один шанс, чтобы начать учить тебя, выяснив все твои знания. И что если он не справится, пусть продолжает заниматься с другими детьми, но я не позволю ему тратить твое время. Мне будет приятно самому заняться твоим образованием и научить тебя всему, что, как я считаю, ты должна знать.
Он сказал все это так спокойно. Я, не дыша, смотрела на него. Он склонил ко мне голову и неуверенно улыбнулся.
— Неужели ты думала, что я могу поступить иначе, Би?
Я кашлянула, а затем бросилась на его колени. Отец поймал меня и прижал к себе. Он так крепко был закрыт, что я совсем не ощутила боли. Но все-таки я почувствовала, как кипит в нем гнев, подобно маслу в закрытом горшке, висящем над слабым огнем. Он заговорил с таким рычанием, как Волк-Отец говорил внутри меня.
— Я всегда буду на твоей стороне, Би. Права ты или нет. Именно поэтому ты должна быть всегда права, чтобы не выставить своего отца дураком.
Я соскользнула с его колен и посмотрела на него, не понимая, шутит он или нет. Его темные глаза были серьезны. Он понял мои сомнения.
— Би, я всегда буду верить в первую очередь тебе. Так что очень важно, чтобы ты была права в том, что делаешь. Это будет наш уговор.
Я никогда не могла долго выдерживать его взгляд. Я отвела глаза, обдумывая его слова. Подумала о случаях, в которых я уже его обманула. Плащ. Кот. Мои вылазки в туннели. Украденные записи. Но ведь и он уже обманывал меня? Я тихо заговорила.
— В обратном направлении это тоже будет работать? Если я приму твою сторону, я не останусь в дураках?
Он ответил не сразу. Странно, но мне это понравилось: значит, он всерьез задумался над моим вопросом. Способен ли он дать мне обещание никогда не лгать мне?
Он откашлялся.
— Я сделаю все возможное, Би.
— Я тоже.
— Отлично. Ты спустишься к ужину?
— Да. Но не раньше, — медленно ответила я.
— Малышка, ты здесь уже слишком долго. Подозреваю, нас давно ждут.
Это было слишком неожиданно. Я на мгновение сжала зубы, а затем честно спросила его:
— А я должна? Я не чувствую, что готова встретиться с ними.
Он посмотрел на свои руки, и я почувствовала ужасную пустоту в своем животе.
— Ты должна сделать это, Би, — сказал он мягко. — Вспомни, что Риддлу придется отчитываться перед твоей сестрой. Я не хочу, чтобы Шан или Фитц Виджилант подумали, что ты застенчива или труслива. И хоть ты еще маленькая, тебе придется перебороть себя и свои чувства, и спуститься к столу. Что чувствует человек к учителю, который наказывает вместо того, чтобы учить, я понимаю гораздо лучше, чем ты можешь себе представить. Ты не поверишь, но я не думаю, что он по своей сути жестокий человек. Он просто очень молод и склонен доверять чужим словам прежде, чем проверит все сам. Я даже смею надеяться, что он окажется достойным твоего уважения, и, быть может, вы еще поладите друг с другом. Хотя сейчас мне очень трудно делать вид, что его компания мне нравится. И, кажется, он это чувствует.
Последние слова он произнес с глухим низким рычанием, и я поняла, что отец был очень рассержен на Фитца Виджиланта. Он соблюдал правила приличия, но неприязнь к писцу не утихала в нем. Я смотрела на свои руки, свободно лежащие на коленях. Если отец может сдерживать гнев и развлекать Фитца Виджиланта по всем правилам приличия, возможно, я тоже это смогу. Я представила, как сижу за столом. Я не должна виновато опускать голову. И не должна показать ему, какую боль он мне причинил. Я смогу быть дочерью своего отца. Неуязвимой. Полной собственного достоинства.
Я задрала подбородок.
— Кажется, теперь я очень проголодалась.
И все-таки ужин выдался беспокойным. Я знала, что Шан и Лант смотрят на меня, но никогда не была сильна в игре в гляделки. Так что я смотрела в тарелку или в сторону отца и Риддла. Я не вздрагивала, когда Леа или Эльм проходили мимо моего кресла, но не брала ничего из блюд, принесенных ими. Один раз я заметила, как они обмениваются взглядами, проходя за спиной Риддла. Щеки Эльм пылали, и я вдруг поняла, что Риддл, хоть и старый, по-прежнему красивый мужчина. Эльм, меняя блюда, старалась встать как можно ближе к его креслу. Но Риддл замечал ее не больше, чем муху на стене. Я торжествующе улыбнулась.
В первой половине ужина я молчала. Отец и Риддл снова обсуждали отъезд в Баккип. Шан и Лант вели тихую беседу, то и дело прерывая ее смехом. Я когда-то читала стихотворение о девочке с «серебристым смехом», но Шан смеялась так, будто кто-то уронил на длинную лестницу целую корзину дешевых оловянных мисок. Когда отец закончил разговаривать с Риддлом, он повернулся ко мне и сказал:
— Так что ты думаешь о Тейкере Видящем и его вторжении на эти земли?
— Я не думала об этом, — ответила я. Я правда думала не об этом. Но через вздох я спросила: — И все-таки кто был здесь раньше него, раньше Тейкера и его людей, заявивших права на земли в устье реки Бакк? Свиток говорит, что развалины старой каменной крепости пустовали. Кто были эти люди, которые жили в ней и строили эти укрепления? Ты говорил, что это могли быть Элдерлинги? Так он боролся с самими Элдерингами за эти земли?
— Знаешь, я думаю, в основном там жили рыбаки, фермеры и козопасы. Лорд Чейд пытался найти больше описаний тех людей, но они, кажется, не доверили свои знания письменам и свиткам. Некоторые из бардов говорят, что наши старые песни на самом деле берут начало в их песнях. Но мы не можем говорить «они» и «их», ведь на самом деле мы — потомки Тейкера и народа, который жил здесь.
Он что-то знает? Намеренно подталкивает меня к открытию?
— Тогда, в те дни, люди учились всему из песен? И стихов?
— Конечно. Лучшие менестрели до сих пор могут перечислять по памяти длинные родословные. Они, конечно, записаны на бумаге, благо что бумаги теперь много. Но менестрель узнает их из уст своего мастера, а не с бумаг.
Риддл слушал так же восхищенно, как и я, и, когда отец замолчал, он влез в разговор:
— Ты говоришь о песне Нэда об Ельд Серебряном, друге дракона, которую он исполнял для нас в последний свой приезд?
— Нет числа драгоценным его вещам. Камень говорящий, гребень блестящий, пикси поцелуй настоящий, — произнесла я прежде, чем успела задуматься, надо ли это говорить.
— Что за поцелуй пикси? — удивленно спросил Риддл.
Отец сказал:
— Нэду понравится, что так хорошо запомнила его песню, — потом он повернулся к Риддлу. — В дальних уголках Фарроу поцелуй пикси означает везение. Но я не знаю, придумал ли Нэд эту песню сам или она гораздо старше него.
Шан внезапно перебила отца.
— Вы знаете Нэда Благодушного? Вы слышали, как он поет? — она была очень удивлена. Или яростно ревновала.
Отец улыбнулся.
— Конечно. Я воспитывал его, когда он осиротел. И был очень рад, когда узнал, что он взял себе это имя. Благодушный. — Он повернулся к Риддлу. — Но мы слишком отвлеклись от вопроса Би. Риддл, как ты думаешь, кто построил форт на той скале?
Мы трое задумались, а затем Риддл рассказал о том, что видел в низовьях замка Баккип. Он говорил о размытых символах, похожих на руны, на стене одной из пещер. Отец рассказал о Камнях-Свидетелях, о традициях проводить соревнования по борьбе и свадьбы у их подножия. Теперь, когда мы знали, что Камни-Свидетели на самом деле были порталами для людей, владеющих Скиллом, и способны за один шаг перенести человека на огромное расстояние, интересно было обсудить само название этих колонн.
И только когда ужин подошел к концу, я поняла, как тщательно выстроил разговор отец, устроив контратаку на враждебный лагерь. За этим разговором я совсем забыла про свои оскорбленные чувства. Беседа Фитца Виджиланта и Шан затихла, и писец начал прислушиваться к нам. А Шан ломала кусок хлеба, недовольно поджав рот. Я осознала все это только тогда, когда отец заерзал на стуле и небрежно сказал:
— Ну, писец Лант, а что вы думаете о теории Риддла? Вы когда-нибудь были в низовьях замка?
Он слегка подскочил, будто в замешательстве о того, что его подслушивание обнаружено. Но быстро собрался и признал, что в детстве он забредал в недра крепости вместе с друзьями. В своей дерзости они добрались до самых камер, но гвардеец, охранявший проход, сурово прогнал их, и Лант больше никогда не спускался туда.
— Ужасное место. Холодное, темное, сырое. Угрозы гвардейца запереть нас в камере и держать там, пока кто-нибудь не придет за нами, стали кошмаром моего детства. Мы убежали оттуда. О, несомненно, есть люди, заслуживающие такого наказания, но я не хотел бы снова оказаться там.
— Несомненно, — вежливо сказал отец, но в его взгляде на мгновение мелькнули искрящиеся черным гневом глаза Волка-Отца. Я пристально всмотрелась в него. Волк-Отец живет в моем отце? Это стало откровением для меня, и оставшуюся часть ужина я говорила мало, обдумывая увиденное.
По окончании отец предложил мне руку. Мне удалось не выказать удивления, и он повел меня в гостиную, где мужчин ждало бренди, Шан — красное вино, а меня, как ни странно — кружка горячего сидра. Отец продолжил разговор об Элдерлингах, его поддержал писец Лант. Меня удивляла его приветливость. Я ожидала, что он будет угрюм или язвителен, ведь отец сказал, что за обедом довольно резко разговаривал с ним. Но писец, казалось, принял к сведению его слова, и теперь даже дважды обратился ко мне, и тон его не был снисходительным или насмешливым. Очень-очень подумав, я решила, что он понял свою ошибку в отношении ко мне и теперь желает наверстать упущенное.
Я заметила, как он тревожно смотрит на отца, будто его одобрение было чрезвычайно важным. «Лант боится его», — решила я. А потом поняла, какой я была глупой, не видя, что писец Лант очень уязвим, и не только потому, что узнал, на что способен мой отец, еще мальчиком, но и потому, что гостеприимство отца гарантировало ему жизнь. Если отец выгонит его, куда он пойдет? Сколько пройдет времени, прежде чем его найдут и убьют? Мои чувства смешались. Завистливую Шан раздражало внимание, которое Лант уделял моему отцу, и их разговор, и это было приятно. В то же время, я чувствовала себя неуютно от того, что его грубость ко мне сделала Ланта по-щенячьи зависимым от отца. Я замолчала, больше слушая и наблюдая, и, наконец, попросила извинить меня, объяснив, что устала.
Этой ночью я спала в своей новой уютной комнате. Мысли путались и тревожили. Уснула я поздно, а утром опять пришла Кэфл и стала дергать меня и суетиться над моей прической. Я поблагодарила ее за кружева, но отказалась надевать их, объяснив, что боюсь испортить их мелом и сажей. Думаю, она с облегчением спасла свой воротничок и манжеты от такой судьбы. Когда отец возьмет меня на рынок, предложила она, я могу купить себе кружева, которые мне понравятся, или заказать швее свои собственные узоры. Я тихо согласилась, но про себя сомневалась. Я не чувствовала себя человеком кружев и сережек. Мама любила такие наряды, и мне нравилось, как она выглядела в них. Сама же я чувствовала, что мне больше хочется подражать простой одежде отца.
Спускаясь к завтраку, я захватила с собой свиток с буквами. Я положила его возле своей тарелки, очень вежливо поздоровалась со всеми и принялась за еду. Несмотря на поддержку отца, при мысли об уроке я чувствовала себя больной. Отец способен убедить Фитца Виджиланта, что он заблуждается на счет моего ума, и, возможно, мой учитель теперь побоится неуважительно обращаться со мной, но никто не поможет мне справиться с другими детьми. Я вышла из-за стола раньше всех, извинилась и пошла прямо к классной комнате.
Возле нее уже было несколько детей. Дети гусятницы стояли рядом с маленьким садовником. Лаксп показывал буквы на их свитке и называл их по порядку. В стороне ждал Персеверанс, одетый в ливрею мальчика с конюшни, которую подогнали ему по размеру, и теперь он выглядел намного лучше, хотя я не была уверена, что зеленый и желтый нравились мне больше, чем простая кожаная одежда. Его лицо украшали синяки под глазами и опухшая нижняя губа. Улыбка, мучительно растянувшая вздутую губу, была ужасна. Но при виде меня он просиял так, будто мы никогда не ссорились. Я замедлила шаг и подошла к нему в полном недоумении. Можно было вот так просто? Просто сделать вид, что мы никогда не ссорились, просто снова относиться к друг другу, как раньше? Это выглядело невозможным. Но я была полна решимости попробовать. Я улыбнулась ему и на мгновение его улыбка стала еще шире. Затем он поднял руку к разбитому рту и вздрогнул. Но улыбка осталась в его глазах.
— Персеверанс, — приветствовала я его, не дойдя пары шагов.
— Леди Би, — ответил он серьезно и на самом деле коротко поклонился мне, будто я действительно взрослая леди. — Вас-то я и хотел увидеть до начала уроков.
— Правда?
Я недоверчиво подняла брови, стараясь скрыть, как сильно забилось сердце от его слов. Один союзник. Одного союзника мне вполне хватит, чтобы вытерпеть ту проклятую классную комнату.
— Правда. Потому что я совсем запутался в этих двух буквах, и ни папа, ни мама не смогли помочь мне.
Он говорил тихо, разворачивая свиток, и я не стала спрашивать его, почему он не спросил Лакспа. Я была единственной, помощь которой не вызывала у него чувства неловкости. Так же, как только он мог научить меня сидеть на лошади. Не говоря ни слова об этом, мы отошли от остальных. Мы встали спиной к стене и развернули свитки, будто сравнивая их.
Я выдохнула названия первых пяти букв, и так же тихо Персеверанс повторил их. Переведя дыхание, он добавил:
— Они похожи на куриные следы, а их названия — просто звуки. Кому нужно помнить такие бесполезные вещи?
Я никогда не смотрела на буквы в таком свете. Но я видела их глазами матери еще до своего рождения, я видела их сама, когда сидела на ее коленях и слушала, как она читает мне. Обдумав слова Персеверанса, я поняла его разочарование и попыталась связать буквы со знакомыми ему вещами.
— Посмотри, с первой начинается имя Рэвела, и у нее такая же длинная нога, как и у него. А у второй, как в слове «вода», завитки, как в течении ручейка.
И так мы разобрали не пять, а целых десять букв. Мы так увлеклись новой игрой, что совершенно забыли про других детей, пока Эльм не начала очень неприятно хихикать. Мы оба подняли глаза и увидели, как они с Леа переглядываются. По коридору шел учитель.
Проходя мимо меня, он весело заметил:
— Вам, леди Би, это не нужно! — и вырвал свиток с буквами из моих испуганных пальцев.
Прежде, чем я успела что-то сделать, он позвал всех нас в классную комнату. Мы вошли, занимая те места, что и накануне. Сегодня он был веселее, чем вчера. Он собрал нас в группы по возрасту, и дал каждой группе по восковой табличке. Меня и Лакспа он отослал в другой угол комнаты. Нам был выдан свиток по географии и культуре каждого из Шести Герцогств, их карты, и было велено ознакомиться с ними. Давая указания, он искренне улыбался. Теперь-то я знала, что источником его любезности был страх, и мне стало стыдно за нас обоих. Затем он с досадой оглянулся и спросил:
— Где Таффи? Я не потерплю опозданий!
Дети притихли. Некоторые переглянулись, и я поняла, что они что-то знают. Персеверанс внимательно разглядывал табличку. Я наблюдала, как он тщательно копирует букву.
— Итак? — снова спросил писец Фитц Виджилант. — Кто-нибудь знает, где он?
— Он дома, — сказала Эльм.
Один из мальчиков, пахнущих овцами, тихо сказал:
— Ему худо. Сегодня он не придет.
Он посмотрел на Персеверанса. Легкая улыбка натянула опухшие губы мальчика с конюшни. Казалось, работа с табличкой полностью поглотила его.
Фитц Виджилант выдохнул через нос. День только начался, но голос его прозвучал устало.
— Дети, мне было поручено учить вас. Мне не дали выбрать, что делать со своей жизнью, но так как теперь это моя обязанность, я буду ее выполнять. Я отдаю должное вашим семьям, которым хватило мудрости отправить вас сюда. Я хорошо знаю, что некоторые хотели бы оказаться в другом месте. Таффи вчера дал мне ясно понять, что рассматривает уроки как пустую трату времени. Сегодня он уже делает вид, что заболел, чтобы избежать их. Но я не потерплю подобной симуляции!
Некоторые дети озадаченно переглянулись, услышав незнакомое слово, и только Персеверанс, не отрываясь от свитка, тихо сказал:
— Таффи не притворяется.
Все ли услышали удовлетворение в его голосе, или только я? Я смотрела на него, но он не поднимал глаз.
Писец осуждающе спросил его:
— А твои кулаки не имеют ничего общего с его «болезнью»?
Персеверанс поднял глаза и встретил взгляд писца. Я знала, что он всего лишь несколько лет старше меня, но сейчас он заговорил как мужчина.
— Сэр, мои кулаки не делали ничего, пока его рот не начал лгать о моей сестре. Тогда я сделал то, что сделает любой человек, если оскорбляют его семью.
Он не отводил взгляда от Фитца Виджиланта, не хмурился и не прятал глаз. Он не чувствовал никакой вины за свою правду.
В классной комнате повисла тишина. Мои чувства смешались. Я даже не знала, что у Персеверанса есть сестра. Ее здесь не было, так что она или намного младше его, или намного старше. Или, возможно, его родители думают, что девочке нет смысла учиться писать и считать. Иногда такое случалось даже в Бакке.
Ни один из них не отвел взгляда, но писец заговорил первым.
— Вернемся к нашим урокам.
Персеверанс сразу опустил глаза к восковой дощечке и продолжил тщательно обводить букву. Я пробурчала себе под нос присказку про молодого бычка, услышанную во сне: «Пусть коротки пока рога, но угроза велика, не послушать молодого не осмелятся бычка».

Глава двадцать седьмая
Снова и снова

Ивовый лес — это праздник совершенства в любое время года. Летом на круглых холмах поместья дубы бросают приятную тень, а в долинах переплетаются над ручьями ивы, в честь которых и назвали это место, стекая мягким освежающим дождем. Можно лазать по деревьям и ловить в ручьях рыбу. Чего еще может пожелать мальчик? Осенью любой ребенок счастлив собирать желуди в дубовой роще, или выбирать спелый виноград из собственных виноградников поместья. А зима? Огромные кучи опавших листьев сменяются отвесными сугробами, с которых так приятно кататься, и загорается очаг в зале, где не одну ночь, но целый месяц будут отмечать Зимний праздник. Весна принесет новых ягнят, резвящихся на холмах, котят и щенков в конюшне.
Я знаю, я знаю, что мальчик будет счастлив здесь. Знаю, что могла бы завоевать его сердце и сделать его моим. Я была так глупа, когда, впервые услышав о нем, испытала боль и злость. Ребенок родился задолго до того, как Чивэл стал моим. Как могла я упрекать его за неверность жене, которой у него не было? Но я делала это. Позже я так отчаянно хотела взять мальчика, ребенка, которого подарил нам тот случай. Я на коленях умоляла его, но он отказал. — Он не будет здесь в безопасности, — говорил он мне. — Где может быть безопаснее, как не под крышей отца, под защитой меча отца? — спрашивала я его. Это самая серьезная ссора, которая у нас была когда-либо. Он непреклонен.
Личный дневник леди Пейшенс, найденный за стеллажом с цветочными горшками

В ночь перед поездкой на рынок я пошла спать, полная предвкушения. Сначала сон бежал от меня, а потом пришел с градом видений. Некоторые из них были кошмарами, другие — настолько сильными, что я отчаянно пыталась освободиться от них. И все же никак не могла проснуться окончательно. Моя комната казалась заполненной густым туманом, и каждый раз, когда я думала, что проснулась, в нем собирались какие-то образы и вновь утягивали меня в сон.
К утру я так и не отдохнула. Казалось, мир поглотил туман, и я никак не могла поверить, что уже не сплю. Пришла Кэфл и потребовала, чтобы я вставала. Она потеребила одеяла, впуская под них холодный воздух, а потом усадила меня на стул перед огнем. Я едва могла держать прямо голову. Я не сопротивлялась, когда она потянула щетку сквозь мои подросшие спутанные локоны.
— Сегодня вам не стоит копаться, моя маленькая леди! Ох, как же я вам завидую, поедете на рынок за хорошенькими новыми вещами! Ваш отец сказал Рэвелу, и он сделал мне маленький списочек, чтобы я отдала его вам. Вот он! Он грамотный же, наш дворецкий, жаль, что я грамоты не знаю, но он сказал мне все, что тут написано. Рэвел говорит, что вы должны купить сапоги и ботинки, пару шерстяных и пару кожаных перчаток, шерстяные чулки по меньшей мере трех цветов. И он решился посоветовать вам найти в городе швей, умеющих шить маленькие платьица, которые носят девушки, а не эти ваши безрукавки и туники! Как будто вы мальчик! Не представляю, о чем думает ваш отец! Я не сужу его, конечно. Бедный человек, у него ведь нет жены, чтобы проследить за всеми этими мелочами.
Я едва слышала ее слова. Я чувствовала себя тупой и одеревенелой. Кэфл тянула и теребила мои волосы, отчаянно пытаясь придать мне внешность девочки. Они уже отросли достаточно, чтобы определиться с цветом и прикрыть мой череп. Пока она одевала меня, я почти ничем не могла ей помочь. Я пыталась, но мои пальцы были как жирные сонные колбаски, а голова казалась слишком тяжелой для плеч. Она вздохнула над моей туникой, но я был рада ее теплу, проникшему сквозь льняную рубашку. Одев меня, как только можно одеть податливую тряпку, она послала меня к столу, напомнив, что я должна получать удовольствие и вспомнить о ней, если увижу прилавки с безделушками для Зимнего праздника.
Зимний праздник! Эта мысль меня слегка расшевелила. Я совсем забыла про него, но она была права, праздник приближался. В моих воспоминаниях это было теплое и веселое время в Ивовом лесу. Приходили менестрели и кукловоды, и огромные бревна горели в камине, а мы бросали туда морскую соль, чтобы раскрасить пламя. Накануне Зимнего праздника мама всегда выходила к обеду в короне из остролиста. Однажды она оставила зимний шест прислоненным к стулу отца. Он был высокий, украшенный лентами, и почему-то все слуги хохотали, а отец глубоко покраснел. Я никогда не понимала этой шутки, но знала, что это было напоминанием о чем-то особенном в их жизни. В ту ночь ночей они всегда сияли любовью, и мне казалось, что они снова становятся мальчиком и девочкой.
И поэтому я сделала все возможное, чтобы поднять свое настроение, ведь в этот раз праздник станет для отца грустным напоминанием. Я попыталась прогнать свои странные сны и веселиться за завтраком из каши, колбасы, сушеных ягод и горячего чая. Когда вошел Риддл и отец пригласил его присоединиться к нам, я уже предвкушала хороший денек. Но потом Риддл напомнил нам обоим, что в этот день он уезжает в замок Баккип.
— Ты можешь доехать с нами до Приречных дубов, — пригласил его отец. — Это как раз тебе по пути, мы пообедаем в таверне, и ты поедешь дальше. Я знаю, что купцы уже начали предлагать товары для Зимнего праздника. Может быть, мы с Би найдем какие-нибудь безделушки, чтобы отправить сестре.
Это была отличная приманка для Риддла. Я почти видела, как он думает, что тоже может выбрать для нее пару небольших подарков. В Зимний праздник влюбленные часто обмениваются подарками на память на весь предстоящий год. Мне стало приятно, что он хотел бы сделать такой подарок моей сестре. Это означало, что у Шан не было никаких прав на него. Он думал о чем-то зеленом для Неттл, зеленом шарфе или зеленых перчатках для ее маленьких рук. Он почти видел, как скользят перчатки по ее рукам. Я моргнула. Я не знала, что любимый цвет моей сестры — зеленый.
Риддл кивнул отцу и сказал:
— Ради этого, конечно, стоит задержаться, но мне придется поспешить, чтобы доехать до Лесного края до наступления темноты. У меня нет никакого желания спать на улице, под падающим снегом.
— Падающий снег? — тупо спросила я. Мой голос показался мне хриплым. Я попыталась вернуть мои блуждающие мысли к беседе за столом.
Риддл ласково посмотрел на меня, будто решив, что я боюсь отмены поездки.
— Легкий снежок. Он не помешает нам в наших делах.
Я поддержала разговор.
— Мне нравится снег, — тихо сказала я. — Он делает все новым. И мы идем по нему, будто никто никогда не проходил здесь раньше.
Они оба пристально посмотрели на меня. Я попыталась улыбнуться, но мои губы растянулись слишком широко. Из чайника поднимался пар. Вытянувшись, он скрутился внутрь себя, снова став самим собой, но в иной форме. Извиваясь, как змея в море, или дракон в полете. Я пыталась следовать за ним, пока он не рассеялся.
— У нее такие очаровательные фантазии, — где-то далеко сказал Риддл.
Он подлил чая в мою чашку. Я наблюдала, как мед закрутился в ложке, потом перемешала их, и чай с медом закружились, объединяясь. Я позволила своему разуму закружиться вместе с ними. Мужчины говорили, а я просто была.
— Оденься тепло, Би, — сказал отец.
Я моргнула. Их тарелки были пусты. Я вспомнила, что мы собирались ехать сквозь снег в Приречные дубы. Рынок. Зимний праздник. Сегодня отец и Риддл увидят, как я езжу на Присс. Мне вдруг захотелось, чтобы Персеверанс поехал с нами. Осмелюсь ли я попросить о таком странном одолжении?
Я была уже готова вскочить, когда в гостиную примчались Фитц Виджилант и Шан. Писец, казалось, испугался, увидев наши пустые тарелки.
— Неужели мы опоздали? — спросил он удивленно, а я поняла, что отец устроил нам троим ранний завтрак.
Он улыбнулся им обоим и сердечно сказал:
— Нет, это мы встали рано. Приятного аппетита и хорошего дня. Сегодня мы едем на рынок, и вернемся только к ночи.
Шан просто засияла от этой мысли.
— Рынок! Какое счастье! А я-то боялась, что день будет скучным. Я быстро поем и присоединюсь к вам.
Как будто заразившись ее мыслями, писец повторил:
— И я, если позволите! Признаюсь, в своих поспешных сборах я забыл захватить достаточно теплых вещей, чтобы чувствовать себя здесь удобнее. И будут ли на рынке восковые таблички? Я хотел бы, чтобы со временем они появились у каждого моего ученика.
Мое сердце замерло. Это был наш день, день, обещанный мне. Конечно, отец будет защищать его. Он посмотрел на меня, но я опустила глаза. Через некоторое время он заговорил.
— Конечно. Если хотите, полагаю, мы можем немного задержаться.
Мы задержались на целое утро. Шан вела себя так, будто случайно услышала о нашей поездке, но я была уверена, что она знала о ней из сплетен слуг и решила навязаться вот таким, совершенно неуместным образом. Начать с того, она пришла к завтраку разодетая, как на праздник. Но это не означало, что она уже была готова к выходу, нет. Она должна была украсить и накрутить волосы, перебрать десяток пар сережек, поругать горничную за то, что та не починила какой-то особенный жакет и не приготовила новый. Все это я узнала, потому что она оставила открытой дверь своих покоев, и звук ее резкого недовольного голоса достигал моей комнаты через весь коридор. В ожидании, когда она будет готова, я легла на кровать и задремала. Я снова попала в свои противоречивые сны, и когда отец пришел за мной, я чувствовала себя отрешенно и необычно. Я нашла свой платок и последовала за ним к тяжелому фургону, который отвезет нас в город, потому что леди Шан выбрала юбки, и они непременно испортятся от поездки верхом.
Мой отец отмахнулся от возницы и поднялся, чтобы взять вожжи в свои руки, указав мне место рядом с собой. Лошадь Риддла и его мул были привязаны к задней части фургона. Сам он сел рядом с нами. По крайней мере мне было в новинку ехать рядом с отцом и смотреть, как он управляет лошадьми, вместо того, чтобы слушать скучную болтовню Шан. Я оглянулась на конюшню, и вовремя: Персеверанс как раз вывел Присс на прогулку. Он кивнул мне, и я кивнула в ответ. С момента начала занятий с писцом мы только один раз смогли выбраться для урока верховой езды. Я рассчитывала, что сегодня отец будет гордиться моими успехами, но Шан испортила даже это!
Но все равно я наслаждалась поездкой в город. Фитц Виджилант и Шан торчали в фургоне, среди горы подушек, меховых пледов и одеял. Я слышала, как она рассказывала какую-то историю про огромную бабушкину карету, отделанную кожей и бархатными шторами. Я сидела между отцом и Риддлом, и мне было тепло. Они через мою голову обсуждали скучные мужские темы. Я смотрела, как падает снег, как развеваются гривы лошадей, и слушала музыку из скрипа фургона и глухого топота копыт. Я будто видела сон наяву, погружаясь в нежный свет, идущий от летящего снега и затягивающий нас все дальше и дальше. Очнулась я, когда мы уже подъезжали к торговому городу. Сначала леса уступили место полям с группками маленьких ферм. Потом домов стало больше, чем полей и, наконец, мы оказались в самом городе. Лавки купцов, прекрасные дома и постоялые дворы окружали широкую площадь. И над всем этим висела сверкающая жемчугом дымка, от которой мне то и дело хотелось тереть глаза. Падающий снег рассеивал зимний свет, и мне казалось, что он идет не только с неба, но и от заснеженной земли. Я чувствовала, как меня покачивает. Это было такое замечательное ощущение. Нос, щеки и руки замерзли, но в остальном мне было тепло между двух мужчин с их глубокими, веселыми голосами. На столбах уже развесили гирлянды и фонари, а яркие наряды торговцев и простых людей, снующих по лавкам, добавляли праздничного настроения. Вечнозеленые гирлянды украшали окна и двери, на хвое висели красные или белые ягоды и коричневые шишки. В богатых домах висели крошечные колокольчики, вплетенные в кедровые ветви, и они тихо звенели на ветру.
Отец высадил нашу группу возле конюшни и бросил мальчику монетку, чтобы он позаботился о лошадях. Пока Шан и Фитц Виджилант выбирались из фургона, он снял меня и взял за руку, покрякивая от холода. Его рука была теплой, а стены были достаточно плотны, чтобы я могла вынести его прикосновение. Я улыбнулась ему. Снег падал, и свет окружил нас.
Мы направились в центр города. Центром Приречных дубов считались три могучих дуба, окруженные молодым падубом с недавно остриженными колючками и без ягод. Казалось, весь город развернулся на этой площади. Коробейники и лудильщики вытащили свои телеги и продавали кастрюли с полок, свистки и браслеты с лотков, поздние яблоки и орехи из огромных корзин. Был такой большой выбор, что мы не могли рассмотреть все и сразу. Мы прошли мимо людей в мехах и ярких плащах. Так много народа, и я не знаю никого из них! Все это очень отличалось от Ивового Леса. Некоторые девушки носили короны из остролиста. До Зимнего праздника было еще два дня, но везде были гирлянды, музыка, и мужчины готовили и продавали горячие каштаны. «Каштаны, каштаны, с пылу с жару! Каштаны, каштаны, монетка за пару!»
Отец заполнил свою рукавицу каштанами и протянул мне. Я обняла ее одной рукой и сняла сверкающую коричневую кожуру с кремового орешка.
— Мои любимые! — сказал Риддл, утащив один орешек.
Он шел рядом со мной, рассказывая о Зимнем празднике его детства в маленьком городке. Думаю, он съел столько же каштанов, сколько и я. Мимо, хихикая, прошли две девушки в коронах. Они улыбнулись ему, он улыбнулся в ответ, но покачал головой. Они громко рассмеялись, взялись за руки и побежали в толпу.
Сначала мы остановились у лавки шорника. Отец был огорчен, узнав, что новое седло еще не закончено. И только когда вышел человек, чтобы измерить длину моей ноги и, покачав головой, сказал, что придется все исправлять, я поняла, что это седло для меня и Присс. Он показал мне крылья седла, на каждом была вырезана пчела. Я с удивлением смотрела на него, и, думаю, сделала отца счастливым больше, чем если бы седло было бы полностью готово. Он обещал, что мы вернемся на следующей неделе, с лошадью, но я плохо понимала, что он говорит. Я не могла ни слова вытянуть из себя, пока мы не вышли на улицу. Там Риддл спросил меня, что я думаю о пчелах, и я честно сказала, что они очень славные, но я предпочла бы атакующего оленя. Отец очень удивился, а Риддл так громко захохотал, что люди вокруг начали оглядываться на нас.
Мы заходили в разные лавки. Отец купил мне ремень из красной кожи с вырезанными на нем цветами, чудесный цветочный браслет, сделанный из рога, и кусок пирога с изюмом и орехами. В одной лавке мы взяли три шарика белого мыла с ароматом глицинии и один — с запахом мяты. Я шепотом сказала отцу, что хотела бы купить что-нибудь для Кэфл и Рэвела. Это ему понравилось. Он нашел пуговицы, вырезанные в форме желудя, и спросил, подойдут ли они Кэфл. Я не знала, но он купил их. С Рэвелом было намного сложнее, но когда я увидела женщину, продававшую вышитые карманные платки темно-оранжевого, светло-зеленого и голубого цветов, я спросила, можно ли взять один для него. Отец удивился моей уверенности, что дворецкому понравится такой подарок, но я почему-то совершенно не сомневалась. Я хотела набраться смелости и попросить купить небольшой подарок для Персеверанса, но постеснялась даже упомянуть о нем при отце.
Подошел мальчик с разносом, полным крошечных морских ракушек. Некоторые из них были нанизаны на нить, как бусы. Я долго стояла, разглядывая их. Некоторые были скручены в конусы, а другие походили на ложечки с фигурными краями.
— Би, — сказал отец, не вытерпев, — это просто ракушки, которых полно на любом пляже.
— Я никогда не видела океана и не гуляла по пляжу, — напомнила я.
Пока он размышлял об этом, Риддл зачерпнул горсть ракушек и высыпал их в мои ладони.
— До тех пор, пока ты не сможешь прогуляться по пляжу с сестрой и не наберешь столько, сколько захочешь, — сказал он мне.
Потом они оба рассмеялись над моим восторгом, и мы пошли бродить дальше. В наспех построенной палатке отец купил мне сумку, как у мамы, чтобы я сложила туда свои вещи. Она была соткана из ярко-желтой соломы, с крепким ремнем, который я перекинула через плечо. Мы тщательно уложили в нее все мои покупки. Отец хотел сам понести ее, но мне было приятно ощущать вес моих сокровищ.
Когда мы подошли к маленькой рыночной площади, заставленной прилавками ремесленников и лавочников, отец дал мне шесть монеток и сказал, что я могу купить, что мне захочется. Для Кэфл я купила связку блестящих черных шариков и длинный кусок синего кружева. Я была уверена, что ее обрадуют такие подарки. А себе я взяла маленькое зеленое кружево для воротничка и манжет, в основном для того, чтобы порадовать Кэфл тем, что выполнила ее желание. А в конце я купила небольшой мешочек для денег и привязала его к своему поясу. Я сложила в него последние две монетки и медь и почувствовала себя очень взрослой. На улицах стояли и пели люди, смешивая свои голоса под летящим снегом. Какой-то толстяк устроился между домами и окружил себя таким ярким светом, что большинство людей едва могли разглядеть его, и быстро отводили глаза в сторону. Я видела парня, жонглирующего картошкой и девушку с тремя ручными воронами, которые делали трюки с кольцами.
Улицы были слишком многолюдны для такого холодного дня. В переулке между зданиями серьезный кукольник с помощью учеников раскладывал палатку для представления. Мы прошли мимо трех музыкантов с красными щеками и алыми носами, играющих на трубах под укрытием из вечнозеленых растений. Снег усилился, с неба посыпались пушистые хлопья. От него заблестели плечи отца. Мимо нас прохромали трое нищих, выглядевших очень несчастными. Риддл дал каждому по медяку, и они пожелали ему счастья голосами, резкими от холода. Я посмотрела им вслед, а потом перевела взгляд на жалкого одинокого нищего, примостившегося на крыльце лавки чая и специй. Я обняла себя за плечи и задрожала от его слепого взгляда.
— Замерзла? — спросил отец.
Заметив, что я остановилась, он подошел ко мне, и ему пришлось дважды повторить свой вопрос. Замерзла ли я? Я выбрала слова.
— Холод от сердца идет, на волнах крови алой, — услышала я свой голос.
И тут мне стало холодно. Я посмотрела на свои пальцы. Они побелели. Стали белыми, как глаза нищего. Это он посмотрел на них и сделал их белыми? Нет, он не может видеть меня, если я на него не смотрю. Я взглянула на отца. Казалось, не сделав ни одного движения, он отшатнулся от меня. Все отошли от меня. Почему? Я опасна для них? Я потянулась к руке отца. Он потянулся к моей, но мы так и не коснулись друг друга. Я чувствовала взгляд Риддла, но не могла увидеть его глаз. Он смотрел на меня, но меня там не было. Время тянулось, долго ли, коротко ли, потом мир качнулся и снова закрутился вокруг меня. Я вновь услышала звуки рынка, запах лошадей и телеги, проехавшей мимо. Я вцепилась в пальцы отца.
Он торопливо заговорил, будто отвлекая внимание:
— Она просто замерзла. Вот и все. Мы должны дойти до лавки сапожника и забрать ее ботинки! А потом, Би, давай-ка купим тебе теплый шарф. Риддл, тебе скоро надо будет уезжать?
— Думаю, я слегка задержусь, — тихо сказал он. — Может быть, я даже переночую в гостинице. Снег слишком густой, не лучшая погода для дороги.
— Интересно, куда пошли Шан и Фитц Виджилант?
Отец огляделся будто в беспокойстве. Я догадалась, что он ждет предложения Риддла поискать их. Он беспокоился обо мне и хотел остаться наедине. Риддл не попался.
— Эти двое кажутся вполне довольными компанией друг друга. Может быть, нам нужно отвести куда-нибудь Би и напоить ее чем-то теплым.
— После сапожника, — упрямо ответил отец. Он наклонился и вдруг взял меня на руки.
— Папа? — я запротестовала и попыталась вывернуться из его рук.
— У меня ноги побольше. А в твои ботинки забился снег. Давай я понесу тебя до лавки сапожника.
Он крепко прижал меня к груди и еще сильнее спрятал свои мысли. Мы прошли мимо человека, прислонившегося к углу дома. Он посмотрел на меня каким-то странными глазами. Толстяк в переулке рядом с ним указал на меня и улыбнулся. Мерцающий туман клубился вокруг него. Люди, проходящие мимо переулка, замедлялись и озадаченно вглядывались в него. Потом спешили дальше. Я прижалась к отцу, закрыв глаза, чтобы не впускать свет и туман, а Волк-Отец зарычал на него. Через три шага я открыла глаза и оглянулась, но уже никого не увидела.
А за следующим углом оказалась лавка сапожника. Отец поставил меня на землю. Мы отряхнули сапоги и одежду от снега прежде, чем зашли внутрь. В лавке приятно пахло кожей и маслом, а в очаге ревел огонь. Сапожником был маленький живой человечек по имени Пасер. Он знал меня с детства и никогда не обращал внимания на мои особенности, а обувь делал как раз подходящую моим странно крохотным ножкам. Сейчас же он тревожно вскрикнул, увидев, как я переросла свои старые ботинки. Он усадил меня перед огнем и снял с меня обувь прежде, чем я успела сделать это сама. Он измерил мои ноги короткой лентой и пообещал за два дня сделать мне новые сапоги и несколько тапочек, и доставить их в Ивовый лес.
Он не позволил мне обуться в старые ботинки, а подарил пару, которая стояла на его полке. Они были слишком большими для меня, но он проверил, засунув пальцы внутрь, и пообещал, что служить они будут лучше, чем старые, расходящиеся по швам.
— Мне было бы неловко отправлять вас по снегопаду в этом старье. Уверен, теперь вы чувствуете себя гораздо лучше, — сказал он мне.
Я посмотрела на них и попыталась подобрать слова.
— Я чувствую себя выше, а мои ноги выглядят длиннее, — сказала я. Отец и Риддл рассмеялись так, будто я высказала какую-то мудрость.
Потом мы снова вышли в снегопад и нырнули в соседнюю дверь. Это оказалась лавка продавца шерсти. Я увидела мотки шерсти самых удивительных расцветок, какие только можно представить. Я бродила мимо полок, осторожно касаясь каждого цвета и улыбаясь про себя, а Риддл нашел пару зеленых перчаток и шапочку в тон им. Пока он расплачивался и заворачивал их, отец выбрал толстую шерстяную шаль, окрашенную в ярко-красный и светло-серый цвета. Я очень удивилась, когда он набросил ее на меня. Она оказалась огромной и укрывала мои плечи даже тогда, когда я натянула ее на голову. Но она была такая теплая, и не только от шерсти, но и от его заботы обо мне, и не мечтавшей о такой вещи.
Я вспомнила про список Рэвела, но отцу было так приятно находить и покупать мне одежду, что я не стала останавливать его. Оттуда мы пошли по оживленным улицам, забегая то в одну, то в другую лавочку. Потом я увидела мужчину с тележкой, полной щенков. Дряхлый ослик тянул маленькую двуколку по людной улице, а старая полосатая собака с тревогой бежала сзади, следя за щенками, которые стояли на задних лапах в корзине, визжа и поскуливая. Тощий мужчина с рыжими усами, ехавший на тележке, направил ослика прямо к одному из дубов на центральной площади. Он встал ногами на сиденье тележки и, к моему удивлению, перебросил веревку через одну из ближайших голых веток дуба.
— Что он делает, папа? — спросила я, и отец с Риддлом обернулись в ту сторону.
— Эти щенки, — закричал человек, поймав второй конец веревки, — лучшие бойцовые собаки в мире. Все знают, что щенок получает сердце матери, а эта старая сука — самая отважная собака, какая только может быть у человека. Она стара и не слишком красива, но у нее есть сердце. Это ее последний помет! Так что, если вам нужна собака, которая запугает быка, собака, которая вцепится в ногу вора или в нос коровы и не отпустит, пока вы не прикажете, самое время забрать одного из этих щенков!
Я смотрела на бело-коричневых щенков в корзине. Их уши окаймляли красные полосы. Обрезали, поняла я. Кто-то обрезал им уши. Один из щенков вдруг повернулся, будто от укуса блохи, но я уже знала, что он делает. Лижет пенек, который когда-то был его хвостом. У старой собаки тоже были рваные остатки ушей и короткий обрубок хвоста. Пока мужчина говорил, он что-то привязывал к веревке. Покрывало над корзиной вздрогнуло, и на ветке, к моему ужасу, закачалась окровавленная голова быка. Мужчина привязал веревку к ее рогам, и голова завертелась носом вниз, показывая всем белые трубки горла на рассеченной шее. Он поднял ее высоко, как только позволил рост. Затем он привязал веревку и толкнул голову, от чего она раскачалась. Должно быть, он сделал что-то, потому что старая псица внимательно взглянула на него.
Потрепанная старая псица с белой мордой, отвисшими сосцами и порванными ушами. Она уставилась покрасневшими глазами на качающуюся голову быка и, вздрагивая, побежала за ней. Люди начали подходить ближе. Кто-то крикнул у двери таверны, и через мгновение оттуда вывалилась толпа мужчин.
— Взять, зараза! — закричал мужчина, и старая собака рванулась вперед. Высоко прыгнув, она вцепилась в нос быка и повисла на нем, не разжимая зубов. Мужчины, подошедшие ближе к тележке, одобряюще взревели. Кто-то подбежал и сильно пнул бычью голову. Собака закачалась вместе с ней. Человек в тележке закричал:
— Ничто не ослабит хватку! Ее бодали и топтали, но она никогда не отпускала! Берите щенков ее последнего помета!
К моей огромной досаде толпа у тележки росла.
— Мне ничего не видно, — пожаловалась я отцу. — Давай подойдем ближе?
— Нет, — коротко сказал Риддл.
Я посмотрела вверх и увидела, что его лицо потемнело от гнева. Я перевела взгляд на отца, и вдруг рядом со мной оказался Волк-Отец. У него не вытянулась морда и не выросли на лице волосы, но глаза были жестокие и дикие. Риддл взял меня на руки, чтобы отнести, но вместо этого мне снова открылось представление. Возчик вытащил из-под пальто огромный нож. Он шагнул вперед, схватил свою старую собаку за загривок. Та громко зарычала, но не разжала зубов. Он усмехнулся, обводя толпу взглядом, а затем резким движением отсек ей ухо. Ее рычание стало неистовым, но она не ослабила хватку. По ее бокам побежала алая кровь и дождь из красных капель растопил снег.
Риддл повернулся и быстро зашагал прочь.
— Уходим, Фитц! — сказал он низким грубым голосом, твердо, будто позвал собаку.
Но команда не могла остановить Волка-Отца. Он стоял еще мгновение, и я успела увидеть, как напряглись его плечи под зимним плащом, когда нож мужчины взметнулся, упал и вновь взлетел, окровавленный. Я уже не могла ничего рассмотреть, но, судя по реву и крикам зевак, собака так и не отпустила нос быка.
— Всего три щенка на продажу! — кричал мужчина. — Всего три щенка суки, которая позволит мне выпустить ей кишки и сдохнет, болтаясь на быке! Последний шанс принять участие в торгах за этих щенков!
Но он не ждал, чтобы кто-нибудь предложил деньги. Он знал, что сам будет выбирать из предложений, как только закончит с кровавой бойней, которой она алкали. Риддл обнимал меня, и я знала, что он хочет унести меня отсюда и опасается оставить отца одного.
— Проклятье, где эти Шан и Лант! Сейчас от них была бы польза, — проворчал он, ни к кому не обращаясь. Он посмотрел на меня дикими черными глазами. — Би, если я поставлю тебя на землю, ты останешься… нет. Тебя могут растоптать. О, малышка, что твоя сестра скажет мне?
А потом отец вдруг рванулся вперед, будто лопнула цепь, сдерживавшая его. Риддл бросился за ним, пытаясь поймать его за плащ. Окровавленный нож снова поднялся. Я видела его над головами зрителей, пока, толкаясь и рассыпая проклятия, Риддл протискивался сквозь толпу, собравшуюся, чтобы посмотреть на смерть собаки.
Впереди нас кто-то гневно закричал, когда отец оттолкнул его с дороги. Нож человека упал, и толпа закричала в одну огромную глотку.
— Эту кровь я видела во сне? — спросила я Риддла, но он не услышал.
Что-то дикое клубилось вокруг меня. Кровавое бешенство толпы было похоже на запах, который забил мои ноздри. Я чувствовала, что он хочет оторвать, освободить меня от моего тела. Риддл держал меня у левого плеча, а правой рукой пробивал себе путь за отцом.
Я поняла, когда отец достиг убийцы собаки, по громкому треску, как будто кость попала в кость, а затем толпа заревела на другой ноте. Риддл протиснулся к самому ее краю. Одной рукой отец держал мужчину за горло. Вторую руку он отвел назад, и я увидела ее рывок, похожий на полет стрелы, покинувшей лук. Его кулак ударил в лицо мужчины и тот обмяк. Отец отшвырнул этого человека в сторону, бросил его в толпу с треском, как волк, ломающий шею кролику. Я никогда не догадывалась об истинной силе моего отца.
Риддл попытался прижать мое лицо к своему плечу, но я вывернулась. Псица все еще висела на носу быка, но ее серо-бело-красные внутренности вывалились, растянутые и окутанные паром в зимнем воздухе. Отец достал нож. Он обнял собаку и бережно перерезал ей горло. Когда ее сердце вздрогнуло в последний раз и челюсти расслабились, он опустил ее тело на землю. Он молчал, но я услышала, как он обещал ей, что жизнь ее щенков будет легче, чем ее. Не мои щенки , сказала она ему. Никогда не встречала таких мастеров, как ты.  Она была поражена, узнав, что бывают такие люди.
Потом она исчезла. На дубе осталась голова мертвого быка, чудовищное украшение Зимнего праздника, да убийца собаки катался по окровавленной земле, хватившись за лицо, выплевывая кровь и проклятия. Окровавленная тряпка в руках отца больше не была собакой. Он отпустил тело и медленно встал. Люди отпрянули в стороны. Они отступили от его черного взгляда. Он подошел к человеку на земле, поднял ногу и, поставив ее ему на грудь, прижав мужчину к земле. Убийца собаки прекратил ныть, и все затихло. Он смотрел на моего отца, будто увидел саму смерть.
Отец молчал. Когда молчание затянулось, человек на земле убрал руки от разбитого носа.
— Вы не имели права… — начал он.
Отец сунул руку в кошель. Он бросил одну монету на грудь человека. Это был большой серебряный. Его голос был похож на звук меча.
— За щенков.
Он посмотрел на них, а затем на бедное костлявое животное, запряженное в тележку.
— За телегу и осла.
Круг зевак расширился. Он медленно оглядел их и указал на высокого подростка.
— Ты, Джеруб. Поедешь на тележке со щенками в Ивовый лес. Привезешь их в конюшни и отдашь человеку по имени Хантер. Затем найдешь дворецкого Рэвела и скажешь, чтобы он дал тебе два серебряных.
Последовал небольшой вздох. Два серебряных за один день работы?
Отец повернулся и указал на старика.
— Руб? Серебряный, если уберешь голову быка отсюда, и накидаешь чистого снега на это месиво. Оно не станет частью Зимнего праздника. Неужели мы — чалсидианцы? Хотим ли мы, чтобы в Приречные дубы вернулся королевский круг?
Возможно, некоторые и хотели, но под осуждающим взглядом отца не признали этого. Улюлюканье и аплодисменты толпы напомнили, что они мужчины и способны на лучшее. Толпа уже начала расходиться, когда человек на земле хрипло пожаловался:
— Вы обманули меня! Эти щенки стоят гораздо больше, чем то, что вы бросили мне!
Он двумя руками сжимал монету. Отец повернулся.
— Она не мать этих щенков! Она была слишком старой. Просто она больше не могла драться. Все, что осталось у нее — сильные челюсти. И ее сердце. Ты просто решил заработать на ее смерти.
Человек на земле уставился на него.
— Вы не сможете доказать это! — крикнул он голосом, выдавшим в нем лжеца.
Мой отец уже забыл про него. Он вдруг понял, что мы с Риддлом стоим и смотрим на него. Его плащ был залит кровью старой собаки. Он увидел меня, глядящую на него, и молча расстегнул пряжку, роняя окровавленную ткань на землю. Он не хотел замарать меня кровью, взяв на руки. Но Риддл не отдал меня. Я молча смотрела на отца. Он встретил взгляд Риддла.
— Я думал, ты унесешь ее отсюда.
— А я думал, что толпа может пойти против тебя и понадобится кто-нибудь, чтобы прикрыть тебе спину.
— И внести мою дочь в самую гущу?
— С того момента, как ты решил вмешаться, любой выбор был плох. Извини, если тебе не понравилось мое решение.
Я никогда не слышала, чтобы Риддл говорил так холодно, и не видела, чтобы они смотрели друг на друга как два рассерженных незнакомца. Я должна была что-то сделать, сказать что-нибудь.
— Мне холодно, — сказала я в никуда. — И я хочу есть.
Риддл посмотрел на меня. Напряженная тяжесть момента прошла. Мир снова сделал вздох.
— Я умираю от голода, — сказал он тихо.
Мой отец посмотрел на свои ноги.
— Я тоже, — пробормотал он.
Он вдруг наклонился, зачерпнул чистого снега и стер кровь с рук. Риддл наблюдал за ним.
— На левой щеке еще, — сказал он, и не было ни следа гнева в его голосе. Только странная усталость. Отец кивнул, все еще не поднимая глаз. Он сделал несколько шагов туда, где чистый снег цеплялся за верхушку куста, взял две горсти и умылся им. Когда он закончил, я вывернулась из рук Риддла. Я взяла холодную мокрую руку отца, молчала и только смотрела на него. Я хотела сказать ему, что увиденное не причинило мне боли. Может быть, немного, но не по его вине.
— Давайте съедим что-нибудь горячее, — сказал он мне.
Мы пошли в таверну мимо человека в переулке, блестящего так, что его трудно было разглядеть. Дальше по улице сидел серый нищий. Когда мы прошли, я оглянулась на него. Он смотрел на меня невидящим взглядом, его глаза были пустыми и серыми, как оборванный плащ на его плечах. У него не было чаши для подаяний, он просто держал на коленке руку. Пустую руку. Он не просил у меня денег. Я знала это. Я могла видеть его, а он не мог видеть меня. Все было не так, как должно было быть. Я резко отвернулась, уткнувшись лицом в руку отца, а он толкнул дверь.
Внутри таверны было шумно, тепло и витали запахи. Когда отец вошел, разговоры прекратились. Он стоял, оглядывая комнату, как Волк-Отец в поисках ловушки. Постепенно разговор ожил, и мы пошли за Риддлом к столу. Только мы сели, появился мальчик с подносом и тремя тяжелыми кружками горячего пряного сидра. Он поставил их — стук, стук, стук — и улыбнулся моему отцу.
— За счет заведения, — сказал он и поклонился.
Отец откинулся на скамейке, и хозяин, стоявший у огня с несколькими мужчинами, поднял кружку в знак приветствия. Отец серьезно кивнул в ответ. Он посмотрел на мальчика.
— Чем это так вкусно пахнет?
— Это коровья лопатка, готовится на медленном огне, пока мясо не отойдет от костей, с тремя желтыми луковицами, половиной бушеля моркови и двумя полными мерами ячменя урожая этого года. Если вы закажете суп, сэр, это будет не миска коричневой воды с кусочками картошки на донышке! А хлеб только что из печи, и у нас есть летнее масло, оно хранится в погребе со льдом и желтое, как сердечко маргаритки. Но если вам больше по душе баранина, то в наших пирогах из нее тоже есть ячмень, морковь, лук, а коричневые корочки такие слоеные и мягкие, что мы подаем их в тарелках, иначе вы просто не сможете кусок до рта донести! У нас есть нарезанная тыква, запеченная с яблоками, сливками, маслом и…
— Стоп-стоп, — попросил его отец, — а то мой живот сейчас лопнет от твоих слов. Что мы будем есть? — повернулся он ко мне и Риддлу. Каким-то образом отец начал улыбаться, и я была всем сердцем благодарна веселому мальчишке.
Я выбрала суп из говядины, хлеб и масло, как и отец с Риддлом. Потом мы стали молча ждать. Но тишина это была не вынужденной. Скорее осторожной. Сейчас лучше было оставить мир без слов, чем выбрать неправильные.
Принесенная еда оказалась почти такой же хорошей, как о ней рассказывал мальчик. Мы ели, и каким-то образом молчание примирило отца и Риддла. Огонь в большом очаге взвыл и затрещал, когда кто-то подкинул в него бревно. Дверь открывалась и закрывалась, приходили и уходили люди, а разговоры их были похожи на гудение улья. Я и не думала, что холодный день, покупки вещей и убийство собаки могут пробудить во мне такой аппетит. Когда я почти опустошила тарелку, нашлись самые нужные слова.
— Спасибо, папа. За то, что ты сделал. Это было правильно.
Он посмотрел на меня и осторожно сказал:
— Это то, что отцы и должны делать. Мы должны давать нашим детям то, в чем они нуждаются. Сапоги и шарфы, а еще браслеты и каштаны, если это возможно.
Он не хотел вспоминать, что сделал на главной площади города. Но я хотела, чтобы он понял.
— Да. Отцы. Некоторые идут прямо через толпу, чтобы спасти собаку от медленной смерти. И спрятать щенков и осла в безопасном месте.
Я повернулась, чтобы посмотреть на Риддла. Это было сложно. Я никогда не смотрела в его лицо. Я уперлась глазами в него и не отводила их.
— Напомните моей сестре, когда увидите ее, что наш отец очень храбрый человек. Скажите, что я тоже учусь быть храброй.
Риддл встретил мой взгляд. Я пыталась, но не смогла удержать его. Я опустила глаза к тарелке и схватила ложку, будто все еще голодна. Я знала, что отец и Риддл смотрят друг на друга над моей склоненной головой, но не отрывала глаз от еды.

Глава двадцать восьмая
Вещи, которые стоит покупать

Если некоторые ученики с неохотой идут на учебу, отпустите их. Если неохотно приходят все — замените писца. Если дети усвоили, что учение есть утомительное, скучное и бесполезное занятие, они никогда не станут учиться.
Писец Федврен, «О необходимости образования» 

Как часто человек бывает уверен, что поступил правильно? Думаю, случается такое редко, а еще реже — если у человека есть ребенок. С тех пор, как я стал отцом, я сомневался в каждом решении, принятом за любого ребенка, когда-либо попадавшего в мои руки, будь то Неттл, Нэд и даже Дьютифул. Но с Би я, казалось, ковыляю от одной ужасной ошибки к другой. Никогда не хотел, чтобы она узнала меня со стороны, открывшейся в убийстве собаки. Я холодным снегом смыл кровь с лица и рук, но глубокий стыд оставался во мне все это время. Потом дочь посмотрела на меня и поблагодарила. Она не только все прекрасно поняла, но и попыталась сгладить нашу размолвку с Риддлом. Ее слова не освободили меня от чувства вины. Риддл прав. Когда волны умирающей собаки достигли меня, я совершенно забыл, что подвергаю дочь опасности. Оказалось слишком тяжело вынести непоколебимую веру старой псицы в то, что, выполняя приказ, она обрадует хозяина. Стерпел бы я это ради дочери?
Би явно так не думала. В следующий раз, пообещал я себе, я буду разумнее. Я пытался придумать, что можно было сделать иначе, но не нашел ответа. По крайней мере моей дочери это безрассудство не нанесло никакого вреда.
Еда была хороша, мое краткое столкновение с Риддлом казалось решенным, а дочь хотела быть именно там, где и была. Позади нас дверь таверны непрестанно хлопала, будто вкачивая внутрь голодных людей. Вдруг двое из них оказались Шан и Фитцем Виджилантом. Его руки были перегружены пакетами. Он наклонился и осторожно поставил покупки на пол рядом с нами, прежде чем они внезапно свалились на разных концах нашей скамьи.
— Я нашла несколько зеленых чулок, которые непременно должна взять для Зимнего праздника. Мы ведь будем отмечать его в Ивовом лесу, да? Конечно, обязательно, и будут танцы! В городе много менестрелей, уверена, вы можете нанять кого-нибудь для поместья. Но сначала, прежде, чем мы начнем их искать, я должна купить чулки. Знаете, если вы одолжите мне денег, лорд Чейд будет доволен, — задыхаясь, объявила Шан.
Прежде, чем я успел повернуть голову в ее сторону, с другого конца скамьи Фитц Виджилант добавил:
— А я нашел восковые таблички у торговца, который занимается самыми новыми товарами! У него они сцеплены попарно, так, что ученик может прикрыть табличку и сохранить свою работу. Отличная идея! У него не много их, но каждая пойдет на пользу моим ученикам.
Я в ужасе смотрел в серьезное лицо писца. Быстро же вернулись к нему душевное равновесие и уверенность! Я был доволен, что его уже не пугало мое присутствие, но немного потрясен его жадностью до пустяков, похожей на алчность Шан. Я вспомнил мои ранние уроки письма. Бумага была слишком ценна, чтобы давать ее детям. Я выписывал буквы мокрым пальцем на плитах Большого зала. Иногда мы использовали сгоревшие палочки. Я вспомнил чернила, которые делали из сажи, но не стал говорить этого. Я знал, что многие удивлялись отсталости Баккипа, и действительно, все Шесть Герцогств в те годы были очень неразвиты. Военная изоляция и несколько поколений королей, стремящихся оградить нас от чужих обычаев, заперли нас в старых традициях. Кетриккен была первой королевой, которая научила нас новому, а затем призвала привозить из дальних стран не только товары, но и идеи, и приемы работы. Я до сих пор склонен был сомневаться в этих новшествах. Разве ученикам Ланта и впрямь нужны эти складывающиеся восковые таблички, чтобы научиться буквам? Я чувствовал, как растет мое сопротивление. Потом вспомнил слова Рэвела, который смятенно бормотал себе под нос, что я одеваю Би так, как детей одевали два десятка лет назад. Наверное, я из тех, кто безосновательно цепляется за отжившие традиции. Не пора ли попробовать измениться? Например, одеть мою малютку в длинные юбки до того, как она станет девушкой?
Я взглянул на нее. Я любил ее в этих маленьких коричневых туниках и штанишках, в которых удобно бегать и падать. Рядом со мной Би вертелась от скуки. Я подавил вздох и вернул мысли в настоящее.
— Сначала таблички для учеников, а потом пойдем посмотрим, что за чулки так впечатлили Шан.
Я взялся за хлеб, а Шан разразилась бурей доводов, почему она считает чулки важнее, начав со страха, что торговец прикроет лавку, до ужаса, что я потрачу все деньги на таблички, и не останется ни монетки для ее зеленых чулков и всего остального, что ей приглянулось. Я чувствовал, будто меня забрасывают мелкими камешками. Фитц Виджилант заговорил одновременно с ней, убеждая меня, что таблички могут подождать, и что я непременно должен первым делом прислушаться к леди Шан.
Я твердо проговорил.
— Хорошо. Как только мне позволят закончить с обедом.
— Я тоже была бы не против перекусить, — согласилась довольная Шан. — Здесь есть что-нибудь получше супа и хлеба? Может быть, яблочное пирожное? Цыпленок?
Я поднял руку, чтобы подозвать мальчика. Он подошел, и Шан принялась безжалостно допрашивать его о блюдах. Она уговорила его попросить повара разогреть холодную дичь из кладовой, и принести пирог с сушеными яблоками. Фитц Виджилант довольствовался супом и хлебом. Мальчик упомянул, что скоро будут готовы маленькие имбирные пирожные. Я попросил шесть штук, а он убежал.
— Шесть? — изумленно воскликнула Шан. — Шесть?
— Чтобы поесть тут и взять с собой. Я очень любил их в детстве, и думаю, Би они понравятся не меньше.
Я повернулся к дочери, чтобы спросить, хочет ли она попробовать мои любимые пирожные, и не нашел ее на месте. Я поднял глаза на Риддла. Он наклонил голову в сторону задней части таверны. Там располагались уборные.
Шан схватила меня за рукав.
— Я забыла спросить, с какими пряностями делают сидр!
Я поднял руку, чтобы позвать мальчика обратно. Он наклонил голову, и мне показалось, что он притворяется, что не видит меня. Я устало махнул рукой. Мальчик бросился к другому столу, где его встретили хриплые крики шестерых мужчин. Я смотрел, как он встал в позу и начал перечислять блюда. Мужчины улыбались ему.
— Он сейчас занят, — извинился я за него перед Шан.
— Да он меня игнорирует!
— Я пойду на кухню и скажу им про специи для вашего сидра, — предложил Фитц Виджилант.
— Ни в коем случае! — воскликнула она. — Этот мальчишка должен вернуться и выполнить свою работу. Том Баджерлок! Неужели вы не можете заставить мальчишку работать? Почему он может не замечать благородных и тащить еду к столу простых фермеров? Позовите его сюда!
Я вздохнул. Риддл резко встал, чуть не опрокинув скамью.
— На кухню пойду я. Гостиница сегодня переполнена. Оставьте мальчика в покое, пусть работает.
Он перекинул ногу через скамью, повернулся и зашагал по заполненному народом залу таверны так, как умеет только он, скользя между людей и никого не задевая.
Кроме Шан. Она смотрела ему вслед, раздувая ноздри и сжав губы так, что они побелели. Тон Риддла не оставил никаких сомнений в его мнении о ней. Фитц Виджилант смотрел ему вслед, слегка приоткрыв рот. Он закатил глаза, посмотрел на Шан и слабо пробормотал:
— Это не похоже на Риддла.
— У него был трудный день, — извинился я и за него.
В моем замечании проскользнул холодок, но Шан не отозвалась на мою попытку ее пристыдить. Я смотрел вслед Риддлу, ощутив, что его упрек предназначался мне не меньше, чем Шан. Лант прав. Это не похоже на Риддла. Я подозревал, что вызвал горячность Риддла даже больше, чем Шан с ее специями. Я на мгновение закрыл глаза, сглатывая скопившуюся в горле горечь. Бедная старая псица. Долгие годы я строго следил за своим Уитом, отказываясь отпустить его и всем отказывая в контакте. Сегодня эти барьеры рухнули, и я не смог отвернуться, как не смог бы закрыть глаза, если бы кто-то поднял руку на Би. Это живодер не обладал Уитом, но я знал, что чувствовала к нему старая собака. Не боль старых ран и увядающего тела, когда она бежала за его тележкой. Даже не острая мука, когда он резал ее. Я умел закрываться от такого рода боли от животных. Нет. Сломало мои стены и залило меня яростью совершенно иное чувство. Преданность. Он верила, что хозяин знает, что лучше. Всю свою жизнь она была его инструментом и его оружием, которым он вертел, как заблагорассудится. Ее жизнь была тяжелой, но она была рождена для этого. Ради этого человека она травила быков, дралась с другими собаками, ходил на кабанов. Что бы он ни приказал, она все выполняла, и ей была знакома радость орудия, выполняющего свое предназначение. Когда она работала хорошо и выигрывала, он иногда кричал от удовольствия и бросал ей кусок мяса. Эти редкие моменты были лучшими в ее жизни, и она была готова на любые жертвы, чтобы заработать один из них.
Когда он приказал, она вцепилась в голову быка. А когда он отрезал ей ухо, она только стиснула зубы, упрямо не связывая эту боль и хозяина.
Не так уж сильно отличался я от нее, когда Чейд впервые использовал меня. Я стал тем, кого он воспитывал и обучал. Таким же, как он. Я не винил его за то, что он сделал из меня. Если бы он не взял меня в ученики, меня бы уже лет десять не было на этом свете. Он взял бастарда, ублюдка, позор и, быть может, ответственность перед троном Видящих, и сделал меня полезным. Даже важным.
И я жил, как та псица, делал, что он мне говорил, и никогда не сомневался, что он знает лучше. Не забуду первый раз, когда я осознал, что Чейд может ошибаться. Много лет после использования Скилла меня мучила головная боль, и Чейд лечил меня эльфовой корой. Я переживал уныние и буйные приливы энергии ради избавления от боли. А он сочувствовал мне и призывал пытаться развить мастерство Скилла. Многие годы ни один из нас не знал, что сама эльфовая кора практически подрывает способность к использованию этого волшебства. Узнав это, я почувствовал себя не опустошенным от сознания, что моя магия была почти вытравлена, но только удивление, что Чейд оказался неправ.
Подозреваю, я снова попался в ту же ловушку. Трудно ломать привычное мышление.
По обе стороны от меня повисла замечательная тишина. Шан все еще кипела, а Фитц Виджилант разрывался на части. Похоже, они с Риддлом были хорошими знакомыми еще в замке Баккип, и, несмотря на различия, он даже считал его другом. И теперь ему придется сделать выбор, объясниться с леди или защитить своего друга. Сыграет ли какую-то роль в этом его желание заслужить мое одобрение? Я молча ждал, зная, что от его решения зависит мое мнение о нем.
Он облокотился на стол, чтобы через меня посмотреть на Шан.
— Вы не должны слишком сурово судить мальчика, — посоветовал он. Мое сердце на мгновение потеплело, но он испортил это впечатление, продолжив: — Мы сидим здесь, среди простолюдинов, а он — паренек из захолустного городка. Было бы удивительно, если бы он сумел узнать благородную леди и оказать ей достойные почести.
Как мог Чейд позволить ему так зазнаться? В свое время Чейд никогда не унижал меня, но и дал понять, что мое рождение от женщины из народа означает, что никогда дворянские привилегии не коснутся меня. Знает ли Фитц Виджилант, что его мать была охотницей, уважаемой королевой, но без высокого положения при дворе? Он полагает, что сам — потерянный сын знатного вельможи? Выше, чем скромный Том Баджерлок, сын простолюдина?
Выше, чем Би?
И в этот момент, я очень ясно понял, что Фитц Виджилант никак не подходит для обучения моей дочери. Как я мог когда-то считать иначе? Я снова покачал головой, удивляясь собственной глупости. Фитц Виджилант не состоялся как убийца, так Чейд решил, что он станет хорошим писцом и учителем. И я пошел за ним по этой кривой дорожке. Почему? Неужели кто-то из нас посчитал, что учить детей проще, чем убивать их?
Со мной что-то не так, раз после стольких лет я все еще готов беспрекословно слушаться Чейда. Ведь я уже взрослый. Но так велика была сила старого наставника надо мной. Я уже давно знал, что он способен ошибаться, но нередко принимал его решения, считая, что Чейд знает лучше, чем я. Я редко сомневался в его приказах, и, что гораздо хуже, я редко пытался вырвать из него информацию, которой он не желал делиться. Но теперь пришло время изменить все. Мне необходимо выяснить истинное происхождение Ланта и точно узнать, что такого есть в Шан, ради чего ее хотят убить. И я спрошу, с какой стати он решил, что один из них может охранять или учить моего ребенка?
Я сам способен заменить ей и учителя, и опекуна. Она уже умела читать, а ведь мне казалось, что большая часть моего образования началась с чтения или помощи Чейду в его бесчисленных опытах. Меня развивали и физически, но я не видел необходимости обучать Би владению топором или мечом. Я улыбнулся, вспомнив, как она настоятельно требовала повторения наших вечерних занятий с ножами. Короткий урок обращения с ножом сменялся сказкой или песенкой на ночь. Она была быстрой, должен признать. После того как она пару раз порезала мои пальцы, я заменил ее ременной нож деревянной лопаткой. Несколько дней назад она поразила меня, уклоняясь от лезвия с изящностью, достойной самого Шута. Если я могу научить ее танцевать с лезвием, то и всему остальному способен обучить. Я могу дать ей достаточное образование. А тому, чего я не знаю, ее научат мастера. В деревне у нас была отличная целительница. Би могла использовать знания о травах, которые дала ей Молли. И конечно, моя дочь будет учиться играть на музыкальных инструментах, танцевать, и тысяче других вещей, которые служат оружием для женщины в этом мире. И языкам. Языку Горного Королевства. Мне пришло в голову, что, собственно, ничего нас с Би не держит в Ивовом лесу. Мы могли бы провести год в горах, чтобы Би узнала их щедрые натуры и язык. И уехать на Внешние острова. И посетить каждое из Шести Герцогств. Я вдруг решил, что, прежде, чем ей исполнится шестнадцать, она должна объездить их все. Будто я сошел с узкой тропы и понял, что мог в любой момент оставить ее и отправиться прямиком через поле. Я мог выбирать, чему и как ее учить, процесс и форму.
Ведь я имел право на это. Девочки не должны причинять боль. Но хочу ли я, чтобы она научилась каким-то приемам Шан с одобрения Ланта?
— …вы должны все исправить, а не я или Лант. Разве вас не беспокоит, что он оскорбил меня? И Ланта? Вы слушаете? Арендатор Баджерлок!
Произнесенное ею имя вернуло меня в разговор. Но я обратился не к ней, а к Фитцу Виджиланту. Мне вдруг захотелось узнать нечто иное.
— Сколько восковых табличек вы хотели купить?
Позади меня Шан раздраженно фыркнула, возмущенная моим невниманием. Меня это совершенно не беспокоило. Фитц Виджилант удивился такому повороту в разговоре. Он внезапно замялся, наверное, испугавшись, что на его запросы денег не хватит.
— У торговца их немного. Думаю, двойные мы легко сможем разделить между учениками…
— Мы купим все, что у него есть, — я слегка откинулся назад. Я наблюдал за дверью гостиницы, ожидая Би. Внезапно меня охватило беспокойство из-за всех каштанов и сладостей, которые она съела. Все ли с ней в порядке? — Одну табличку оставим для обучения Би. Я сам займусь этим. Думаю, как учитель вы ей не подходите.
Он вытаращился на меня, и это был какой-то детский взгляд. Унижение и паника, тревога и возмущение сменялись на его лице. Ни одно из этих чувств не одержало победы, и потому он просто хлопал глазами. Если бы речь шла не о Би, я бы пожалел о сделанном. Через несколько мгновений он смог заговорить. Он говорил очень осторожно и ровно.
— Если я каким-то образом оскорбил вас или упал в ваших глазах, сэр, я…
— Так и есть, — оборвал я его. Я не стал его жалеть. Пожалел ли он Би, когда наказывал и унижал ее перед другими детьми?
Как ни странно, его нижняя губа задрожала. Затем лицо окаменело. Он выпрямился.
— По возвращении в Ивовый лес я упакую свои вещи и покину поместье.
Его позерство утомило меня.
— Нет. Как бы вы оба не раздражали меня, я не могу этого допустить. Независимо от того, хочу ли я, вы не должны покидать Ивовый лес. Я понял, что ни один из вас не готов ни учить, ни защищать моего ребенка. Неужели вы думаете, что я поверю, что вы готовы защищать себя? Фитц Виджилант, вы можете и дальше учить других детей. А я стану вашим учителем во владении топором и мечом, и научу вас уважать честных людей.
Это займет много времени, но по крайней мере когда-нибудь он будет способен постоять за себя. А Шан? Я глянул на девушку, в которой клокотала поистине королевская ярость.
— Я попрошу дворецкого Рэвела, чтобы он взялся обучить вас всему, что нужно для хорошего замужества. Полагаю, это будут не танцы и пение, а управление хозяйством в пределах выделенной суммы.
Она холодно смотрела на меня.
— Лорд Чейд услышит об этом!
— Безусловно. И от меня раньше, чем ваше сообщение дойдет до него.
Она по-кошачьи сщурилась.
— Я не вернусь в Ивовый лес. Сегодня я сниму номер здесь, в Приречных дубах, и останусь одна. За мой уход вы ответите перед лордом Чейдом.
Я вздохнул.
— Шан, сейчас канун Зимнего праздника. Гостиницы переполнены. И сегодня вы вернетесь в мой дом, где мы будем готовиться к празднику ради моей дочери. Я больше не намерен выслушивать ваши угрозы. А вы перестанете угрожать, потому что я дал слово тому, кого уважаю, что присмотрю за вами.
Я перевел взгляд с Ланта на Шан.
У нее просто отвалилась челюсть. Она захлопнула рот так, что зубы стукнули, а затем резко произнесла:
— Баджерлок, как вы смеете, у вас нет никакой власти надо мной! Лорд Чейд предоставил вас в мое распоряжение для удобства и защиты. Отправляйте свое сообщение и сами узнаете это. А я посмотрю, как он поправит ваши неверные представления о наших отношениях.
В одной фразе проявилась вся ее натура. Несмотря на то, что Чейд неосторожно обронил мое имя, она не смогла сложить кусочки в картинку. Она сердито глядела на меня, будто ожидая, что я отступлюсь, начну кланяться и извиняться. Сама незаконнорожденная, она была уверена в своем превосходстве надо мной. Лант, тоже бастард, хотя бы был признан знатным отцом, а значит был ей ровня.
Но только не мальчик-слуга. Ни я, ни Риддл. Ибо в ее глазах я был человек из низов, как и моя дочь.
— Шан, достаточно.
Я ничего не добавил. Ее глаза сузились и налились холодной яростью. Мне было почти смешно глядеть, как она решила использовать свою власть.
— Вы не имеете права так со мной разговаривать, — предупредила она меня вполголоса.
Я еще не решил, что ответить, как к столу подошел Риддл. В одной руке он нес их заказ, а в другой — две кружки с сидром. Размашисто, со стуком он поставил все это около меня. В его глазах сияла решимость выбросить из головы все события дня и повеселиться. Потом его улыбка сменилась беспокойством и он спросил:
— Да где же Би?
Внезапная тревога пронзила меня. Я вскочил.
— Она не вернулась. Что-то ее долго нет. Я пойду поищу.
— Мой сидр едва теплый! — услышал я крик Шан, перешагнул скамью и ушел.

Глава двадцать девятая
Мгла и свет

И вот из блестящего тумана, обступившего нас, вырывается серебристо-черный волк. Он покрыт шрамами, смерть прижимается к нему, как вода льнет к шерсти собаки после погружения в реку. Отец был с ним, в нем, вокруг него и никогда я не понимала, кем же он был. Он истекал кровью из дюжины смертельных ран, а в сердце его расплавленным золотом горела жизнь.
«Дневник снов»  Би

Все мгновенно разрушилось, когда дверь открылась, захлопнулась, и возле нее вдруг появились Шан и Фитц Виджилант. По взгляду Ланта я поняла, что он уже слышал историю о том, что случилось на городской площади. Мне не хотелось, чтобы он заговорил об этом с отцом. Мы уже прошли через это, и если писец примется обсуждать этот случай, Риддл опять задумается. Они с отцом вели себя, будто все как всегда, но я знала, что поступок отца будет червем вгрызаться в сердце Риддла. Мой отец был его другом, но верность Риддла принадлежит Неттл, и он боялся рассказывать ей про этот случай и про свою роль в нем.
Но Шан, даже если и знала что-то, ничего не сказала, а сразу же начала бубнить, как она нуждается в том, в сем, и есть ли у отца деньги, и могут ли они немедленно пойти и купить или ей лучше сначала перекусить… Она села рядом с отцом, писец — рядом с Риддлом, и в своих требованиях того и этого они походили на красноротых, пронзительно верещащих птенцов в гнезде. Отец отвернулся от меня, чтобы поговорить с Шан. Я не выдержала. Мне вдруг стало жарко, а от натиска бесчисленных разговоров хотелось зажать руками уши. Я потянула Риддла за рукав.
— Мне нужно на улицу.
— Что? А. Это за таверной. И возвращайся, слышишь меня?
Он отвернулся, чтобы ответить Фитцу Виджиланту. Странно, я никогда не должна перебивать учителя, а вот учитель не видел причин соблюсти подобную любезность в отношении меня.
— Это деревенская еда, Лант. Не похоже на то, что подают в тавернах Баккипа, но совсем неплохо. Попробуйте суп.
Я поерзала, чтобы развернуться на скамье и спуститься с нее. Отец даже не заметил, что ухожу. Пока я шла к двери, огромная женщина чуть не наступила на меня, но я увернулась. Дверь оказалась такой тяжелой, что мне пришлось ждать, пока кто-нибудь не войдет, чтобы выскользнуть на улицу. Холодный ветер приветствовал меня. Казалось, ближе к вечеру на улицах прибавилось суеты и веселья. Я сделала шаг в сторону, чтобы дверь не ударила меня, а потом мне пришлось отойти еще дальше, чтобы не мешать человеку разгружать дрова с телеги для соседской таверны. Так что я пересекла улицу и смотрела на парня, который жонглировал тремя картошками и яблоком. Играя, он пел веселую песенку. Когда он закончил, я повернулась, чтобы достать из моей новой сумки мешочек с деньгами. На самом его дне я нашла медную монетку. Когда я отдала ее парню, он улыбнулся и дал мне яблоко.
Определенно, мне пора было возвращаться в таверну и найти отца, как бы я не боялась, что Шан потащит нас по своим делам. А вдруг отец пошлет с ней Риддла, или просто даст ей денег? Посреди улицы остановилась упряжка из четырех лошадей, запряженная в телегу с бочонками сидра, и мне пришлось обходить ее. Чтобы вернуться в таверну, я должна была пройти мимо серого нищего.
Я остановилась посмотреть на него. Он выглядел опустошенным. Пустой была не только его грязная ладонь на колене, взывающая к милости, а весь он, будто сливовая кожица, болтающаяся на ветке после того, как осы вытаскали всю сладкую плоть, оставив лишь пустую оболочку. Я посмотрела на его руку, но мне стало отчаянно жалко двух последних медяков. Поэтому я сказала:
— У меня есть яблоко. Вы хотите яблоко?
Он перевел глаза на меня, будто мог меня увидеть. Они были ужасны, мертвые и мутные. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня такими глазами.
— Ты добрый, — сказал он, и я смело наклонилась, чтобы вложить яблоко в его ладонь.
В этот момент дверь лавки распахнулась, и тонкая маленькая женщина, хозяйка, вышла на крыльцо.
— Ты! — воскликнула она. — Ты все еще торчишь здесь! Убирайся! Уходи, говорю тебе! На улице полно покупателей, а в лавке пусто, потому что никто не желает перешагивать через твои вонючие кости и тряпки. Убирайся! А то придет мой муж с палкой и поучит тебя танцевать!
— Я ухожу, ухожу, — чуть слышно пробормотал нищий.
Его серая ладонь сжала красное яблоко. Он спрятал его на груди, под рваную рубашку, и начал медленно, тяжело подниматься. Женщина глядела на него. Я наклонилась, на ощупь нашла его палку и вложила ее ему в руку.
— Ты добрый, — снова сказал он.
Он крепко схватил палку двумя руками и поднялся на ноги. Качнувшись, он медленно повернул голову.
— Улица свободна? — жалобно спросил он. — Если я сейчас пойду, улица свободна?
— Достаточно свободна. Шагай! — резко сказала женщина, и будто по команде из-за угла вывернула тележка, направляясь в нашу сторону. Я решила, что никогда ничего не куплю в ее лавке.
— Стойте, — предупредила я его, — вас раздавят. Подождите, и я провожу вас.
— Эй ты, назойливый огрызок! — она наклонилась, чтобы подразнить меня. Ее тяжелые груди бросились вперед, как цепные псы. — Знает ли твоя мать, что ты шастаешь по улице и болтаешь с грязным попрошайкой?
Я хотела сказать ей что-нибудь умное, но она повернулась и крикнула в глубину лавки:
— Хен? Хен, этот нищий все еще сидит у двери! Выпроводи его уже, я давно тебя просила!
Тележка с грохотом проехала мимо.
— Идемте, — сказала я.
Пахло от него ужасно. Мне не хотелось трогать его. Но я знала, что отец не оставил бы его на милость этой женщины. Пора было вести себя, как дочь своего отца. Я взялась за палку, ниже его пальцев.
— Я проведу вас, — сказала я ему. — Теперь идем.
Дело шло медленно. Даже держась обеими руками за палку, он едва мог стоять. Он делал два маленьких шажка, выбрасывал палку вперед, — и снова два маленьких шажка. Когда я отвела его подальше от двери лавки специй, то вдруг поняла, что не представляю, куда его вести. Куда-то, где ветер не достанет его. По обе стороны от нас двери лавочек отрывались и закрывались, покупатели выходили и входили. Впереди — только городская площадь. Мы медленно заковыляли к ней. Никто не вернулся к тому месту, где умерла собака. Кто-то убрал в сторону ее тело и голову быка, и, как попросил отец, накидал чистого снега, но кровь уже просочилась сквозь него. Розовый снег, почти красивый, если не знать, что это на самом деле. Я не знаю, почему повела его туда, ведь это было открытое место. Под деревом валялась тряпка, которой была прикрыта голова быка. Возможно, он мог посидеть на ней.
Я оглянулась на дверь таверны, зная, что если не вернусь в ближайшее время, отец или Риддл придут за мной. Или оба.
Или никто. Там была Шан, способная занять обоих настолько, что они позабудут обо мне. Скверное чувство сжало мое сердце. Ревность. Наконец-то я нашла ему имя. Я ревновала.
Это подстегнуло меня помочь слепому нищему. Я не хотела возвращаться. Пусть они придут и найдут меня, и увидят, что я могу быть такой же смелой и доброй, как отец. Помогаю нищему, которого никто не хочет касаться.
Жестянщик на тележке смотрел на нас с отвращением. Наверное, он хотел, чтобы мы отошли от него подальше. Я набралась смелости и поправила сумку на плече.
— Дайте мне руку, — решительно сказала я. — Я помогу вам идти.
Он колебался, понимая, как отвратительно он выглядит. Затем усталость взяла свое.
— Ты слишком добр, — с какой-то грустью сказал он и протянул мне палку.
Я взяла ее. Он слегка покачнулся. Я оказалась ниже, чем он ожидал. Его грязная рука сжала мое плечо.
Мир колесом закрутился вокруг нас. Радуга окрасила небо. До этого момента всю жизнь свою я видела как в тумане. Теперь он растворился, будто восторженный ветер разорвал его. Я в страхе смотрела на красоту, раздирающую сердце. Все они, хмурый жестянщик, девушка с короной из остролиста, целующая мальчика за деревом, кот под крыльцом таверны, старик, торгующийся за новую войлочную шляпу — все они разливали такие великолепные цвета, о которых я даже не знала. Все пороки с лихвой перекрывались заложенной в них красотой. Я коротко охнула, а нищий громко всхлипнул.
— Я вижу! — закричал он. — Зрение вернулось ко мне. Я вижу! О, свет мой, солнце мое, откуда ты пришел? Где ты был?
Он прижал меня груди, а я была очень рада этому. Красота и великолепие, что зацвели вокруг, текли через меня к нему. Все, все было так, как должно было быть. Не крошечными проблесками, не бессвязными снами. Куда бы ни я глянула, вероятности множились. Это напомнило мне тот случай, когда отец впервые посадил меня на плечо, и я узнала, как же далеко он может видеть. Но теперь я смотрела не только из удобнейшей позиции, не только вдаль, но во все времена сразу. Было приятно стоять в безопасном сердце этого бурлящего водоворота. Я не боялась следить за мириадами нитей. Одна привлекла мое внимание. Целующаяся девушка выйдет замуж за парня, увенчанного оранжевыми цветами, родит ему девять детей на ферме в долине. Или нет. Она будет флиртовать с ним до поры до времени, но он женится на другой, а память об этом моменте придаст сладость каждому выпеченному ею пирожку, и любовью, которую познала, она будет делиться с курами и кошками, пока, одинокая, не умрет в семьдесят два. Но нет. В эту ночь они убегают, ложатся вместе в лесу, а на следующий день, по дороге в Баккип оба умирают: его ранит стрела, а ее насилуют, бьют и бросают умирать в канаве. И из-за этого ее старшие братья объединятся и станут Дубовыми стражами. От их руки падёт пятьдесят два разбойника и более шестисот путешественников они отобьют у боли и смерти. Цифры были просты. И эта простота стала неожиданностью. Все, что я должна была сделать — слегка подтолкнуть их. Если я улыбнусь им, прогуливающимся по зеленому городку, и скажу: «Вы светитесь любовью. Любовь не ждет. Бегите сегодня!», они увидят во мне предвестника и примут мой совет. Его боль будет длиться лишь мгновение, ее — всего несколько часов. Гораздо меньше, чем она потратит, рожая первенца. У меня была власть. Власть и выбор. Как много добра я могла принести в этот мир! Как много добра… Множество решений для блага мира. Я хотела начать с девушки в короне из остролиста.
Он прижал меня крепче и зашептал в ухо.
Стой. Остановись. Не делай этого. Не без великого замысла и еще… еще… так много угроз. Очень много угроз! 
Он отвернул мои глаза, и нити расщепились на тысячи других нитей. Это оказалось не так просто, как я думала. Каждая нить, за которой я пыталась следовать, становилась множеством, а когда я выбирала одну из множества, она снова разлеталась на еще большее количество вероятностей. Она может нагрубить ему, и он убьет ее вечером. Она скажет отцу, что поцеловала его, а отец благословит их. Или проклянет их. Или выгонит ее из дома в бурю, и она умрет ночью от холода.
Некоторые из них гораздо вероятнее, чем другие, но у каждой есть по крайней мере один шанс стать реальностью. Каждый путь нужно тщательно изучить, прежде чем будет выбран один. Ты видела тот, где они оба должны умереть? Если мы предопределим создание Дубовой стражи, нам надо смотреть и смотреть. Всегда, всегда есть другие временные нити, которые приведут к той же цели. Какие-то — более опасные и скверные, какие-то — менее. 
Я думала, что он говорит вслух. Но потом поняла, что мысли его просачиваются в меня через узы, связавшие нас. Он выливал знания из своего разума, будто он кувшин, а я — чаша. Или жаждущий сад, который ждал заботы все это время.
А нити меняются, они постоянно меняются. Некоторые, уже невозможные, исчезают, вероятность других растет. Именно поэтому обучение занимает столько лет. Много лет. Сначала обучение, потом — сны. Потому что сны — это вехи самых важных моментов. Самых важных моментов… 
Внезапно он исчез, будто кто-то сорвал с меня теплый плащ в разгар снежной бури. Он пристально всматривался слепыми глазами, ужас и радость отразились на его покрытом шрамами лице.
— Волк идет, — произнес он. — Его зубы — кинжал, капли крови — слезы его.
И мое видение исчезло, сменившись глубокими сумерками, которые падают на землю перед последним дневным лучом света. Цвета погасли и тени скрыли от меня все вокруг. Я решила, что умираю. Все вероятности закрылись, спрятались, свернулись в один момент времени. Я не могла пошевелиться. Жизнь стала плотной, ограниченной, медленной. Время только что было безграничным океаном, раскинутым во всех направлениях, а я была птицей, свободно кружащей от одного момента к тысяче вероятностей. А сейчас я погрязла в крошечной луже и изо всех сил пыталась прожить одно мгновение полностью, не видя последствий ни одного из своих движений. Я остановилась, замерла, позволив жизни проходить мимо.

Глава тридцатая
Столкновение

Мой волк учил меня так же, как и я учил его. Но как он ни старался, ему не удалось научить меня жить в сейчас, как жил он. Когда тихими снежными ночами мы валялись у теплого очага, волку не нужен был разговор или свиток для чтения. Он просто наслаждался уютом, теплом, отдыхом. Когда я вставал, чтобы сходить в маленькую комнату, или вытянуть обожженную палку и камина и лениво поцарапать ею полку, или взять бумагу и перо, он поднимал голову, вздыхал, а потом снова ложился и продолжал наслаждаться вечером.
На охоте я двигался почти так же бесшумно, как и он, неотрывно следил за трепетом ушей и движением копыт оленя, крошечными знаками, выдающими затаившееся в кустах животное. Я льстил себе, уверяя, что всецело настроен на охоту. И все же, полный решимости наблюдать, я пугался, когда Ночной Волк прыгал и в одно мгновение убивал затаившегося кролика или съежившегося рябчика, мимо которых я прошел. Я всегда завидовал ему в этом. Он был открыт для всего, что предлагает мир: запах, звук, малейшее движение или просто столкновение жизни с его Уитом. Я никогда не достигну его способности открыть себя всему, чтобы знать, что происходит вокруг, знать все и сразу.
Запись в дневнике, без подписи

Я не успел сделать и шага, как Риддл оказался рядом со мной. Он поймал меня за руку. Я повернулся к нему. Его рот сжался в тонкую линию. Он заговорил тихо, почти без интонации, будто сам не зная, как относиться к своим словам.
— Я должен сказать это прежде, чем мы найдем Би. Фитц, это бесполезно. На самом деле, именно этого и боялась Неттл. Ты хороший человек. Ты — мой друг. Я надеюсь, что ты вспомнишь, что мы друзья, после моих слов. Ты плохой… ты не можешь быть хорошим отцом. Я должен забрать ее в Баккип. Я обещал Неттл посмотреть, как идут у вас дела. Она не доверяла себе, чтобы принять решение. Боялась, что будет слишком придирчива.
Я затолкал вглубь себя вспышку злости.
— Риддл, не сейчас и не здесь.
Позже я подумаю о его словах и об их значении. Я пожал его руку, лежащую на моей руке.
— Мне нужно найти Би. Ее нет слишком долго.
Он поймал меня за рукав, и мне снова пришлось вернуться к нему.
— Вот именно. Но пока я не сказал об этом, ты ничего не замечал. Второй раз за сегодня ты подвергаешь ее опасности.
У Шан были лисьи уши. Она подслушивала. Позади нас она фыркнула, выражая что-то между отвращением и весельем, и ехидно сказала, чтобы я мог услышать:
— И этот человек еще говорит, что вы не подходите для воспитания его дочери.
Я чуть не повернулся к ней, но волк в моем сердце прыгнул вперед. Найди детеныша. Нет ничего важнее. 
Риддл тоже услышал ее. Он отпустил мой рукав и направился к двери. Я шел в двух шагах позади него. В голове крутились разные мысли. Приречные дубы — городок небольшой, но на Зимний праздник сюда прибыло много народа. Разные люди, желающие хорошо провести время. А для некоторых из них хорошо проведенное время может причинить боль моей маленькой девочке. Я ободрал бедро об угол стола, и двое мужчин заорали, когда пиво выплеснулось из их кружек.
А потом Шан по глупости схватила меня за рукав. Она тащилась за мной, а Лант шел за ней хвостом.
— Риддл, найдите Би. Арендатор Баджерлок, мы должны решить наш вопрос раз и навсегда.
Я так резко вырвал рукав из ее пальцев, что она вскрикнула и прижала руку к груди.
— Он сделал вам больно? — в ужасе воскликнул Фитц Виджилант.
Риддл дошел до двери и ждал, пока внутрь войдут двое высоких мужчин, чтобы выйти на улицу. Он наклонился, чтобы посмотреть через их плечи.
— НЕТ! Стой! Отпусти ее!
Риддл взревел и расшвырял мешающих пройти мужчин. Я рванулся прочь от Шан и пересек переполненную таверну, спотыкаясь на бегу. Дверь распахнулась, и я бросился вперед. Я дико оглядывал площадь, заполненную народом. Куда делся Риддл, что он увидел? Люди спокойно шагали по снегу, чесалась собака, возница разгружал тележку у таверны, весело болтая с приятелем. За тележкой я мельком увидел Риддла, мчащегося мимо испуганных прохожих в сторону нищего оборванца, который обнимал мою маленькую дочь своими кривыми грязными руками, и крепко прижимал ее к груди. Его рот был у ее ушка. Пойманная в ловушку, она даже не сопротивляется. Вместо этого она очень, очень спокойна, ее ножки болтаются, она глядит в его лицо, раскинув слабые руки, будто что-то прося у неба.
Я обогнал Риддла, откуда-то в моих руках появился кинжал. Я услышал рев зверя, и он загремел в моих ушах. Моя рука обвилась вокруг горла нищего, отдернув его лицо от моей дочери, и, прижав его голову к своему локтю, я вогнал кинжал в его бок.
Один раз, два раза.
Три раза.
Он закричал, отпустил ее, и я оттащил его от моей малышки в серо-алом платке, оборванным цветком упавшей на снег.
В одно мгновение Риддл сообразил подхватить ее с заснеженной земли и отступить назад. Его правая рука прижимала ее к сердцу, а в левой наготове блестел кинжал. Он огляделся, ища другого врага и новую цель. Затем посмотрел на нее сверху вниз, сделал еще два шага назад и крикнул:
— Она в порядке, Том. Немного испугана, но в порядке. Никакой крови!
Только тогда я понял, что вокруг кричат люди. Некоторые бежали от этой расправы, другие собирались в круг, как во роны над трупом. Я все еще держал нищего. Я посмотрел вниз, в лицо человека, которого убил. Его глаза, серые и слепые, были распахнуты. Его лицо было покрыто шрамами, как нежно нанесенным рисунком. Он криво улыбался. На руке, которая вцепилась в мою, держащую его за горло, птичьими когтями торчали криво зажившие пальцы.
— Фитц, — тихо сказал он. — Ты убил меня. Но я понимаю. Я заслужил это. Я заслужил худшее.
Его дыхание было зловонным, глаза походили на грязные окна. Но голос его не изменился. Мир закачался под моими ногами. Я зашатался и тяжело сел в снег с Шутом на руках. Я понял, где оказался: под дубом, в кровавом снегу, где истекла кровью псица. А теперь здесь истекал кровью Шут. Я чувствовал, как его теплая кровь течет по моей ноге. Я отбросил кинжал и прижал руку к ранам, нанесенным мной.
— Шут, — прохрипел я, но на большее мне не хватило дыхания.
Он подвигал рукой, слепо шаря вокруг себя, и спросил с безграничной надеждой:
— Куда он ушел?
— Я здесь. Здесь. И мне так жаль. О, Шут, не умирай. Не на моих руках. Я не смогу жить с этим. Не умирай, Шут, не от моих рук!
— Он был здесь. Мой сын.
— Нет, здесь только я. Только я. Любимый. Не умирай. Пожалуйста, не умирай.
— Мне приснилось? — Из его слепых глаз медленно покатились слезы, густые и желтые. Вместе с шепотом из его рта вырывался отвратительный запах. — Позволь мне умереть в этом сне. Пожалуйста.
— Нет. Не умирай. Не от моей руки. Не на моих руках, — умолял я.
Я согнулся над ним, почти такой же ослепший, борясь с тьмой, заволакивавшей мне глаза. Этот кошмар не мог быть моей жизнью. Как это могло произойти? Как? Мое тело жаждало беспамятства, а разум знал, что мне придется умереть после Шута. Ведь я не смогу пережить его смерть.
Он заговорил снова, и слова покидали его, смешиваясь с кровью.
— Умереть на твоих руках… какая тихая смерть, — он сделал два вдоха. — Но я не могу. Не имею права.
Кровь поднялась над губами и потекла по подбородку.
— Как бы мне этого ни хотелось. Позволь мне… Если можешь. Подари мне жизнь, Фитц. Чего бы это ни стоило нам. Тебе. Пожалуйста. Я обязан выжить.
Исцеление Скиллом, даже в лучших условиях — очень сложная работа. Как правило, ею занимаются несколько человек, объединенных в группу, способных делиться друг с другом этой силой. Важно знание о строении тела человека, чтобы в тяжелых случаях решить, какие травмы наиболее опасны, и заняться ими в первую очередь. Прежде, чем начинать исцеление, желательно очистить и перевязать раны, дать больному отдохнуть и подкрепиться. Желательно.
Придерживая Шута, я опустился на колени в снег. Нас окружали галдящие зеваки, Риддл обнимал мою перепуганную дочь. Я поднял глаза и спокойно сказал ему:
— Я совершил ужасную ошибку. Я ранил старого друга, который не хотел навредить моему ребенку. Позаботься о Би и отведи остальных людей подальше от нас. Я хочу помолиться Эде.
Предлог оказался достаточно правдоподобным, а в толпе хватит последователей Эды, которые смогли бы убедить остальных дать мне место и соблюсти тишину. Никто не позвал городскую стражу, вполне возможно, большинство решило, что я заколол нищего. Изумленный взгляд Риддла бросил мне упрек, но, к моему удивлению, он повиновался, и я вдруг понял, насколько крепкой стала наша дружба. Он громко призвал людей дать мне больше свободного места, а потом повернулся, окликнул Фитца Виджиланта, подзывая его к себе. Шан шла за писцом, как кошка по мокрому снегу. Я видел, как он что-то горячо говорил им, раздавая команды, и понял, что он обо всем позаботится.
Я закрыл глаза и склонил голову, будто в молитве.
Я погрузился в тело Шута. Мы с ним больше не были связаны Скиллом. Какое-то мгновение его границы сопротивлялись мне. Я собрал всю силу своего Скилла и сломал эту оборону. Он застонал, в знак протеста или от боли. Я не обратил внимания. Когда-то я хорошо знал это тело, потому что сам оказался в нем. Оно было похоже и не похоже на человеческое, с тонкими, но очень важными отличиями. Первым делом я закрыл нанесенные раны и остановил кровь. Простая работа. Возмещение нанесенного ущерба. Потребовалось сосредоточиться, и его тело начало исцеляться, сжигая свои скудные запасы сил. Остановив кровотечение, я почувствовал, как он слабеет на глазах, пока его организм восстанавливает себя. Хотя Скилл и мощнейшая магия, он не лечит сам по себе. Под его руководством организм начинает исцеляться за счет своих запасов.
Почти сразу же я понял свою ошибку. Я с кровью двинулся по его телу, отыскивая старые, плохо залеченные травмы, и места, где его тело удерживало яды в тщетной попытке прекратить их распространение. Один из моих ударов пронзил такой очаг, и теперь он наполнял чернотой кровь, а сердце разгоняло этот яд по всему телу. Грязь расползалась. Я ощутил сигнал усталости от его тела, а потом по нему разлилось какое-то подобие смирения. Не разум его, но само тело смирилось с близким концом. Его тело начало погружаться в странное наслаждение, как последнее утешение для разума. Вскоре все окончится. Зачем же тревожиться в последние мгновения жизни? Этот соблазн полной тишины начал затягивать меня в свои сети.
— Шут, пожалуйста! — тихо умолял я его.
Я открыл глаза, чтобы посмотреть ему в лицо. Мир надолго завертелся вокруг нас. Я никак не мог сосредоточиться, исцеление выбрало из меня больше сил, чем я думал.
Я судорожно вздохнул, и зрение вернулось. Когда-то трудно было выдержать его бесцветный взгляд. Даже после того, как его глаза приобрели цвет и стали меняться от бледно-желтого до золотого, было трудно понимать смысл его взгляда. Теперь его глаза были затянуты серой поволокой, и я подозревал, что его намеренно ослепили. Я не мог заглянуть в его сердце через этот слепой взгляд. Мне оставался только его голос. Хриплый голос, полный обреченности.
— Что ж. У нас осталось немного времени. В конце концов мы потерпели неудачу, мой Изменяющий. Никто не смог бы сделать больше, чем сделали мы.
Его окровавленный язык скользнул по потрескавшимся облезлым губам. Он вздохнул и улыбнулся, обнажив алые зубы.
— Хватит тратить силы. Наслаждайся тем, что осталось хорошего в твоей жизни, старый друг. Плохие времена уже на пороге. Хорошо было оказаться рядом с тобой. В последний раз.
— Ты не можешь умереть. Не так.
Тонкая улыбка тронула его губы.
— Не могу умереть? Нет, Фитци, я не могу жить. Больше не могу.
Веки, черные, будто в синяках, без нужды прикрыли его затуманенные глаза. Я поднял взгляд. Прошло какое-то время. Сколько — я не знал, но свет еще не изменился. Кто-то из деревенского люда снова начал подходить ближе, сжимая круг, но многие решили, что здесь слишком скучно. Зимний праздник манил, и они ушли. Риддл все еще стоял, обнимая изумленную Би, в окружении Фитца Виджиланта и Шан. Девушка, дрожа, сжалась под шалью, на ее лице застыла маска праведного гнева. Фитц Виджилант выглядел совершенно растерянным. Я посмотрел прямо на Риддла и заговорил, не заботясь о том, кто может услышать и заинтересоваться.
— Я должен доставить его в замок Баккип. К группе Скилла, они вылечат его. Через столбы. Ты мне поможешь?
Риддл посмотрел на Би в его руках, а затем перевел взгляд на меня.
— Она в порядке, — сказал он, и в его словах послышался упрек, что я даже не спросил об этом. Но если бы что-то было не так с ней, он бы непременно мне сказал?! Я почувствовал волну гнева, но она быстро прошла. У меня нет ни права злиться на него, ни времени предаваться отчаянию. Я смотрел на него. Он осуждающе покачал головой, но сказал:
— Сделаю все, что смогу. Как всегда.
Я подобрал под себя ноги и с небольшим усилием встал. Шут ничего не весил, совсем ничего. Он всегда был хрупким и гибким, но теперь он превратился в скелет, связанный шрамами и тряпьем. Зеваки глазели на меня. Я не мог позволить себе отвлечься на них. Я зашагал к Риддлу. Он стоял на месте, но Шан и Фитц Виджилант отшатнулись от того, что, по их мнению, было телом вонючего старого попрошайки.
Я бросил взгляд на Ланта.
— Заберите нашу упряжку и фургон. Приведите его сюда.
— А как же зеленые… — начала Шан.
Я просто посмотрел на нее, и она сжала губы.
— Быстрее! — подтолкнул я Ланта, и он пошел. Он успел отойти на пару шагов, когда Шан решила пойти с ним. Отлично.
— Би. Би, посмотри на меня. Пожалуйста.
До этого она прятала лицо на шее Риддла. Теперь она медленно подняла голову и посмотрела на меня. Голубые льдистые глаза на бледном личике. Красная шаль делала его еще белее.
— Би, этот человек не хотел тебя пугать. Когда-то я рассказывал тебе о нем. Помнишь? Это мой старый друг, которого я давно не видел. Риддл знал его как лорда Голдена. Когда мы были детьми, я звал его Шутом. Единственное, в чем я уверен: он никогда, никогда не обидит ребенка. Я знаю, ты испугалась, но он не хотел причинить тебе вред.
— Я не испугалась, — тихо сказала она, — пока ты не убил его.
— Он не умер, Би, — я надеялся, что это прозвучало обнадеживающе, — но он ранен, и очень сильно. Мне нужно отвезти его в замок Баккип. Думаю, там его вылечат.
Я услышал скрип и грохот фургона. Зеваки расступились, пропуская его. В эту ночь в тавернах будут рассказывать странные истории. Тут уж ничего не поделаешь. Я отнес Шута в фургон. Шан уже устроилась в углу, на подушке, ближе к козлам.
— Вытащите несколько тряпок и сделайте для него лежанку.
Она смотрела на меня, не шевелясь.
Фитц Виджилант придавил тормоз, свернул вожжи, повернулся и перешагнул через спинку козел внутрь фургона. Он собрал в охапку лишних пледов и швырнул их мне. Риддл подошел и встал рядом со мной. Он поставил Би в фургон, тепло укутал ее, затем разложил одеяла. Я уложил Шута, так аккуратно, как только смог. Он тяжело вздохнул.
— Мы едем за помощью для тебя. Ты просто продолжай дышать.
Говоря это, я положил руку на его грудь, чтобы поддержать его, удержать жизнь в его теле. Как всегда, я не ощущал его Уитом, а связь Скилла, возникшую когда-то между нами, он забрал десятилетия назад. Но было что-то еще, что-то связывало нас, и я отчаянно пытался передать ему силы. Я неловко забрался в фургон, не отрывая от него руки. Свободной рукой я дотянулся до Би и подтянул ее к себе так, что она склонилась ко мне.
— Риддл, ты правишь. Камни на холме Виселиц.
— Я знаю их, — коротко сказал он.
Он отошел, и его молчание содержало тысячи сообщений. Он взобрался на сиденье, и Фитц Виджилант уступил ему козлы, перебравшись к Шан. Они оба разглядывали меня, будто я посадил в фургон бешеного пса. Я не обратил внимания. Фургон качнулся, и я даже не оглянулся на людей, в изумлении таращащихся нам вслед. Я закрыл глаза и потянулся к Неттл. На любезности времени не хватало.
У меня лорд Голден. Он тяжело ранен, и мне нужна помощь группы, чтобы спасти ему жизнь. Я везу его в замок через Судный камень. Риддл сказал, что постарается помочь мне. 
Долгое молчание. Она не слышит меня? Потом она ответила.
Ты ведь связан Скиллом с лордом Голденом? 
Был связан, когда-то. Я должен попытаться, как бы глупо это не выглядело. 
Не глупо. Опасно. Как ты можешь пронести кого-то через столб, если у него нет Скилла или связи с тобой? Ты рискуешь Риддлом и собой! 
Неттл, у меня есть связь с ним. Я не совсем понимаю, как это происходит. Я смог добраться до него и немного подлечить. Думаю, эта связь достаточно сильна, чтобы я смог пронести его через столб. У Риддла нет Скилла, но он может ходить с тобой или с Чейдом. Я бы не стал просить, если бы его жизнь не была под угрозой. Поэтому, пожалуйста, позови остальных и будьте готовы. 
Сегодня? Сегодня вечером? Но сегодня важный ужин с представителями Бингтауна, Джамелии и Кельсингры. Мы тут не только отмечаем Зимний праздник, но обсуждаем новые торговые соглашения и… 
Неттл. Это не просто мое желание. Мне нужна  ваша помощь. Пожалуйста. 
Повисла пауза, длившаяся целую вечность. Потом она сказала:
Я соберу всех, кто сможет помочь с исцелением. 
Спасибо. Спасибо тебе. Я твой должник. Мы уже едем. Встречайте нас у Камней-Свидетелей. Отправь тележку или сани. 
А что с Би? Кто позаботится о ней? 
Кто позаботится о ней? У меня оборвалось сердце. Сейчас я зависел от двух людей, которых только что провозгласил неподходящими для нее. Два человека, оскорбленных, обиженных, а мораль Шан не даст ей понять, что Би здесь не причем. Фитца Виджиланта я знал хуже. Чейд, казалось, был крайне им доволен, как и Риддл. И Неттл. Я должен довериться их мнению и понадеяться, что он достаточно великодушный человек, чтобы не вымещать злобу на моем ребенке.
Фитц Виджилант отвезет ее обратно в Ивовый лес. Не волнуйся, все будет в порядке. Пожалуйста.  О, как я надеялся, что все будет в порядке! Отправь повозку и людей, пусть встретят нас у Камней-Свидетелей,  повторил я. Скажите им, что моя жизнь в их руках. 
Преувеличение, но не большое. По крайне мере, Чейд поймет. И Дьютифул. Я разорвал связь и снова поднял стены. Больше никаких разговоров. Мне не хотелось, чтобы кто-то меня отвлекал, пока я поддерживаю жизнь в Шуте. Я посмотрел на Би и почувствовал себя предателем. Этот день должен был стать нашим с ней днем, но оказался обречен с самого начала. Би прижалась ко мне, и я поправил шаль, поплотнее укутывая ее плечи. Мы не купили и половины вещей, которые я хотел подарить ей. Но когда я вернусь, то все исправлю. Я пройдусь по рынкам Баккипа и привезу ей кучу красивых вещей. Мы вернемся вместе с Шутом, и этот Зимний праздник станет самым памятным для всех нас.
Шут снова застонал, и я повернулся к нему. Я наклонился и тихо сказал:
— Мы пройдем через колонну, Шут. Я отвезу тебя в замок Баккип, к группе Скилла, они вылечат тебя. Но нам будет проще пройти сквозь колонну, если мы с тобой будем связаны через Скилл.
Я взял его руку. Давным-давно, когда мы ухаживали за королем Верити, Шут ненароком провел пальцами по его руке, покрытой чистой силой Скилла. Серебряный Скилл прожег его кожу и напитал его пальцы. Прикоснувшись ко мне, он оставил следы — серебристые отпечатки пальцев на моих запястьях. Так между нами образовалась связь через Скилл. Он разорвал ее как раз перед моим роковым переходом через колонны, когда я возвращался в Баккип. Теперь я хотел восстановить эту связь, снова прижав его пальцы к своему запястью. Ее бы хватило, чтобы Шут смог перейти сквозь колонну со мной и Риддлом.
Но когда я повернул его руку, ужас и боль охватили меня. Там, где когда-то серебро очерчивало тонкие завитки, были кривые шрамы на омертвевших кончиках пальцев. От ногтей остались толстые желтые обрубки, мягкие подушечки пальцев исчезли, сменившись плотной мертвой тканью.
— Кто это сделал с тобой? Почему? Где ты был, Шут? Как ты мог позволить, чтобы такое случилось с тобой?
А затем я задал главный вопрос, который много лет преследовал меня, и сейчас звучал в моем сердце как никогда сильно.
— Почему ты не послал за мной, не прислал сообщение, не связался со мной? Я бы пришел. Что бы ни случилось, я пришел бы.
Я не ждал ответа. Кровь остановилась, но яды постепенно отравляли его тело. Я украл у него силы, чтобы прикрыть раны, которые нанес. Все резервы, оставшиеся у него, были брошены на борьбу с ядом.
Но он слегка пошевелился и заговорил.
— Те, кто любил меня… пытались меня уничтожить, — его слепые глаза двигались, будто он пытался встретить мой взгляд. — И тебе удалось то, что не вышло у них. Но я понимаю, Фитц. Я понимаю. Я заслужил это.
Он замолчал. В его словах не было никакого смысла.
— Я не хотел причинять тебе боль. Я бы никогда не поднял на тебя руку. Я ошибся… Я думал, ты хочешь ее обидеть! Шут, прости меня. Прости! Но кто пытал, кто мучил тебя? — Я подумал, как же мало я знаю. — Школа, где ты вырос… это они?
Я смотрел, как слабо поднимается и опускается его грудь, и обругал себя за этот вопрос.
— Не отвечай. Не сейчас. Подожди, пока мы не исцелим тебя.
Если у нас получится. Моя рука лежала на его рваной рубахе. Я чувствовал под тканью ребра, покрытые наростами от старых, плохо зажитых переломов. Как он все еще жив? Как он мог пройти столько, слепой, одинокий калека? Искал своего сына? Если необходимость была такой неотложной, я должен был приложить больше, гораздо больше усилий в поисках мальчика. Если бы я только знал, если бы подозревал о его отчаянном положении! Я подвел его. Пока что. Но я ему помогу. Помогу.
— Стыд, — выдохнул он.
Я склонил голову, решив, что он прочитал мои мысли и упрекает меня. Он еле слышно продолжил:
— Вот почему я не позвал тебя. Сперва. Стыдно. Так стыдно просить о помощи. После всего, что я сделал. Тебе. Слишком часто я дарил тебе боль.
Его серый язык пытался смочить шершавые губы. Я открыл рот, чтобы заговорить, но он сжал мою руку. Силы понемногу возвращались к нему. Я замолчал.
— Я слишком часто видел, как захлопываются капканы вокруг тебя. Неужели твоя жизнь должна всегда быть опасной? Мог ведь я попытаться найти другую нить времен? Или я просто использовал тебя?
Его дыхание сорвалось. Я молчал. Он использовал меня. Не раз он сам признавался в этом. Может, он сломал нить моей жизни? Я знал, что достаточно часто одно-два его слова вынуждали меня изменить мои действия. Я хорошо помнил, как он предупредил меня о Галене и даже предложил оставить уроки Скилла. Что, если бы я послушал его? Меня бы не избили, не ослепили, и головная боль годами не мучила бы меня. Но когда бы я научился Скиллу? Знал ли он это? Знал ли он итог каждой не свершившейся нити моей жизни?
Он слабо вдохнул.
— Когда пришла моя очередь пройти пытки и боль… Как я мог позвать тебя на помощь, когда сам не спасал тебя или оставался в стороне?
Его речь прервалась слабым, будто птичьим кашлем. Я убрал руку с его груди. Я не мог переносить его отчаянную борьбу за каждый вздох.
— Ты… никогда не должен думать так, Шут. Никогда. Я никогда так не думал.
Тяжелый вдох.
— Я думал. В конце, — еще вздох. — Когда узнал на себе то, о чем спрашивал тебя. Как минута боли становится вечностью.
Он снова закашлялся.
Я низко склонился к нему и мягко заговорил.
— Это было давно. И поздно извиняться, ведь ты прощен много лет назад. И нет, я не думал, что ты нуждаешься в прощении. Теперь помолчи. Береги силы. Они тебе еще понадобятся для дороги.
Хватит ли ему сил на переход через Скилл-колонну? Смогу ли я провести его без нашей связи? Но ведь я смог проникнуть в его тело. Это означало, что какая-то связь между нами до сих пор была. Бесполезно гадать. Я знал, что он не выживет, если я не привезу его этим вечером в Баккип. И поэтому я рискну. Мы пройдем через колонну вместе и…
Прижавшись ко мне, Би заговорила почти шепотом.
— Ты уедешь?
— Ненадолго. Нужно отвезти моего друга к целителю.
А что, если я не вернусь? Если ни один из нас не выживет, что будет с ней тогда? Я не мог думать об этом, и я не мог не думать об этом. Все-таки я знал, что должен попробовать. Я не чувствовал угрызений совести, рискуя своей жизнью ради Шута. Но ее будущее? Я заговорил погромче.
— Шан и Фитц Виджилант отвезут тебя обратно в Ивовый лес и позаботятся о тебе до моего возвращения.
Ее молчание было очень выразительным. Я взял ее маленькую ручку в свою и тихо сказал:
— Обещаю, я вернусь быстро, как только смогу.
Лжец. Лжец. Лжец. Я не имел права давать такое обещание, не зная, переживу ли я переход.
— Нам с леди Шан нелишне узнать, что же все-таки происходит. Кто этот нищий, почему вы напали на него, куда мы направляемся сейчас, и почему вы оставляете Би на нас абсолютно без предупреждения и подготовки?
Фитц Виджилант даже не пытался скрыть злость в своем голосе.
Я подумал, что он прав в своем раздражении. Отвечая, я собрал все свое терпение, чтобы не спровоцировать его на вспышку гнева. Я оставлял дочь на его попечение. На его милость. Мне хватило времени разобраться, что именно стоит ему рассказать.
— Это мой старый друг. Я увидел, что он делает, не узнал его и напал. Ему нужен целитель, гораздо сильнее, чем тот, который есть в Ивовом лесу. Уверен, вы слышали о Скилле. Мы намерены использовать его, чтобы через каменный столб попасть в Баккип. Только там могут вылечить моего друга. Я должен пойти с ним. Надеюсь, это займет день или два.
Они оба промолчали. Я разжевал свою гордость и проглотил ее. Я могу попробовать попросить его. Я посмотрел на Би. Ради нее я сделаю все, что угодно. Я заговорил мягче.
— В таверне я сказал вам, что сомневаюсь в вашей способности не только учить, но и защищать моего ребенка. Судьба дает вам шанс доказать, что я ошибся. Сделайте это, сделайте хорошо, и я изменю свое мнение о вас. Я жду, чтобы взяли на себя ответственность за нее. Присмотрите за моей дочерью.
Я надеялся, что он способен понять то, что я не смел произнести. Береги ее как зеницу ока. 
Шан заговорила резко, с уверенностью, рожденной огромным невежеством.
— Скилл передается только по королевской линии Видящих. Как вы можете использовать…
— Тихо, — скомандовал Риддл голосом, которого я у него никогда не слышал.
Сомневаюсь, что когда-либо с Шан говорили таким тоном, но на удивление она послушалась и сделала, как ей было сказано. Покрутившись, как курица в гнезде, она поудобнее устроилась рядом с Лантом. Я заметил, как они переглядываются, негодуя на такое обращение. Упряжка побрела дальше. Снег на дороге был глубок, колеса вязли. На мгновение я почувствовал, как напряглись лошади, холодный воздух запа х по том. Я смирил свой Уит и откашлялся. Я мягко сжал руку дочери.
— Би — способный ребенок. Вы увидите, что ей не нужно особого присмотра. Ее уроки будут продолжаться, как и занятия со всеми детьми поместья. Пока меня нет, она сама проследит за своим режимом. Если ей потребуется ваша помощь, уверен, она обратится к любому из вас. Если же она этого не делает, вам не стоит беспокоиться. У нее есть горничная Кэфл и Рэвел. Би, все будет в порядке?
Моя маленькая дочь встретила мой взгляд, что бывало нечасто.
— Да. Спасибо, папа, что доверяешь мне. Я постараюсь не подвести тебя.
В изгибе ее рта была какая-то торжественность. Она сжала мою руку в ответ. Мы оба сохраняли лицо.
— Я знаю.
— Почти приехали, — предупредил меня Риддл. — Нас будут ждать?
— Да.
Я надеялся, Неттл отнеслась серьезно к моему сообщению. Нет, я знал это. Я не скрывал свои эмоции. Она чувствовала мое отчаяние. Они будут ждать нас.
И снова я увидел, как леди Шан и Фитц Виджилант обменялись взглядами, оскорбленные тем, что ничего не поняли из наших реплик. Меня это не заботило.
Дорогу до Холма Виселиц никто не чистил. Фургон трясся и скользил по колеям, и я стискивал зубы от боли, которую должен был испытывать Шут. Как только лошади остановились, я выскочил из фургона. Я попятился боком, мир завертелся, но я устоял на ногах. Я наклонился и ткнул пальцем в Ланта.
— Отвезите Би домой. Я рассчитываю, что в мое отсутствие она останется цела и невредима. Все ясно?
Даже когда он кивнул, я знал, что это не самый лучший способ обращаться с человеком, не говоря уже о Шан. Они оба обижены и растеряны. Этого не изменишь. Нет времени что-то исправить.
Я взял обе руки Би в свои. Сидящая на открытом задке фургона, она оказалась почти одного со мной роста. Она смотрела на меня, ее светлая кожа белела на фоне серо-красной шали, поверх которой торчали ее золотые волосы. Я заговорил тихо, только для нее.
— Послушай меня. Следи за Лантом, а если тебе что-то будет нужно, попроси его, леди Шан или Рэвела. Мне жаль, мне так жаль, что наш день испорчен. Обещаю, когда я вернусь, мы проведем целый день вдвоем, и тогда-то уж все будет как надо. Ты веришь мне?
Она посмотрела на меня. Ее взгляд был покоен и покладист, почти вял.
— Думаю, сначала я подойду к Рэвелу. Он знает меня лучше всех. И я знаю, что ты сделаешь все возможное, чтобы выполнить свое обещание, — тихо сказала она. — Я вижу это.
— Я рад, — я поцеловал ее в макушку и прошептал: — Держись!
Риддл уже спустился с козел.
— Куда вы? — требовательно спросила Шан.
— Я иду с Фитцем, — сказал он. — Через камень — в Баккип. Мы доверяем маленькую сестренку леди Неттл вашему попечению.
Я больше почувствовал, чем увидел, как он перевел взгляд на Фитца Виджиланта. Я не отводил глаз от своего ребенка, задаваясь вопросом, чем же я рискую?
— Лант, мы давно знаем друг друга. Я знаю, на что вы способны на самом деле. Никогда я не доверял вам больше, чем вверяю сейчас. Внимательно смотрите за Би. Неттл и я возлагаем на вас ответственность за ее благополучие.
Он говорил тихо, но с силой. Если Фитц Виджилант и ответил, я ничего не услышал.
Я отпустил Би и повернулся к Шуту. И будто увидел его впервые. Если бы в момент, когда я вонзил в него кинжал, он бы не заговорил, я бы ни за что не узнал его. Не изменился только его голос. Тряпье его было не просто грязное, оно смердело и свисало обрывками гнилой ткани. Колени прикрывали мокрые коричневые лохмотья. Его длинные узкие ступни были обмотаны лоскутами. Все его изящество и элегантность пропали. Исчерченная шрамами кожа туго обтягивала кости. Он невидяще смотрел верх на пасмурное небо, спокойный, заранее смирившийся со всем, что произойдет.
— Сейчас я возьму тебя на руки, — предупредил я его.
Он не пошевелился. Я подоткнул под него одеяло, укутывая, как ребенка. Просунул руки под него и поднял. От этого движения пошла новая волна зловония. Я аккуратно устроил его на руках и посмотрел на Риддла.
— Как мы это сделаем?
Он уже шел в сторону камня. Он посмотрел на меня через плечо.
— Если не знаешь ты, откуда знать мне?
Его улыбка была одновременно покорной и испуганной. Он сделает это. Он рисковал своей жизнью по моей просьбе. Он одолжит мне свою силу, чтобы попытаться сделать то, что может убить всех нас. Я не заслужил такого друга.
С Шутом на руках я пошел по его следам к стоячему камню.
Один раз я оглянулся на тележку. Там никто не двигался. Сиденье возницы пустовало. Все трое наблюдали, как мы поднимаемся на вершину холма, к Судебному Камню. Я тихо спросил:
— Когда ты проходил через камни с Чейдом, что вы делали?
— Он взял меня за руку. Я думал о Неттл. Когда он вошел в камень, я последовал за ним. Я чувствовал, как он опирается на меня. Это было как… будто кто-то холодный прижимается к тебе в постели, забирая твое тепло. А потом мы вышли. Это было гораздо проще, чем потом спускаться с холма в метель и искать дорогу к таверне. Вот здесь ему действительно потребовалась моя сила, а не для перехода через камни, — он наклонил голову, указывая на Шута: — Это действительно лорд Голден?
— Да.
Он с сомнением посмотрел на него.
— Как ты можешь быть уверен?
— Я знаю.
Он принял этот ответ, а потом спросил:
— Как ты проведешь его через камень? Ты связан с ним?
— Был, когда-то давно. Надеюсь, этого будет достаточно, — я покачал головой. — Я должен попробовать.
Шаги Риддла замедлились.
— Я так мало знаю о тебе, даже после всех этих лет. Даже после того, что рассказала Неттл.
Снег прекратился, и свет дня начал таять.
— Мы можем заблудиться, не так ли? Ты и я, мы никогда не делали этого раньше. И ты надеешься пронести его с нами. Мы, все трое, можем…
— Мы можем заблудиться.
Я должен был закончить его мысль, признав то, что знали оба. Чудовищность того, что я требовал от него, остановила меня. Это было уже слишком. Я не имел на это права. Риддл — мой друг, и, вне всякого сомнения, больше, чем друг для Неттл. Есть ли у меня право играть его жизнью? Нет.
— Риддл, ты не должен делать это. Я могу попробовать сам. А ты отвези Би обратно в Ивовый лес и присмотри за ней, пока меня нет. Как только мы доберемся до замка, я пошлю птицу.
Риддл скрестил руки и обхватил себя за плечи, будто замерз. Или удерживал страх внутри себя. Его темные глаза встретили мой взгляд. Никакого притворства. Никакой нерешительности.
— Нет. Я иду с тобой. Я видел твое лицо. Видел, как ты шатался, когда выбрался из фургона. Ты потратил много сил на попытку исцелить его. Тебе нужна моя сила, так что бери ее. Неттл говорила, что я мог бы легко стать человеком короля, если бы захотел.
— Вместо этого ты выбрал королеву, — тихо сказал я, и он улыбнулся, молча согласившись.
Мы оказались перед стоячим камнем. Я посмотрел на глиф, который перенесет нас к Камням-Свидетелям недалеко от замка Баккип, и почувствовал, как во мне растет ужас. Я стоял, прижав тело Шута к груди, чувствуя страх и тянущую усталость. Неужели я уже потратил все силы, необходимые для перехода? Я посмотрел в его обезображенное лицо. Оно было покойно, и постепенно спокойствие заполнило и меня. Я оглянулся через плечо на Би. Она, не отрываясь, смотрела на меня. Я кивнул ей. Она подняла маленькую ручку в едва уловимом прощальном взмахе.
Как будто прочитав мои мысли, Риддл взял меня за руку. Я еще раз все обдумал. Мой старый друг. Я недостоин своих друзей. Мои мысли вертелись вокруг Шута и Риддла. Я вспоминал нашу дружбу, ужасные места, где мы побывали, то, как мы выжили там.
— Ты готов? — спросил я его.
— Я с тобой, — ответил он.
И я чувствовал, что это правда. Как и описывал когда-то Чейд, Риддл стал чем-то вроде провода, за который я мог зацепиться. Или скорее мощной лошадью, держась за которую, можно пересечь глубокую ледяную реку.
Я стиснул Шута, и мы шагнули вперед, в каменную темноту.

Глава тридцать первая
Время исцеления

Обязанности человека короля просты. В первую очередь он должен сохранять тело в добром здравии. Это обеспечит его силы, когда они потребуются королю. Человек короля должен быть тесно связан со своим господином, самое лучшее — если он искренне расположен к тому, кто станет черпать его силу, а не просто уважает его или делает это из чувства долга.
Желательно, чтобы это расположение было обоюдным. Владеющий Скиллом, призывая человека короля, чтобы взять у него силу, должен все время помнить о здоровье своего партнера. Если человек короля уступит контроль над ресурсами своего тела владеющему Скиллом, он уже не сможет вернуть его. Опытный человек короля способен дать знать партнеру, когда чувствует, что его силы на исходе. Для этой связи совершенно необходима уверенность, что тот, кто владеет Скиллом, отзовется на подобный знак.
«О подготовке человека короля»,  мастер Скилла Инксвелл

Мы выпали с грани столба на снежной вершине холма Камней-Свидетелей. Снег был глубокий и свежий, без следов, и мы провалились по колено. Он помог мне устоять, когда я споткнулся, но не упал и не уронил Шута. Риддл все еще сжимал мою руку, когда мы очутились в глубоких сумерках. Я вдохнул холодный воздух.
— Это было гораздо проще, чем я думал, — выдохнул я.
Я запыхался, будто взбежал на крутой холм, в моей голове пульсировала боль. Но мы прибыли целыми и невредимыми. Казалось, что прошел всего миг, и я очнулся от долгого сна. Несмотря на головную боль, я чувствовал себя отдохнувшим. Я еще помнил звездную темень, в которой звезды были где-то внизу, вверху, впереди и позади нас. Мы шагнули из этой бесконечности прямиком на снежный холм возле замка Баккип.
Потом, потеряв сознание, рядом со мной свалился Риддл. Он упал со страшной вялостью, рухнул, будто из его тела разом исчезли все кости. Я крепко прижал Шута и упал на колено рядом с ним.
— Риддл? Риддл! — тупо звал я его, будто он просто забыл, что я рядом и решил упасть лицом вниз. Я отпустил ноги Шута, сразу окунувшиеся в снег, схватил Риддла за плечо и попытался перевернуть его на спину. Он не отозвался ни на мой голос, ни на прикосновение.
— Риддл! — снова закричал я, и с большим облегчением услышал ответный крик с подножия холма.
Я оглянулся. Через снег пробирался мальчик с факелом. Позади него несколько человек затаскивали сани на крутой холм. В колеблющемся свете факелов я видел, как идет пар от их курток. Позади них на лошади ехала девушка. Внезапно она превратилась в Неттл, и на мой крик еще быстрее стала пробиваться через глубокий снег, обгоняя бредущую группу людей. Она добралась до нас первой и бросилась с лошади в снег рядом с Риддлом. Когда она обняла его, подняла, положив его голову на свою грудь, она сразу же ответила на все мои вопросы о значении Риддла в ее жизни. Сумерки дня прорезала гневная вспышка в ее глазах.
— Что ты сделал с ним? — потребовала она объяснения.
Я честно ответил.
— Я использовал его. И, боюсь, по неопытности сверх необходимого… Я думал, он остановит меня, если я возьму слишком много, — я заикался, как мальчишка, перед ее глубокой холодной яростью. Бесполезные извинения я оставил при себе. — Давай отнесем их к саням, вернемся в замок и соберем целителей и группу короля. Потом делай со мной все, что хочешь.
— И я сделаю, — яростно предупредила она меня и начала громко раздавать команды. Гвардейцы бросились их выполнять, некоторые вскрикивали в ужасе, признав Риддла. Я никому не доверил Шута, сам уложил его в сани и забрался на них, устроившись рядом.
Снег слегка утоптали, и крепкие лошадки быстрее спустились по склону, чем поднимались вверх. И все же казалось, что прошла вечность в темноте и холоде, пока мы добрались до сияющих башен Баккипа. Неттл отдала кому-то свою лошадь. Она пошла с Риддлом и, если их отношения были секретом, теперь его не существовало. Она тихо и настойчиво что-то говорила ему, а когда он пошевелился и слабо ответил, то был вознагражден искренним поцелуем.
Сани даже не притормозили в воротах, а сразу направились к лазарету. Целители уже ждали нас. Я не возражал, когда они подняли Риддла, а я сам внес Шута. Неттл отпустила гвардейцев, пообещав им сообщить новости, как только они появятся.
Комната была длинной, с низким потолком и благословенно свободна от других больных. Неужели это то самое помещение, где я приходил в себя после злоключения в Скилл-колонне? Кровати стояли рядами, от этого комната напоминала казармы. Риддл уже растянулся на кровати, и я с облегчением услышал, как он слабо протестует. Я уложил Шута в стороне, через две кровати от Риддла, хорошо зная, что Неттл захочет какое-то время держаться от меня подальше. И Риддл тоже, хмуро подумал я. Вряд ли ущерб, нанесенный мной, был непоправим, но в своем невежестве и тревоге за Шута я совсем забыл проследить, сколько сил беру у него. Я грубо использовал его и заслужил его гнев. Хотя все это меня озадачило. Почему же мне потребовалось столько силы, чтобы перенести Шута сквозь колонну?
По команде Неттл целители столпились у кровати Риддла. Я остался один на один с Шутом, раздел его и сбросил вонючее тряпье на пол возле койки. Увиденное привело меня в ужас. Кто-то очень старался причинить ему боль. Это было проделано заботливо и потребовало много времени, как я мог судить. Виднелись кости со старыми, плохо зажившими переломами, глубокие раны, спешно или сознательно плохо перевязанные так, что образовались кривые шрамы там, где неравномерно срослась плоть. Узор из ожогов на левой руке составлял какое-то слово, но я не узнавал ни букв, ни языка. Его левая нога была едва достойна этого названия. Это был перекрученный комок плоти с шишками из костей, а пальцы совсем почернели.
Грязь огорчала не меньше, чем раны. Шут всегда бы чистоплотным, внимательным к своей одежде, к волосам, к телу. Грязь въелась в его кожу, растекаясь узором там, куда попал снег. Некоторые из его тряпок были такие твердые от грязи, что я боялся, как бы они не потрескались, пока я сдираю их. В его куртке нашлось яблоко. Я тоже опустил его на пол. Чтобы не сильно беспокоить его, я вытащил кинжал, срезал изношенную ткань и осторожно вытянул ее из-под него.
Запах был тошнотворен. Его глаза были приоткрыты, и я предположил, что он в сознании, но он не двигался, пока я не попытался снять с него нижнее белье. Тут он поднял покрытые шрамами руки к своей шее и придержал давно потерявшую цвет нижнюю рубаху за воротник.
— Нет, — сказал он тихо.
— Шут, — упрекнул я его и попытался убрать его руки в сторону, но он только прижал их еще сильнее, чего я не ожидал.
— Пожалуйста, — сказал я тихо, но он медленно покачал растрепанной головой. По подушке покатились оборванные пучки его волос, и у меня не хватило мужества настаивать дальше. Пусть он уносит свои секреты в могилу, раз так ему хочется. Я не стану раздевать его перед целителями. Я натянул на него шерстяное одеяло. Он с облегчением вздохнул.
Целительница появилась у моего локтя.
— Куда он ранен? Кровотечение есть?
Она делала все возможное, чтобы сохранить выдержку и не выказать отвращения, но даже я с трудом мог переносить этот запах.
— Его пытали, а потом он прошел долгий путь, нищенствуя. Пожалуйста, принесите мне теплой воды и какие-нибудь тряпки. Позвольте мне немного его умыть, пока вы не найдете для него хороший говяжий бульон.
Я видел, как она сглотнула.
— Первичная обработка раненого — это моя работа, как подмастерья.
— Это моя работа, как его друга. Пожалуйста.
Она изо всех сил старалась скрыть облегчение.
— Могу я унести эти тряпки? — спросила она, и я кивнул. Она сжала губы, наклонилась, чтобы поднять их, а затем поспешила прочь.
Когда она вышла, в другую дверь в конце комнаты вошел Чейд. Он был очень нарядно одет, в несколько оттенков зеленого, и я знал, что он придумал какую-то отговорку, чтобы покинуть встречу. За ним шел Олух в ливрее цветов Баккипа, и женщина, которую я не узнал. Возможно, она была новой ученицей Чейда. Через мгновение гвардеец распахнул дверь и вошел король Дьютифул. Кетриккен шла на шаг позади него. Все в комнате замерли. Бывшая королева нетерпеливо махнула рукой и прошла мимо Чейда. Она остановилась у постели Риддла.
— Риддл тоже был ранен? Мне этого не сказали!
Неттл встала. Ее челюсти были сжаты. Однако, когда ей удалось заговорить, голос звучал вежливо.
— Моя леди, полагаю, лечение Скиллом станет лучшим выбором для обоих этих мужчин. Могу ли я отпустить целителей?
Вернулась девушка-подмастерье с ведром горячей воды и несколькими чистыми тряпками, перекинутыми через плечо. Она с сомнением огляделась, но я взял на себя смелость махнуть ей рукой. Сделав неловкий реверанс перед королем, и умудрившись не разлить воду, она поспешила ко мне. Она поставила ведро и аккуратно положила сложенные тряпки в ногах кровати. Затем перевела взгляд с меня на скопление королевских особ. Было ясно, что для нее все в новинку, и она разрывается между реверансами и выполнением своей работы.
— Мой король, прошу вас, я приложу весь свой опыт и знания.
Человек, сказавший это, должно быть, был главным целителем. Я не мог понять, он возражает против отстранения, потому что считает себя достаточно умелым для этой работы, или потому что ему не нравится, что кто-то займет его место. Но я понял, что меня это не волнует, и более того, придворные тонкости совершенно ничего не значили для меня. Пусть целитель оспаривает слова Неттл сколько хочет, я знал, как решится вопрос. Я жестом отпустил девушку, и она с благодарностью отошла в сторону. Я перестал обращать внимание на их благородный спор и приступил к работе.
Смочив тряпку в теплой воде, я осторожно протер лицо Шута. Материя сразу стала коричнево-серой. Я промыл ее и снова провел по его лицу. Густые желтые слезы вновь выступили на его глазах. Я замер.
— Тебе больно? — тихо спросил я его.
— Давно никто не прикасался ко мне так нежно.
— Закрой глаза, — хрипло попросил я его, потому что не мог вынести его слепой взгляд.
Я в третий раз протер его лицо. Грязь цеплялась за каждый шрам. Сухой гной облеплял его веки. Мне хотелось плакать от жалости к нему. Вместо этого я снова прополоскал ткань. Позади меня люди вели спор в крайне вежливой форме. Только очень уж их вежливость походила на бешенство. Мне хотелось повернуться и зарычать, чтобы они все замолчали. Но эта идея была заранее обречена.
Шут оказался сильнее, чем я сначала думал, но тело его было слишком слабо. У него не оставалось запасов. Я привел его сюда в надежде на лечение Скиллом, но пока я медленно протирал сначала одну изуродованную руку, потом вторую, размах повреждений его тела подавил меня. Если мы не восстановим его силы до исцеления, он не выживет. А если мы не вылечим его в самое ближайшее время, он не проживет достаточно долго, чтобы восстановить свои силы. Замкнутый круг. Я рисковал всеми нами, чтобы принести его к исцелению, которое он не перенесет.
Вдруг у моего локтя появилась Кетриккен. Она очень любезно поблагодарила ученицу и отпустила ее. Позади меня стало тихо, и я почувствовал, что Неттл взяла верх. Целители вышли, а группа Скилла собиралась у кровати Риддла. Чейд говорил, что видел такое и раньше и уверял ее, что с Риддлом все будет в порядке: хорошая еда и долгий сон восстановят его силы. Чейд настаивал против воздействия Скиллом, предлагая взамен еду и сон. Риддл отдал сил больше, чем мог себе позволить, но он достаточно сильный, мужественный, и ей не стоит опасаться за него.
Небольшая часть моего разума задавалась вопросом, откуда Чейд знал все это. Он так же безжалостно использовал Олуха? Или осушил Стеди, и ради чего? Позже. Я докопаюсь до сути, но позже. Из своего опыта с будущим королем Верити я знал, что Чейд скорее всего прав. В своей тревоге за Шута я не задумался о возможности так опорожнить Риддла, что оставить его слабоумным, пускающим слюни. Мой друг и помощник моей дочери. Я должен извиниться перед ними обоими. Позже.
Потому что сейчас Неттл подошла к кровати Шута. Она быстро оглядела его, будто рассматривала лошадь перед покупкой. Потом бросила быстрый взгляд на меня, подобно Би, избегая встречаться со мной взглядом. Она заговорила с девушкой, подошедшей к ней сзади.
— Что скажете? — спросила она ее, как учитель ученика.
Девушка перевела дыхание, протянула руки и медленно провела ими на телом Шута, не касаясь его. Шут совсем замер, будто ощутил ее и обиделся, что к нему не притрагиваются. Руки девушки пошли на второй заход. Потом она покачала головой.
— Я вижу старую рану, которую мы можем попробовать залечить. В нем нет каких-то свежих ран, которые могли бы угрожать его жизни. В его теле много странного и неправильного. Но я не вижу необходимости немедленного вмешательства Скиллом. Более того, для такого слабого человека это принесет больше вреда, чем пользы.
Она сморщила нос и фыркнула — первый признак того, что она почувствовала неприязнь к больному. Она стояла, ожидая вердикта Неттл.
— Я согласна, — мягко сказала мастер Скилла. — Вы и другие можете идти. Благодарю вас за то, что пришли так быстро.
— Мастер, — признательно поклонилась ей девушка. Неттл пошла с ней, возвращаясь к постели Риддла, а остальная часть группы Скилла покинула комнату.
Кетриккен пристально разглядывала обезображенного человека на кровати. Прикрыв кончиками пальцев рот, она склонилась над ним. Потом выпрямилась и впилась в меня встревоженным голубым взглядом.
— Это не он, правда? — умоляюще сказала она. — Это не Шут.
Он дернулся, и, когда он открыл слепые глаза, она вздрогнула. Он отрывисто заговорил.
— Был бы здесь… Ночной Волк… он бы… поручился за меня… Моя королева.
— Уже не королева. О, Шут.
В его голосе прозвучало что-то, напоминающее прежние насмешки, когда он сказал:
— Все равно — моя королева. А я до сих пор… ваш шут.
Она изящно села на низкий табурет с другой стороны кровати. Не глядя на меня, она тщательно заворачивала вычурные рукава платья.
— Что случилось с ним? — требовательно спросила она.
Она взяла чистую ткань с изножия кровати, обмакнула ее в воду и без малейшего отвращения подняла его руку и начала протирать ее. Давно похороненные воспоминания всплыли на поверхность моего разума. Королева Кетриккен обмывает тела убитых перекованных, возвращая им человеческий облик, и готовит к погребению. Она никогда не колебалась.
Я тихо заговорил.
— Я мало знаю о том, что случилось с ним. Очевидно, его пытали, и он проделал длинный путь, чтобы найти нас. В беде Риддла виноват я. Я спешил и волновался, и использовал его силу, чтобы перенести Шута через Скилл-колонну. Я никогда раньше не пользовался чужой силой в таких случаях. Вероятно, я взял больше, чем он мог отдать, и теперь я могу только надеяться, что не причинил ему необратимого вреда.
— Моя вина, — тихо сказал Шут.
— Нет, моя. Ты-то в чем виноват? — почти грубо спросил я.
— Сила. От него. Через тебя. Мне, — он вздохнул. — Я должен был умереть. Но не умер. Я чувствую себя сильнее, чем в последние месяцы, несмотря на то… что произошло сегодня. Ты дал мне часть его жизни.
Это было похоже на правду. Риддл не только дал мне силы, чтобы пронести Шута через колонну, он позволил мне взять жизнь, чтобы передать чистую силу Шуту. Благодарность боролась во мне со стыдом. Я взглянул на Риддла. Он не смотрел на меня. Неттл сидела у его кровати на низком табурете, держа его руки в своих. Смогу ли я когда-нибудь погасить этот долг? Думаю, нет.
Я повернулся к Шуту. Он был слеп. Он не мог видеть, как Кетриккен тщательно протирала его кривые пальцы и слезы текли по ее щекам. Эти умные руки с длинными пальцами, которые жонглировали деревянными шариками или шелковыми лоскутами, вытаскивали монетки из воздуха, выразительно изображали сказки, которые он рассказывал. Теперь это были опухшие суставы и сломанные пальцы-палки.
— Это не твоя вина, — тихо сказала Кетриккен. — Мне кажется, Риддл знал, что делает. Он жертвует человеку.
Долгая пауза.
— Он заслужил то, что заработал, — сказала она, но не объяснила, что имеет ввиду. Вместо этого она вздохнула. — Тебе нужно больше, чем это. Тебе нужна горячая ванна, Шут. Ты до сих пор одержим своей личной неприкосновенностью?
Послышался странный звук. Возможно, теперь это был смех Шута.
— Пытки лишают достоинства. От боли можно кричать, умолять, пачкаться. Нет ничего личного, когда враги владеют вами, и не испытывают ни малейших угрызений совести, ни раскаяния в том, что готовятся сделать с вашим телом. Однако, среди моих друзей — да. Я по-прежнему одержим неприкосновенностью. Это как подарок от них. Восстановление малой части достоинства, которое у меня когда-то было…
Это была долгая речь и к концу ее он захрипел.
Кетриккен не спорила, не спрашивала его, сможет ли он сам помыться. Она просто спросила:
— Куда бы ты хотел пойти? В старые комнаты лорда Голдена? Детскую спальню Фитца? Старое логово Чейда?
— Все эти комнаты пустуют? — удивился я.
Она спокойно посмотрела на меня.
— Ради него другие люди могут и переехать, — она положила нежную руку на его плечо. — Он доставил меня в горы. Живой. Я никогда не забуду этого.
Он поднял скрюченную руку и положил на ее.
— Я буду выбирать осторожно. Как редко бывало раньше. Я хотел бы спокойно отлежаться, если можно. В логове Чейда. И чтобы никто не узнал ни про лорда Голдена, ни про Шута, — он повел мутными глазами и спросил: — Я чувствую запах еды?
Он был прав. Вернулась ученица целителя с горшком, плотно обернутым в тряпки. При ходьбе крышка его сдвигалась, и ароматные мясные запахи заполняли комнату. Позади нее мальчик нес миски, ложки, и корзину с булочками. Она остановилась у постели Риддла, чтобы обслужить его, а я заметил, что он оправился достаточно, чтобы принять полусидячее положение и взяться за еду. Он посмотрел мимо Неттл, встретил мой взгляд и криво улыбнулся. Незаслуженное прощение. Определенное дружбой. Я медленно кивнул ему, веря, что он поймет.
Я знал, что заслужить прощение Неттл будет труднее.
Девушка подошла, чтобы наполнить миску для Шута.
— Ты сможешь сесть? — спросил я его.
— Наверное, это единственное, что может заставить меня попробовать, — прохрипел он. Когда мы с Кетриккен подняли его и подложили подушки, чтобы ему было мягче сидеть, он добавил: — Я сильнее, чем ты думаешь, Фитц. Умираю, да. Но я буду бороться, пока могу.
Я не ответил, пока девушка с помощником не закончила раскладывать еду. Когда они отошли, я наклонился над ним и сказал:
— Съешь столько, сколько сможешь. Чем больше будет у тебя сил, и чем быстрее они вернутся, там скорее мы сможем использовать Скилл. Если ты захочешь.
Кетриккен поднесла ложку к его губам. Он попробовал, шумно всосал бульон, просто застонал от удовольствия, а затем попросил:
— Слишком медленно. Позвольте мне выпить его из чашки. Я так голоден.
— Горячий, — предупредила она его, но поднесла чашку к его рту. Руки, похожие на когти, направили ее, он хлебнул обжигающий бульон, дрожа от желания поскорее проглотить еду.
— Это он, — сказал Чейд. Я посмотрел вверх и увидел, что он стоит у подножия кровати Шута.
— Он, — подтвердил я.
Он кивнул, сдвинув брови.
— Риддлу удалось немного рассказать о том, что произошло, перед тем как Неттл прогнала меня. Он будет в порядке, Фитц, и меньше всего благодаря тебе. Это пример того, как твое невежество может причинить нам боль. Если бы ты вернулся в Баккип и стал бы учиться вместе с остальной группой Скилла, сегодня ты бы лучше контролировал себя.
Сейчас это было последнее, о чем мне хотелось говорить.
— Ты прав, — сказал я, и он замолчал, потрясенный такой быстрой победой. Я добавил: — Мы перенесем Шута в твою старую потайную комнату. Ты можешь навести там порядок? Нам нужен огонь, чистое постельное белье, свежий халат, теплая ванна и простая горячая еда.
Он даже не дрогнул.
— И мази. И тонизирующие травы для чая. Дайте мне немного времени. Сегодня вечером у меня сложные переговоры. И я должен попросить Кетриккен вернуться со мной к гостям. Когда я пришлю пажа, отнесите его в старую комнату леди Тайм по лестнице для слуг. Там будет шкаф с потайной дверцей. Войдите туда. Боюсь, мне придется сразу же вернуться на праздник. Но мы увидимся или сегодня поздно ночью, или завтра рано утром.
— Спасибо, — сказал я. Он серьезно кивнул.
Даже преисполненный благодарности, я знал, что в конце концов Чейд выставит счет за свое одолжение. Так было всегда.
Кетриккен поднялась, зашелестев юбками.
— Я должна вернуться к праздничному столу.
Я повернул голову и в первый раз за эту ночь действительно рассмотрел ее. Она была одета в шелка разных оттенков, белое кружево украшало воротник и юбки. Ее серьги были синие с серебром, волосы убраны под серебряную корону с бледными топазами. Должно быть, я выказал свое изумление, и она недовольно скривилась:
— Они наши торговые партнеры, им понравится, что я ношу их товары, и это упростит переговоры короля, — она улыбнулась и добавила: — И уверяю тебя, Фитц, мои украшения совершенно не сравнятся с теми, которые сегодня носит наша королева!
Я улыбнулся ей.
— Я знаю, вы любите простые одежды, но честно говоря, этот наряд очень идет вам.
Шут тихо заговорил.
— Если бы я мог увидеть вас…
Он вцепился в пустую миску. Кетриккен молча вытерла его губы.
Я хотел сказать ему, что мы исцелим его, и он снова будет видеть. По правде говоря, сейчас я жалел, что не принял неоднократные предложения Чейда чуть больше узнать о Скилле. Я посмотрел на Шута и задумался, сможем ли мы выправить криво сросшиеся кости, вернуть свет в его глаза, убрать серую бледность его кожи? Сколько здоровья мы можем ему вернуть?
— Я хочу, — сказал он внезапно. — Исцеление Скиллом. Я не верю в него. Я боюсь его. Но я хочу, чтобы это сделали. Как можно быстрее.
Я неохотно признался:
— Прямо сейчас мы скорее убьем, чем исцелим тебя. В тебе так много… травм. И ты слишком слаб после всего, что произошло с тобой. Несмотря на силу, которую я украл для тебя.
Кетриккен вопросительно посмотрела на меня. Пора было признаться, что ответа у меня нет.
— Я не знаю, насколько Скилл может восстановить тебя. Эта магия, собственно, просто подчиняет твое тело. Она подсказывает ему, как исправить повреждения быстрее, чем оно сделает, если его просто оставить в покое. Но то, что твое тело уже починило, сломанную кость, например… я не знаю, сможет ли оно выпрямить старый перелом.
Кетриккен тихо сказала:
— Когда группа исцелила тебя, я видела, что многие твои старые раны тоже затянулись. Исчезли шрамы.
Я не хотел напоминать ей, как их неистовое исцеление чуть не убило меня.
— Думаю, нам придется пробовать несколько раз. И, Шут, не надейся на многое.
— Мне нужно видеть, — вдруг сказал он. — Прежде всего мне нужно видеть, Фитц.
— Я не могу тебе обещать этого, — сказал я.
Кетриккен отступила от кровати. В ее глазах блестели слезы, но голос был тверд.
— Боюсь, мне пора возвращаться к гостям.
Она посмотрела в сторону выхода. Чейд ждал ее там.
— Я думал, у вас праздник, с менестрелями и танцами.
— Со стороны так оно и выглядит, но это деловые переговоры. И сегодня я опять королева Горного Королевства, а значит, игрок, которому выгодна победа Шести Герцогств. Шут, я не могу высказать, что я чувствую. Я полна радости снова увидеть тебя, и мне тяжело видеть тебя в таком состоянии.
Он улыбнулся, растягивая потрескавшиеся губы.
— Как и я, моя королева, — он с сожалением убрал улыбку и добавил: — За исключением «видеть».
Это вызвало у королевы смех, больше похожий на всхлип.
— Я вернусь, как только смогу.
— Но не сегодня, — сказал он мягко. — Я так устал, что едва могу держать глаза открытыми. Но очень скоро, моя королева. Скоро, если вам будет угодно.
Она присела в реверансе перед ним, а затем быстро ушла, шелестя юбками и постукивая каблуками. Я смотрел ей вслед.
— Она сильно изменилась, но не во всем, — заметил он.
— Ты говоришь гораздо лучше.
— Еда. Теплая кровать. Чистое лицо и руки. Общество друзей. Эти вещи очень лечат, — он вдруг зевнул и добавил: — И сила Риддла. Очень странная вещь — одолженная сила, Фитц. Это отличается от того, что я чувствовал, когда ты вложил свою жизнь в меня. Это звенящая беспокойная энергия внутри, жизнь одолженная, а не заработанная. Сердцу не нравится, но тело жаждет еще. Если бы это был кубок, не думаю, что удержался бы и не осушил его до дна.
Он медленно вздохнул и замолчал. Но я почти чувствовал, как он смакует ощущение дополнительной жизни, протекающей сквозь него. Я вспомнил боевое безумие, которое накатывало на меня, и как я будто обретал себя в этом сражении, жестоком и радостном, и продолжал борьбу еще долго после того, как понимал, что мое тело опустошено. Это опьяняло. А последующий крах был полным. Эта обманчивая сила, исчезая, требовала выкуп. Тогда я познавал ужас.
Шут опять заговорил.
— И все-таки я не лгал. Как бы я ни хотел принять горячую ванну, кажется, я скоро усну. Не могу вспомнить последний раз, когда я был в тепле, а мой живот так полон.
— Может, я отнесу тебя в комнату леди Тайм?
— Отнесешь меня?
— Как и раньше. Ты почти ничего не весишь, и это будет несложно.
Он помолчал. Затем сказал:
— Думаю, я могу идти сам. По крайней мере, часть пути.
Это озадачило меня, но я не стал спорить. Будто наши слова призвали его, в лазарет вошел паж. Волосы и плечи его были засыпаны снегом, в руке он нес фонарь. Он огляделся и позвал:
— Том Баджерлок? Я пришел за Томом Баджерлоком.
— Я здесь, — сказал я ему.
Неттл внезапно отошла от постели Риддла. Она схватила меня за рукав и отвела в сторону. Она посмотрела на меня, как ее мать, и на мгновение мне показалось, что сама Молли вернулась из могилы, чтобы отругать меня.
— Он говорит, что я не должна обвинять тебя, что он добровольно отдал тебе силу.
— Нет. Я просил его. Он знал, что если не поможет мне, я попробую один. Это моя вина. И мне очень жаль.
— Не сомневаюсь.
Я склонил голову, признавая. Через мгновение она добавила:
— Люди любят тебя гораздо больше, чем ты заслуживаешь, Том Баджерлок. А ты даже не веришь, что они любят тебя вообще.
Я все еще обдумывал ее слова, а она добавила:
— И я одна из этих людей.
— Неттл, я так…
— Повтори это, и я ударю тебя. Мне все равно, кто что увидит. Если бы я могла попросить тебя выполнить всего одно желание, я бы запретила тебе постоянно повторять эти глупые слова, — она отвернулась от меня и посмотрела на Шута. — Он был твоим другом в детстве.
По ее тону было понятно, что она видит в нем какое-то редкое существо.
— Да. Был.
— Что ж. Позаботься о нем. Риддл отдохнет и восстановится, — она приложила руки к вискам и потерла их. — А Би? Моя сестра?
— Я оставил ее с Фитцем Виджилантом. Думаю, с ней все будет в порядке. Я не хочу здесь надолго задерживаться.
Произнеся это, я подумал, сколько еще мне придется оставаться здесь? Буду ли я ждать, пока Шут не наберется сил, и мы не попробуем исцелить его Скиллом? Или уйти утром через камни, а через несколько дней опять вернуться в Баккип? Я разрывался. Мне хотелось быть одновременно в двух местах.
— Если она с Лантом, то все хорошо.
Я не уверен, что совсем согласился с ее словами, но сейчас было не самое лучшее время сообщать ей об этом. Спокойствие в ее голосе заставило меня задуматься, быть может, я недооценил молодого писца? Потом она разбудила во мне чувство вины, добавив:
— Мы должны послать птицу, чтобы сообщить, что с вами все в порядке.
Я взглянул на Шута. Он с трудом сохранял сидячее положение, кутая плечи в одеяло. Он выглядел трогательно слабым и старше меня лет на сто.
— Я сделаю это, — сказала Неттл, прежде чем я попросил ее. — Мне позвать гвардейца, чтобы он помог перенести твоего друга?
— Мы справимся сами, — сказал я.
Она сдержанно кивнула.
— Так и думала. Ты не хочешь, чтобы много людей знали, что он здесь. Хоть убей — не понимаю, почему. Но я уважаю твое желание оставить все в тайне. Большинство слуг заняты праздником, так что, если вы будете осторожны, то сможете незаметно перебраться в замок.
Так я повел Шута в старые комнаты леди Тайм. Это был долгий путь, холодный и сырой для нас обоих, но он хотел пройти его сам. Он завернулся в одеяло, а ноги его все еще были обмотаны тряпками. Ветер и снег неслись мимо нас, пока мы ковыляли по двору. Чтобы добраться до лестницы для слуг, нам пришлось долго обходить замок. Поднимаясь по ступеням, он схватил меня за руку, и с каждым шагом все больше опирался на меня. Мальчик вел нас, удивленно и подозрительно оглядываясь. В какой-то момент я понял, что на моей одежде остались пятна крови Шута. Я не стал ничего ему объяснять.
У двери старой комнаты леди Тайм паж остановился и протянул мне большой ключ на толстом голубом шнурке. Я взял его и маленький фонарь, и отпустил мальчика. Он проворно убежал. «Леди Тайм» уже не было десятки лет, но слухи, что она все еще навещает свои старые комнаты, не утихали. Это маскарад устраивал Чейда, и он до сих пор поддерживал его.
Комната, в которую мы попали, оказалась мрачной и запрелой. Стоящие на пыльном столике свечи еле горели. В комнате пахло заброшенностью и старыми приторными духами. И старухой.
— Я хочу присесть, — сказал Шут и чуть не упал мимо стула, который я вытащил для него. Он даже не сел, а просто свалился мешком. И замер, тяжело дыша.
Я открыл шкаф. Он был забит древними платьями и рубашками. Они воняли так, будто их никогда не стирали. Ворча на дурость Чейда, я опустился на четвереньки и пополз под одеждой, добираясь до задней стенки. Я стучал, толкал и тянул, пока панель внезапно не распахнулась.
— Нам придется поползать, — кисло сообщил я Шуту.
Он не ответил. Он заснул там, где сидел. Трудно было расшевелить его, но у меня получилось, и я потащил его через низкий проход в шкафу. Я помог ему устроиться перед камином в старом кресле Чейда, а затем пополз назад, чтобы запереть дверь в комнату леди Тайм изнутри и потушить свечи. К тому времени, как я закрыл вход и вернулся к Шуту, он снова задремал. Я опять разбудил его и спросил:
— Ванна или кровать?
Ванна со слегка дымящейся водой заполняла комнату легким ароматом лаванды и иссопа. Рядом с ней стоял стул с прямой спинкой. На низком столике лежало полотенце, стоял горшок мягкого мыла, мочалка, туника из хлопка, голубой шерстяной старомодный халат и несколько толстых носков. Все это пригодится.
Шут развернулся, как изломанная марионетка.
— Ванна, — пробормотал он.
— Как скажешь.
Я взял его палку-руку, а второй обнял за пояс и подвел его к стулу. Он упал на него так резко, что чуть не опрокинулся, и снова замер, переводя дыхание. Не спрашивая, я встал на колени и начал разворачивать длинные куски тряпья, которыми были обмотаны его ноги. Они пахли ужасно и слиплись так, что мне пришлось отдирать их. Я начал дышать через рот.
— Рядом с тобой стол, на нем все, что нужно для мытья. И одежда.
— Чистая одежда? — спросил он, будто я предложил ему горсть золотых. Он ощупью провел над столом, и рука его бабочкой порхала над этими дарами. Он поднял горшок с мылом, вдохнул его запах и всхлипнул, разрывая мне сердце. Потом осторожно поставил на место.
— О, Фитц. Ты не представляешь, — сказал он отрывисто. Затем его костлявая рука поднялась, и он зна ком попросил меня уйти.
— Позови меня, если потребуется, — сдался я.
Я взял свечу и отошел к стойкам со свитками в дальнем конце комнаты. Он прислушивался к моим шагам, и не очень обрадовался, когда я остановился, но это было все пространство, что я мог ему предоставить. Мне совсем не хотелось обнаружить его в ванне скромным и утонувшим. Я порылся в свитках, и нашел один про Дождевые чащобы, но когда я подошел к столу, то оказалось, что Чейд уже приготовил для меня полезное чтение. Три свитка рассказывали о надлежащей подготовке и использовании «человека короля». Тут он прав. Мне стоит больше узнать об этом. Я отнес их в старую кровать Чейда, зажег рядом с ней свечи, скинул сапоги, и, устроившись на подушках, начал читать.
Я прочел треть первого свитка, нудного и чересчур подробного, о выборе человека, который способен делиться силой, прежде чем услышал нежный плеск воды, когда Шут погрузился в ванну. Какое-то время все было тихо. Я прочитал свиток, и время от времени поглядывал, чтобы удостовериться, что он не уснул и не затонул там. Немного отмокнув, он начал медленно мыться. Он слегка стонал от боли в расслабляющихся мышцах. Ему потребовалось время. Я читал уже третий свиток, более полезный, который описывал точные признаки, что человек короля превысил свои возможности, и рассказывал, как заново напитать его силой, если это требуется, когда услышал долгий вздох, а затем звуки, будто кто-то покидает ванну. Я не смотрел в его сторону.
— Помочь тебе найти полотенца и халат?
— Я справлюсь, — коротко ответил он.
Я закончил читать и изо всех сил старался не уснуть, когда он сказал:
— Я потерял направление. Где ты?
— Здесь. На старой кровати Чейда.
Даже вымытый и в чистой одежде, он по-прежнему выглядел ужасно. Старый голубой халат висел на нем, как вялый парус на позабытом корабле. Он вцепился в спинку стула. С его волос еще стекала вода. Они едва ли доставали до ушей. Его слепые глаза мертво смотрели с изможденного живого лица. Он тяжело дышал. Я поднялся и взял его за руку, чтобы проводить к кровати.
— Сытый, чистый в тепле. Новая одежда. Мягкая кровать. Если бы я так не устал, я бы заплакал от благодарности.
— Вместо этого лучше поспи.
Я убрал одеяло. Он сел на край кровати. Его руки гладили чистое постельное белье, трогали мягкую подушку. Потом он с усилием забросил на кровать ноги. Когда он лег, я не стал ждать и укрыл его одеялом, как укрывал Би. Его руки вцепились в него.
— Ты останешься со мной на ночь? — это был вопрос, а не просьба.
— Если хочешь.
— Хочу. Если ты не против.
Я открыто разглядывал его. Очищенные от грязи, шрамы ярче проступили на его лице.
— Я не против, — тихо сказал я.
Он закрыл подернутые дымкой глаза.
— Помнишь… случай, когда я попросил тебя остаться со мной ночью?
— В палатке Элдерлингов. На Аслевджале, — вспомнил я.
Мы оба помолчали, потом молчание затянулось. Я думал, что он заснул. Я вдруг почувствовал себя измотанным, перешел на другую сторону кровати, сел на край, а потом растянулся рядом с ним, так же осторожно, как когда-то — рядом с малышкой Би. Мои мысли перешли к ней. Что за день я ей устроил! Уснет ли она сегодня ночью, или ее будут мучить кошмары? Останется ли она в постели или уползет прятаться за стеной моего кабинета? Странная малютка. Я должен был больше заботиться о ней. Я хотел, каждой каплей крови хотел, но жизнь всегда диктует свои правила. И теперь я здесь, вдали от нее, доверил ее человеку, которого едва знал. И оскорбил.
— Ничего не спросишь? — прозвучал в темноте голос Шута.
Мне казалось, вопросы должны быть у него. И первым делом он мог спросить: «почему ты убил меня?»
— Я решил, что ты уснул.
— Скоро усну, — он тяжело выдохнул. — Ты так мне веришь, Фитц. Прошли годы, я ушел из твоей жизни, ты убил меня. А потом спас.
Я не хотел говорить об этих ударах кинжалом.
— Твоя курьер добралась до меня.
— Какая?
— Бледная девушка.
Он помолчал, а затем печально проговорил.
— Я послал к тебе семь пар курьеров. За восемь лет. Пришла только одна?
Семь пар. Из четырнадцати только одна добралась до меня. Может, двое. Волна страха охватила меня. Он бежал, и его тоже преследовали?
— Она умерла вскоре после того, как нашла меня. Те, кто преследовал ее, заразили ее каким-то паразитами, поедающими ее тело изнутри.
Он долго молчал.
— Они любят такие вещи. Легкую боль, которая все время увеличивается. Они любят, когда те, кого они мучают, надеются и умоляют о смерти.
— Кто любит? — тихо спросил я.
— Слуги, — безжизненным голосом ответил он.
— Слуги?
— Они привыкли быть слугами. Когда Белые населяли мир, их предки служили Белым. Народу-пророку. Моим предкам.
— Ты Белый.
Об этом народе мало писали, и все, что я знал о Белых, я узнал от Шута. Когда-то Белые жили среди людей. Долгоживущий народ, наделенный даром пророчества и умеющий видеть будущее. Постепенно вымирая и растворяясь среди людей, она потеряли свой уникальный дар, но каждые несколько поколений в мир приходил новый пророк. Истинный Белый, такой, как Шут.
Он скептически хмыкнул.
— Они хотели, чтобы ты так думал. И я. Правда в том, Фитц, что во мне достаточно крови Белых, которая проявляется почти как настоящая.
Он судорожно вздохнул, будто хотел сказать больше, но передумал. Его слова сбили меня с толку.
— Много лет назад ты говорил другое.
Он повернул голову, будто мог увидеть меня.
— Тогда я сам верил в это. Я не обманывал тебя, Фитц. Я повторял тебе ложь, которую мне твердили, ложь, в которую я верил всю свою жизнь.
Я напомнил себе, что я в любом случае никогда не верил в это. Но все-таки спросил:
— Значит, ты не Белый Пророк? А я — не твой Изменяющий?
— Что? Конечно, я Белый Пророк. А ты — мой Изменяющий! Но я не чистокровный Белый. Сотни лет в этот мир не приходили чистокровные Белые.
— А… Черный человек?
— Прилкоп? Гораздо старше меня и, вероятно, более чистокровный. И, как все постаревшие Белые, с возрастом он потемнел.
— Разве он потемнел не после того, как выполнил свою миссию как Белый Пророк? Повернул мир на лучший путь?
— О, Фитц, — сказал он устало и печально. Долго молчал, а потом продолжил: — Я не знаю. Все это Слуги вынули из меня. Все, что я думал, что знал, всю уверенность. Ты когда-нибудь стоял на песчаном пляже во время прилива? Чувствовал, как волны окутывают твои ноги и высасывают песок из-под тебя? Теперь это — моя жизнь. Я чувствую, что с каждым днем все глубже погружаюсь в неизвестность.
Сотни вопросов роились в моей голове. И я вдруг понял, что все-таки верил, что он был пророком, а я — его Изменяющим. Я верил в это, я вытерпел все, что он предсказал мне, я доверился ему. И если все это было ложью, обманом, призванным использовать его, он, в свою очередь, обманывал и меня? Нет, в это я поверить не мог. В это я не должен был верить.
— Здесь есть еда? Я опять голоден.
— Я посмотрю.
Я скатился с кровати и пошел к очагу. Тот, кого отправил сюда Чейд, основательно сделал свою работу. На краю камина стоял закрытый горшок, теплый, но не горячий. Я подвесил его над огнем и заглянул внутрь. В жирном бульоне плавали кусочки курицы, мясо разварилось до тонких нитей. Лук, сельдерей и пастернак дружно всплыли на поверхность.
— Тушеная курица, — сказал я ему. — Тебе принести немного?
— Я встану.
Его ответ удивил меня.
— Сегодня, когда я спешил с тобой сюда, я думал, ты стоишь на краю смерти. Теперь ты выглядишь почти как раньше.
— Я всегда был сильнее, чем выгляжу, — он медленно сел и свесил ноги, ощупывая пол. — Но не обманывайся. Сомневаюсь, что я пережил бы еще пару ночей на морозе. Последние несколько дней я почти не помню. Голод, холод, боль. Никакой разницы между днем и ночью, разве что ночью холоднее.
Он встал и покачнулся.
— Я не знаю, где ты, — беспомощно пожаловался он.
— Стой, — велел я ему, будто он мог сделать что-то другое.
Я поставил маленький столик рядом со старым креслом Чейда, а затем провел к нему Шута. На полке я нашел посуду и столовые приборы. Леди Розмэри хранила вещи аккуратнее, чем Чейд когда-то. Я принес ему миску с курицей и ложку, а затем нашел бутылку бренди и пару бокалов.
— Ты сильно голоден? — спросил я его, заглядывая в горшок. От запаха пищи и у меня проснулся аппетит. Работу по переходу через колонну в основном сделал Риддл, но с того момента, когда я ел в последний раз, прошло много утомительных часов.
— Съешь что-нибудь, — ответил Шут, почувствовал мое колебание.
Я положил еду себе и сел в кресло Розмэри, поставив тарелку на колени. Шут поднял голову.
— Я чувствую запах бренди.
— Слева от тебя бокал.
Он убрал ложку в сторону, и дрожащая улыбка изогнула его губы.
— Бренди с Фитцем. У огня. В чистой одежде. С едой. В последний раз, и я умру почти счастливым.
— Давай опустим мысли о смерти и отдохнем.
Он улыбнулся еще шире.
— На время, старый друг. На время. Что бы ты ни сделал со мной до того, как мы прошли через камни, жертва Риддла, еда, тепло и все остальное вытащило меня из этой пропасти. Но не будем обманывать друг друга. Я знаю, какую гниль ношу в себе. Знаю, что ты ее видел, — он поднял скрюченную руку, чтобы почесать покрытую шрамами щеку. — Это не случайное совпадение, Фитц. Они умышленно сделали это, обдуманно оставили шрамы на моем лице и срезали следы Скилла с моих пальцев. Я не предполагал, что смогу убежать. Они вселили в меня медленную смерть, а потом шли по моим следам, пока я ковылял, следя, как я с каждым днем теряю силы, угрожая тем, кто мог бы поддержать меня. Мне кажется, я шел быстрее и дальше, чем они рассчитывали, но вполне возможно, что это просто мои фантазии. Они видят все вероятности гораздо шире, чем мы с тобой можем представить, ведь в их руках — карта лабиринта времени, составленная из сотен тысяч пророчеств. Я не спросил, почему ты ударил меня, ведь я знал. Они привели мир в движение и ждали, что ты исполнишь их злую волю. Они стремились причинить тебе такую боль, чтобы ты убил меня. Но у них не вышло. И тем не менее ты все еще Изменяющий, и ты изменил мою смерть, напитав меня силой, — он вздохнул. — Но, возможно, ты нашел и привел меня сюда по их воле. Станет ли это камешком, который вызовет лавину, Фитц? Я не знаю. Я долго пытался понять, какой путь мне выбрать в клубящемся тумане вероятностей, как когда-то. Но нет, после того, как ты вернул меня из мертвых, я потерял этот дар.
Я не знал, что ему сказать. Я давно понял, что чем больше вопросов задаешь Чейду или Шуту, тем крепче становится их молчание. Если же оставить их в покое, они скажут даже больше, чем хотели поначалу. И поэтому я съел часть курицы, потягивал бренди Чейда и раздумывал о Слугах, о его нежданном сыне и даже о судьбе курьеров, посланных им, но не добравшихся до меня.
Он закончил с едой, погремев ложкой по тарелке, чтобы убедиться, что ничего не осталось. Я наполнил его бокал бренди.
— Вытри губы, с левой стороны, — сказал я ему тихо.
Мне было больно смотреть, как он ест, жадно и неряшливо. Убрав его тарелку, я вытер со стола брызги и капли бульона. Я не хотел стыдить его, но, протерев лицо, он признался:
— Я ем, как голодный пес. Слепой, голодный пес. Боюсь, я привык как можно быстрее проглатывать еду. Трудно забыть что-то, чему специально обучали.
Он отхлебнул из своей чашки и откинул голову назад. Глаза закрылись, но только когда его рука слабо дернулась, чуть не выронив чашку, я понял, что он заснул.
— Вернемся в кровать, — сказал я ему. — Если ты несколько дней будешь отдыхать и есть, мы сможем понемногу начать твое лечение.
Он пошевелился, а когда я взял его за руку, поднялся на дрожащие ноги.
— Пожалуйста, как можно скорее. Я должен стать сильнее, Фитц. Я должен жить, и должен уничтожить их.
— Что ж. Давай начнем с того, что проспим эту ночь, — предложил я ему.
Я отвел его обратно к кровати и хорошенько укутал в одеяло. Стараясь не шуметь, я убрал комнату и подбросил в огонь дров. Наполнил чашку бренди. Это было ежевичное бренди, гораздо лучшего качества, чем я мог себе позволить в молодости. И все-таки устойчивый ягодно-цветочный вкус перенес меня в те дни. Я со вздохом опустился в кресло Чейда и вытянул ноги к огню.
— Фитц?
— Я здесь.
— Ты не спросил меня, почему я вернулся. Зачем я искал тебя.
Его голос был пропитан усталостью.
— Курьер сказала, что ты ищешь своего сына. Своего нежданного сына.
— Боюсь, это безнадежно. Мне казалось, я нашел его там, на рыночной площади города, — он покачал головой. Его голос стал ниже. Мне пришлось напрячься, чтобы разобрать слова. — Он — то, что им нужно. Слугам. Они думали, что я знаю о его существовании. Довольно долго допрашивали меня, пытаясь выжать из меня тайну, которой я не знал. А когда, наконец, они сказали мне, стало ясно, что я совершенно ничего не знаю о нем. Они, конечно, не поверили. Снова и снова они хотели вызнать, где он и у кого родится. Многие годы я повторял, что это невозможно. Я даже спросил их: «Если такой ребенок существует, неужели я бы оставил его?» Но они были так уверены, и я тоже поверил, что они правы.
Он замолчал. Я подумал, что он заснул. Как мог он заснуть посреди такой ужасной истории? Когда он снова заговорил, его голос стал хриплым.
— Они считали, что я солгал им. После того, как они… схватили меня.
Он замолчал. Я слышал, как старается, чтобы голос не дрожал, когда он вновь заговорил:
— Сначала, когда мы вернулись, я и Прилкоп, они выражали нам почтение. Начались долгие вечера пиров, и они просили нас снова и снова рассказывать о каждом моменте того, что мы видели и что делали. Писцы все записывали. Это… это ударило мне в голову, Фитц. Быть удостоенным такой чести и славы. Прилкоп был более сдержан. Однажды он исчез. Они сказали мне, что он решил посетить свою родину. Но шли месяцы, и я начал подозревать, что мне лгут, — он закашлялся. — Я надеюсь, что он сбежал или умер. Ужасно думать, что он до сих пор в их руках. Но тогда начались их бесконечные расспросы. А потом, после того как они открыли, что же собственно ищут, а у меня так и не нашлось ответов для них, ночью они вывели меня из комнаты. И начались пытки. Поначалу все было не так уж плохо. Они настаивали, что я знаю, и что если меня долго не кормить или держать в холоде, я вспомню что-нибудь, сон или случай. И я поверил им. Я пытался вспомнить. Но в то же время я впервые послал гонцов к тем, кто мог что-то знать, чтобы предупредить их, чтобы они спрятали ребенка, пока не я приду за ним.
Загадка разрешилась. Послание, отправленное Джофрон, и ее настороженность сразу обрели для меня смысл.
— Я думал, что я был осторожен. Но они узнали. Они снова заперли меня. Кормили и поили, и ничего не спрашивали. Но я слышал, что они сделали с теми, кто помогал мне. О, Фитц. Ведь они были совсем дети!
Он вдруг задохнулся, а потом внезапно заплакал. Я хотел подойти к нему, но у меня не было для него утешения. И я знал, что ему не нужно ни сочувственных слов, ни теплых прикосновений. Он не хотел ничего из того, что не смог дать этим жертвам. Так что я вытирал слезы со своих щек и ждал.
Наконец он закашлялся и натянуто произнес.
— И все же. Были те, кто остался верен мне. Время от времени, они присылали мне сообщения, давали знать, что еще двое смогли сбежать и попробуют предупредить моих друзей. Я хотел сказать им, чтобы они прекратили, но не мог ответить на их сообщения. В те годы Слуги взялись за меня всерьез. Время боли сменяло время одиночества. Голод, холод, безжалостный свет и жар солнца, а затем — искусные пытки.
Он замолчал. Я знал, что его история не закончена, но решил, что он сказал столько, сколько смог произнести вслух. Я оставался, где был, прислушиваясь к пламени, к треску горящего дерева. В этой комнате не было окон, но я слышал отдаленный вой ветра в печной трубе и понял, что буря набирает силу.
Шут зашептал. Мне потребовалось некоторое время, чтобы отделить его слова от воя штормового ветра.
— …поверил им. Он где-то был. Они перестали задавать мне вопросы о нем, но продолжали мучить. Когда же они прекратили… я понял, что Слуги нашли его. Я не знал, используют ли они его или уничтожат, чтобы помешать ему изменить мир. Что бы они ни делали, мне ничего не говорили. Забавно. Много лет назад я послал к тебе людей, чтобы ты нашел моего сына. Суждено было дойти только одному курьеру. И слишком поздно, чтобы спасти его. Опоздал на годы.
Его голос слабел, стекал в сон.
Я тихо заговорил, не желая его разбудить, но слишком заинтересованный, чтобы сдержаться.
— Много лет назад ты сдался? Курьеру потребовались годы, чтобы добраться до меня?
— Годы, — устало сказал он. — Много лет назад, когда я еще надеялся. Когда я еще верил, что Слуги могут показать лучший путь. Если бы я смог первым добраться до мальчика…
Его голос затих. Я смотрел в огонь и думал о Би. Сейчас она спит в своей кровати. Завтра днем, если голуби успеют долететь, Рэвел сообщит ей о птице, и что я благополучно добрался до Баккипа. Сегодня же мне нужно найти бумагу, написать ей письмо и отправить его с курьером. Мне нужно объяснить ей, почему я оставил ее так внезапно, что мне потребуется больше времени, чем я думал поначалу. Я обдумывал, не послать ли за ней. Каждый ребенок должен побывать в замке Баккип на Зимнем празднике! Но потом я понял, что она не успеет приехать вовремя. Я также не мог решить, кому доверяю настолько, чтобы отпустить ее в долгую зимнюю дорогу из Ивового леса в Баккип. В следующем году, я пообещал себе. В следующем году мы пораньше выедем из поместья и поедем в замок. Только я и она.
Я наслаждался этой мыслью, пока вдруг не подумал о Шуте и его нежданном сыне. Он никогда не знал своего ребенка. Значит ли это, что он никогда не мечтал делить с ним такие вещи? Я заговорил с огнем.
— Курьер не могла сказать мне, где искать ребенка. И я понятия не имел о том, сколько ему может быть лет.
— Я тоже. И не знаю, где он. Знаю только, что многие пророчества говорили о таком ребенке. Слуги были убеждены, что такой ребенок должен где-то быть. Они требовали ответа от меня всеми способами, какие только могли придумать. Не верили, что я не знаю такого ребенка. Что я уже не мог увидеть, где он и кто он…
Внезапно он застонал и выгнулся на кровати.
— Это было так давно… мой живот. Ох, — он сжался, а потом откатился на край кровати. — В этой комнате есть уборная? — спросил он отчаянно.
Желудок Шута ужасно бурчал, пока я вел его к узкой двери. Он оставался внутри так долго, что я начал беспокоиться. Затем дверь открылась, и он вышел на ощупь. Я взял его за руку и повел к кровати. Он слабо растянулся на ней, и я укрыл его. Какое-то время он просто дышал. Потом сказал:
— Может, никакого сына никогда не было. Я очень надеюсь на это. Пусть бы он никогда не существовал, они бы не нашли его, не уничтожили, не сделали своей пешкой, — он снова застонал и беспокойно заметался по кровати. — Фитц?
— Я здесь. Тебе принести что-нибудь? Бренди? Воды?
— Нет. Спасибо.
— Поспи. Тебе надо отдохнуть. Завтра мы подумаем, чем тебя кормить. Нужно укрепить твои силы, прежде, чем группа займется твоим лечением.
— Я сильнее, чем кажусь. Сильнее, чем тогда, когда ты нашел меня.
— Возможно. Но я больше не стану рисковать без необходимости.
Долгое молчание. Бренди и еда начали действовать. На меня вдруг навалилась дневная усталость. Я подошел к другой стороне кровати и скинул сапоги. Я сбросил верхнюю одежду и повалился на огромную кровать рядом с Шутом. Перина была глубокой и мягкой. Я зарылся в нее и закрыл глаза.
— Фитц.
— Что?
— Ты можешь убить ради меня?
Мне не нужно было обдумывать ответ.
— Да. Если понадобится. Но, Шут, здесь ты в безопасности. Вокруг тебя прочные стены замка. Я рядом. Никто не знает, где ты. Спи спокойно.
— Ты можешь убить ради меня, если я попрошу тебя?
Он повторил свой вопрос, будто в бреду. Я мягко проговорил:
— Тебе не придется просить меня. Если кто-то угрожает тебе, я убью его. Это так просто.
Я больше не предлагал ему уснуть. Не так-то это просто после пыток. До сих пор бывали ночи, когда я, вздрогнув, просыпался, думая, что вернулся в подземелье Регала. Мало что могло привести к такому внезапному приливу ужаса: запах определенного вида угля, скрип затягивающейся веревки, лязг, похожий на захлопнувшуюся дверь камеры. Даже просто темнота. Просто одиночество. Не открывая глаз, я положил на его плечо руку.
— Ты в безопасности. Я могу посторожить, если хочешь.
— Нет.
Он положил свою худую руку на мою. В огне тихо потрескивали дрова. Я слушал его дыхание. Он снова заговорил.
— Я говорил не об этом. Это послание я отправил с последними четырьмя курьерами. Не люблю просить помощи. Мне было стыдно, стыдно просить тебя о чем-то после того, как я безжалостно использовал тебя. Но мне больше некого просить. Я пытался сделать это сам. Они перестали допрашивать меня. Начали оставлять меня одного. И в один прекрасный день они потеряли бдительность. Наверное. Я бежал. Я думал, что я убежал. Я нашел друзей, они укрыли меня и позволили отдохнуть. Я знал, что должен сделать. Знал, что должно быть сделано, и готовился к этому, как мог. Я старался. Но они ждали меня. Они поймали меня и тех, кто дал мне приют. Больше они не заботились об изяществе допросов. Чистая жестокость. Ломали кости. Лишили зрения.
— Что ты наделал? — я почти перестал дышать.
— Я попытался и только все испортил. Они смеялись надо мной. Говорили, что я всегда был неудачником. Но ты не такой. Ты бы знал, как это сделать. Ты учился этому. И был очень хорош в этом.
Теплая кровать не могла прогнать холод, охвативший меня. Я двинулся, но его рука вдруг крепко, как смерть, схватила мою руку.
— Когда-то ты был лучшим. Лучшим убийцей. Чейд готовил тебя к этому, и ты был хорош.
— Хорош для убийства людей, — повторил я деревянным голосом. Эти слова, произнесенные вслух, потеряли всякий смысл. Хороший творец смерти.
Тишина плотнее, чем тьма, разделила нас.
Он снова заговорил. Отчаяние наполнило его голос.
— Мне противно просить об этом. Я знаю, что ты выбросил это из своей жизни. Но я должен. Когда я отдохну, когда я все тебе объясню, ты поймешь. Их надо остановить, и только смерть способна на это. Между ними и их деяниями стоишь только ты. Только ты.
Я молчал. Он был не в себе. Шут никогда бы не попросил меня об этом. Он был слеп и болен. Он жил в кошмаре. И по-прежнему боялся. Но теперь он был в безопасности. Ему станет лучше, его разум прояснится. Он снова станет собой. Он будет извиняться. Если вообще вспомнит этот разговор.
— Пожалуйста, Фитц. Я прошу тебя. Они должны умереть. Это единственный способ остановить их, — он мучительно вздохнул. — Фитц, ты убьешь их? Всех. Положишь конец им и ужасам, которые они творят?
Он помолчал и добавил то, что я боялся услышать.
— Пожалуйста. Ради меня.

Глава тридцать вторая
Налёт

По словам местных жителей, в каждом поколении рождается всего один истинный Белый Пророк. Довольно часто ребенок рождается у людей, которые не знают, что в их жилах течет такая кровь. Если семья живет там, где почитают Белых Пророков, устраиваются праздники и торжества. До десяти лет чудесный ребенок воспитывается дома. После этого семья совершает хождение к Белому Острову, который считается родиной Белого народа, а теперь там живут Слуги Архива, — те, кто посвятил себя хранению записей и пророчеств Белых пророков. Ребенка с радостью встретят и возьмут под опеку.
Говорят, каждый сон, приснившийся ему там, будет записан. До двадцати лет он не имеет права читать сохранившиеся пророчества других Белых, чтобы это знание не испортило чистоты его видений. После того, как ему исполнится двадцать, начинается его образование в Архивах.
Один путешественник рассказал печальную историю о Белом ребенке, рожденном в далекой деревне, где народ не знал о Белых пророках. Когда время для нового Белого Пророка пришло, но о ребенке никто не сообщил, Слуги Архива взялись за чтение всех пророчеств, которые могли упомянуть такое отсутствие. Их изыскания повели послов в те отдаленные края. Они вернулись и рассказали печальную историю: бледного ребенка посчитали уродом и дурачком и оставили умирать от голода в колыбельке.
«Хождения Шейкерлума»,  Риппл Шейкерлум

Когда мы вернулись в Ивовый лес, уже стемнело и сильно похолодало. Фитц Виджилант не так хорошо правил, как отец или Риддл. Лошади знали дорогу домой, но он никак не мог удержать колеса фургона в колеях, как делал отец, и они то и дело выскакивали из них в сугробы, от чего фургон подбрасывало. В темноте, на дороге, укрытой падающим снегом, управлять лошадьми конечно сложнее, чем кажется. Я завернулась в несколько одеял в задней части фургона, беспокоясь об отце, раздумывая о нищем и мечтая поскорее оказаться дома. Я очень устала и чувствовала себя несчастной от того, что про меня так быстро забыли. Не помогло даже то, что Фитц Виджилант и Шан сжались на козлах, закутались в пледы и тихо беседовали, возмущаясь тем, что произошло в городе. Они говорили об отце и Риддле так, будто я глухая и будто мои чувства совершенно им безразличны.
Они видели случай с собакой, но укрылись в толпе, чтобы не навлечь на себя возможных неприятностей. Шан горячо надеялась, что сплетни из Приречных дубов не свяжут ее имя с сумасшедшим Томом Баджерлоком, защищавшим собаку. Ее достаточно унизило то, как он говорил с ней в таверне, на глазах у всех! Фитц Виджилант не мог понять, какое отношение мой отец и Риддл имели к этому нищему, и, казалось, больше всего задело их обоих то, что им ничего подробно не объяснили. Это казалось им невероятной грубостью, и всю долгую дорогу от холма Виселиц они не сказали мне ни слова. На этой тряской дороге холод крепко сжал свой кулак вокруг меня. Я то и дело проваливалась в неприятную дрему, но дорога вытряхивала меня из нее.
К тому времени, когда мы подъехали к поместью, я чувствовала себя больной от качки и тряски. В последний раз я проснулась, когда Фитц Виджилант натянул вожжи прежде, чем высокие двери дома распахнулись, и спрыгнул, крича на конюха. Он аккуратно снял Шан с сиденья и сказал, чтобы она поспешила в дом и согрелась. Она удивилась, почему на ступенях не ждет слуга с фонарем, чтобы указать ей дорогу. Фитц Виджилант согласился, что слуги здесь очень распущены и нуждаются в дрессировке. Они же знали, что мы вернемся вечером. Они должны были ждать.
От падающего снега мое одеяло стало еще тяжелей. Мышцы, затекшие от долгого сидения, оказывались передвигаться по трясущемуся фургону. Я изо всех сил старалась выбраться из-под одеял, когда Фитц Виджилант подошел к задней части фургона.
— Идите сюда, Би, — сказал он.
— Я пытаюсь, — ответила я.
Он раздраженно, нетерпеливо схватил край одного одеяла и потащил его, отчего на меня скатился целый сугроб снега. Я ахнула от ужаса и тщетно попыталась удержать рыдания. Он потрясенно посмотрел на то, что сделал, но со мной заговорил строго:
— Вы уже не ребенок. Это просто снег. Мы все устали и замерзли, но мы дома. Идите сюда, я отнесу вас в дом и мы согреемся.
Я не ответила. Резкий рывок одеяла опрокинул мою сумку. Я на ощупь пыталась собрать свои драгоценные покупки в темном фургоне. Сейчас они разлетелись во все стороны, теряясь под мешаниной снега и одеял. Наверное, он не видел, что я делала, потому что сказал:
— Идемте, Би, или я оставлю вас здесь.
Я сделала вдох и отрывисто произнесла.
— Не волнуйтесь за меня. Пожалуйста, уходите.
— Я не шучу!
Я не ответила, и, молча постояв у фургона, он повернулся и зашагал к дому. Подошел мальчик-конюший с фонарем, ожидая, когда можно будет забрать фургон и распрячь лошадей. Он откашлялся.
— Я спешу, — сдавленно сказала я.
— Вам не нужно спешить, — сказал он, и вдруг это оказался Персеверанс. Он поднял фонарь выше, свет и тени заполнили фургон.
— Мне просто нужно найти вещи, которые купил папа, — сказала я. Слезы наворачивались на глаза, но я не позволила им вылиться.
Он промолчал, просто поднялся на колесо, забрался в фургон и стал осторожно перебирать одеяла и пледы. Каждую вещь он отряхивал от снега прежде, чем положить на сиденье, и мало-помалу, нашлись все наши покупки. Я собрала их и начала аккуратно складывать обратно в сумку.
Хлопнула дверь поместья, запрыгали тени, и я смутилась, увидев идущего к нам Рэвела с большим фонарем.
— Леди Би? — крикнул он.
— Еще минуточку, пожалуйста, — хрипло отозвалась я. Я пыталась. Зачем они все торопят меня, когда я так замерзла?
Он подошел к краю фургона и наблюдал, как я заканчиваю собирать свои маленькие свертки. Он выглядел потрясенным и раздраженным. И все-таки кивнул Персеверансу, будто обещая, что никогда не забудет его услугу, а мальчик поклонился ему. Когда все вещи оказались собранными, я медленно встала и с трудом поковыляла в конец фургона.
— Большие пакеты принадлежат леди Шан и писцу Фитцу Виджиланту, — сказала я ему, когда он поднял брови, разглядев остальные корзины и мешки.
— Я понимаю, — серьезно ответил он. — Мальчик, я пошлю кого-нибудь забрать эти вещи. Потом можешь увезти упряжку и фургон в конюшню.
— Да, сэр, — ответил Персеверанс.
Затем, к моему удивлению, Рэвел поднял мою сумку, взял меня на руки и понес к дому. Он был высокий мужчина, выше отца, и ему было легко нести меня и мои вещи. Я устала, мне было трудно сидеть прямо в его руках. Мой лоб потерся о его щеку, и я удивилась, что она такая же гладкая, как и мои щеки. И пахло от него замечательно, как от розы, но с тонким ароматом специй. Не задумываясь, я сказала ему:
— От вас так чудесно пахнет!
На его худом лице озабоченность сменилась улыбкой.
— Приятно слышать, леди Би. Я сам смешиваю душистые масла для себя. Быть может, когда-нибудь вы поможете мне сделать это?
— С удовольствием! — объявила я с искренним восторгом.
— Договорились. Когда я начал здесь работать, ваша мать научила меня смешивать разные ароматы. Будет только справедливо, если я передам вам то, чему она учила меня.
Я сидела на его руке, дрожа от холода. Свободной рукой он открыл дверь и, не останавливаясь, пронес меня через прихожую, по коридору, прямо в мою комнату. Кэфл только что закончила разжигать камин, и Рэвел опустил меня перед ним.
— Она вся в снегу! Леди Би! В фургоне не было пледов?
Я слишком устала, чтобы объяснять ей. Пока Кэфл снимала с меня мокрую одежду, Рэвел заговорил.
— Она основательно промерзла. Я попрошу кухарку Натмег прислать поднос с горячей едой и чаем. Ты присмотришь за ней?
Она встревоженно посмотрела на него.
— Леди Шан приказала мне быстро принести ее покупки. Она хочет, что я помогла ей…
— Я найду другого, кто поможет ей, — твердо объявил Рэвел. Он шагнул к двери, помолчал и добавил: — Леди Би, нам не сообщили, что случилось с вашим отцом и Риддлом, и я слегка обеспокоен тем, что они не вернулись вместе с вами.
Он понимал, что его положение не дает ему права спрашивать об этом, но я теперь знала, что он — мой союзник и поделилась той малостью, что знала сама.
— На рынке со мной заговорил нищий. Когда он обнял меня, отец испугался за меня, напал на него и сильно ранил. А потом узнал, что этот нищий — его старый друг. И они с Риддлом унесли нищего через камень на холме Виселиц в замок Баккип, где его могут спасти.
Слуги переглянулись над моей головой, и я поняла, что мой правдивый отчет прозвучал для них полным бредом.
— Как странно! — тихо сказала Кэфл.
— Что ж. Уверен, ваш отец знает, что делает, и Риддл тоже. Очень практичный человек этот Риддл.
Его тон предполагал, что отец мой — человек не всегда практичный. Глупо было бы не согласиться с ним. Он выскользнул за дверь.
К тому времени, как Кэфл помогла мне надеть ночную рубашку, меня била крупная дрожь. Ночная рубашка была красной, сшитая мамой. Кто-то постирал ее и принес в мою комнату. Она сняла с кровати одеяло, прогрела его у огня и обернула вокруг меня. Я не возражала, когда она усадила меня в кресло и пододвинула к камину. В дверь постучали, и вошел мальчик с подносом, полным дымящейся еды. Она поблагодарила его и отпустила. Когда она поставила поднос на низенький столик около меня, я сказала ей:
— Я не забыла про вас. Я привезла вам подарки из города.
В ее глазах загорелся интерес, но она ответила:
— Отложим это на завтра, моя леди. Сегодня вам надо поесть горяченького и лечь в теплую постель. Ваше лицо до сих пор бело-розовое от холода.
Она подняла мой серо-красный платок, одобрительно взвесила на руке тяжелую шерсть и положила его сушиться. Разбирая остальные вещи из моей сумки, она нашла пакеты и безделушки, которые я купила для нее, и сразу же завладела ими, то и дело благодаря меня за то, что я не забыла о ней. Я подумала о платках, которые купила для Рэвела. Понравятся ли они ему? Я вспомнила его запах. Я знала, что ему понравится одна из маминых свечей. Мое сердце сжалось при мысли, что придется расстаться с одной из них, но мне хотелось сделать это. Он заслужил. Кэфл помогла мне лечь в постель, а потом прошлась по комнате, наводя порядок и напевая.
Кажется, я заснула еще до того, как она вышла из комнаты. Проснулась я часа через два. Комнату освещал только огонь в камине. Я попыталась обдумать прошедший день. День, вместивший в себя удивление и кошмар, а потом так внезапно окончившийся! Я не понимала, почему отец не взял меня с собой, и почему этот нищий оказался таким важным. Отец сказал, что это его старый друг. Как это может быть? Но некому было задать эти вопросы. В доме было очень тихо. Я выскользнула из постели, подошла к окну и открыла ставни. Небо было черным, густо падал снег. Или поздняя ночь, или ранее утро. Я не успела проголодаться и совсем выспалась.
Холод дальней дороги еще не покинул меня. Казалось, сами мои кости излучают его. Я пошла к шкафу, чтобы найти одеяло, и обнаружила, что в нем появился новый халат. Я сняла его. Он был сделан из мягкой красной шерсти, на подкладке из волчьего меха. Под ним стояли такие же мягкие сапоги на кожаной подошве. Когда я оделась и обулась, то почувствовала себя гораздо теплее и в полной безопасности.
Сначала я пошла в спальню отца, проверить, не вернулся ли он. Утешения она мне не принесла. Его кровать была пуста, а комната так тщательно прибрана, что она могла принадлежать кому угодно. Или никому совсем.
— Это не настоящее его логово, — тихо пробормотала я.
Я кивнула себе, понимая, куда сейчас должна пойти, чтобы найти все ответы.
Я бесшумно побежала по темным коридорам. Глаза быстро привыкли к темноте, и я добралась до его кабинета, не встретив ни души. Тишина в доме была почти неестественна, будто я была единственным его обитателем. Когда я подошла к двери, то отругала себя за то, что не захватила свечу. Она бы пригодилась, если я собралась искать в его личной библиотеке ключи к моим вопросам. Но когда я вышла из-за угла, то увидела, что дверь его кабинета приоткрыта, и теплый свет огня ласково струится по полу и поднимается по стене.
Я толкнула дверь и заглянула внутрь. За столом никого не было, но в очаге горел сильный огонь. Я вошла в комнату и тихо позвала:
— Отец?
— Я здесь, — ответил он. — Для тебя я всегда здесь.
Огромный серый волк, лежавший у камина, медленно сел. Он зевнул, загнув язык над молочно-белыми зубами, и потянулся так, что показались черные когти на его лапах. Затем он посмотрел на меня своими дикими карими глазами и улыбнулся.
— Волк-Отец?
— Да.
Я во все глаза смотрела на него.
— Не понимаю, — сказала я слабо.
— Ты и не должна, — успокаивающе ответил он. — Понимание, как и почему, бывает редко полезнее понимания того, что вещь просто есть. Я есть.
Его голос был глубоким и спокойным. Я медленно приблизилась к нему. Даже сидя, он был очень высок. Его уши двигались, и он наблюдал, как я подхожу к нему. Когда я подошла достаточно близко, он понюхал меня и сказал:
— Ты боишься.
— На рынке был убийца собак. Мой отец не мог спасти собаку от смерти, он освободил ее только от боли. Потом он убил кого-то, и не убил его, и ушел вместе с ним. И оставил меня одну.
— Ты не одна, когда я с тобой. Я отец, который всегда с тобой.
— Как волк может быть моим отцом?
— Некоторые вещи просто есть, — он снова растянулся перед огнем. — Возможно, я та часть твоего отца, которая никогда не перестает думать о тебе. А может быть, я часть волка, которая не ушла, когда ушел волк.
Он посмотрел на черный резной камень, стоящий на каминной полке. Я тоже посмотрела на него. На нем было вырезано три лица: лицо моего отца, морда волка и… Я долго присматривалась.
— Это был он. Но гораздо старше. Слепой и в шрамах.
— Лишенный запаха. Тогда понятно, почему ушел твой отец. Он должен был сделать это.
— Он был не без запаха. Это был вонючий старый нищий, от него пахло грязью.
— Но у него нет собственного запаха. У тебя и твоего отца — есть. Я много дней провел в его компании, — Волк-Отец посмотрел на меня. — Есть призывы, на которые невозможно не откликнуться, как бы не разрывалось твое сердце.
Я медленно опустилась на пол и села рядом с ним. Я посмотрела на свои ноги, которые стали серыми, с маленькими черными когтями. Халат изменился. Волчий мех, который был внутри него, стал моей шерстью. Я свернулась рядом с ним калачиком и положила подбородок на лапы.
— Он бросил меня. Лишенный запаха для него важнее, чем я.
— Это не так. Его нужда оказалась сильнее. Вот и все. Приходит время, когда каждый детеныш начинает заботиться о себе сам. Ты сделаешь хорошо, если перестанешь тонуть в жалости к себе. Жалость к себе ни к чему не приведет. Не трать на это время. Твой отец вернется. Он всегда возвращается.
— Ты уверен?
— Да, — ответил он твердо. — А пока его нет, здесь буду я.
Он закрыл глаза. Я наблюдала за ним. Огонь грел наши спины, от Волка-Отца хорошо пахло дикими чистыми местами. Я закрыла глаза.
Я проснулась поздним утром, от суеты Кэфл.
— Я не стала вас будить, ведь вечером вы вернулись так поздно. Писец Фитц Виджилант сказал, что он немного задержится с уроками сегодня. Но теперь, леди Би, пора вставать и встречать новый день!
Она надела новые бусы и украсила волосы веточкой падуба.
— Разве уже Зимний праздник? — спросила я ее, и она улыбнулась.
— Завтра вечером. Но на кухне уже готовят, а поздно вечером приехали менестрели, предлагают устроить для нас праздник. Дворецкий Рэвел решил позволить им остаться, пока не сможет спросить разрешения у вашего отца. В его отсутствие он посоветовался с писцом Фитцем Виджилантом, и тот сказал, что они могут остаться. А сегодня утром леди Шан вместе с Рэвелом составляла меню для праздника. О, какие блюда она заказала! Это будет праздник, каких как мы не видели много лет!
Меня переполняли противоречивые чувства. Мысль о музыке, танцах и большом празднике волновала меня, но оскорбляло то, что все это делалось в отсутствие отца и без его разрешения. Моя реакция меня озадачила. Если бы он был дома, уверена, он бы все это одобрил. И все же эти двое, организовывая праздник, обидели меня.
Я села на кровати и спросила:
— А где мой меховой халат?
Оказалось, что на мне опять красная шерстяная ночная рубашка мамы.
— Меховой халат? Вы купили меховой халат в городе? Никогда не слышала о таких вещах!
Кэфл поспешно подошла к моему шкафу, открыла дверцы только чтобы выяснить, что ничего подобного там нет. Из моей головы улетучились ночные фантазии.
— Это был сон, — призналась я. — Мне приснился халат из волчьего меха с красной шерстью.
— Теплый же сон вам приснился! Хотя как по мне — даже жаркий, — рассмеялась Кэфл и начала подбирать мне одежду. Она огорчилась, когда узнала, что я не купила себе новых вещей. Покачав головой, она достала большую тунику и новые шерстяные штаны. Я позволила ее болтовне течь мимо меня и попыталась представить свое приключение «просто сном». Но он не походил на те сны, что бывали у меня раньше. Это было нечто большее, чем в первый раз, когда я встретила Волка-Отца в коридорах. Кто он? Что он? Это был волк с резного камня, так же, как нищий, Лишенный запаха.
Одевшись, я вышла из комнаты, но вместо того, чтобы спуститься к завтраку, пошла в кабинет отца. Я открыла дверь в холодную комнату. Камин был чист. Я коснулась холодных камней и поняла, что прошлой ночью здесь не мог гореть сильный огонь. Я снова посмотрела на резной черный камень на каминной полке. Что ж, часть моего сна была правдой. Второй человек — это точно нищий, только моложе. Я разглядывала его лицо и думала, что тогда он был веселым парнем. Я рассмотрела и волка. Резчик сделал ему глубокие темные глаза. Я вдруг позавидовала, что у отца в детстве были такие друзья. А есть ли они у меня? Персеверанс, сказала я себе. Рэвел. И кот, который до сих пор не назвал мне своего имени. На мгновение показалось, будто меня сейчас вырвет от одиночества и грусти. Но я опустила плечи и покачала головой. Жалость к себе ни к чему не приведет.
На каминной полке стояла еще одна фигурка, вырезанная из дерева. Это был волк. Я взяла ее. Она была тяжелой и толкнула  меня, но я долго-долго держала ее в руках. Я очень сильно хотела ее, но опять поставила на место. Когда отец вернется, попрошу у него эту фигурку, решила я.
Я закрыла дверь кабинета, заперла ее, и открыла потайную панель. Я пошла в свой тайник, проверить запасы воды и хлеба. Нужно больше свечей, подумала я. Я чувствовала, что можно было бы проводить много времени здесь, пока не вернется отец. Мне здесь будет спокойно, а там вряд ли кто-то заскучает без меня. Кота не было, но он оставил мой плащ на полу. Я нащупала его ногой, а когда наклонилась, чтобы поднять, то обнаружила, что кот оставил на нем недоеденную мышь. Сморщив от отвращения нос, я свернула плащ и унесла его в кабинет отца. Крошечный полутрупик я выбросила в камин. Осторожно я понюхала плащ. Пахло котом и дохлой мышью. Я встряхнула его и сунула в крошечный мешочек. Нужно найди уединенное местечко, чтобы постирать его. А потом, решила я, перепрячу плащ и не скажу коту. Он просил корзину и подстилку, и я еще не выполнила эту часть сделки. Сделаю сегодня, позже. Я сунула свернутый плащ-бабочку под тунику, закрыла потайную панель и, бросив последний взгляд на волка, покинула кабинет.
От завтрака осталось мало, но блюда еще не убрали, поэтому я съела немного колбасы с хлебом и выпила чашку теплого чая. Мне этого хватило, и я была рада выскользнуть из столовой так же незаметно, как и пришла туда.
Я неохотно побрела к классной комнате. Там уже стояли ученики, но Ланта еще не было. Персеверанс боком подошел ко мне и встал рядом.
— Щенков устроили, но у одного обрубок хвоста воспалился. Тот, кто это сделал, даже не старался попасть между косточек. Просто «хрясь!» топором. Нам пришлось вытаскивать осколки костей, и он выл так, что чуть стропила не рухнули. Человек, который сделал это, дважды заслужил то, что сделал с ним ваш па. Так Родер говорит, а он знает почти все о собаках. Почему ваш отец внезапно решил, что ему нужны собаки? У него давно не было собак.
— Чтобы они не погибли, думаю. Как и осел.
— Ну, об этом мы тоже думали. Это старый осел. Ну, мы накормим его и посмотрим, твердые ли у него копыта, но мы не знали, для чего он, — он посмотрел на меня. — Парень их города сказал нам правду?
Я пошла по коридору, подальше от других.
— В центре города, где мы были, человек убивал собаку. Чтобы люди захотели купить ее щенков.
Глаза Персеверанса становились все шире, пока я рассказывала ему всю историю. Когда я закончила, он открыл рот от удивления.
— Я слышал, Баджерлок сдержан, но не терпит жестокости. Хех, — выдохнул он свое удивление. — Отлично сделано. Но что он собирается делать дальше с этими собаками?
— А что обычно делают с ними?
Он поднял брови, будто удивляясь, что я не знаю таких вещей.
— Ну, некоторые мужчины стравливают их, собаку против собаки. Или травят ими быков. Ну, знаете, науськать их на быка, чтобы замучить его перед убоем. Говорят, от этого мясо становится нежнее. Как и у свиней. О, мы можем использовать их для охоты на диких свиней. Тут есть пара больших старых кабанов, которые разоряют поля последние пару лет.
— Может быть, — ответила я. Я кое-что придумала. — Может быть, я попрошу, чтобы одного отдали мне.
Подошел Фитц Виджилант. Сегодня он выглядел очень изящным в голубом жакете с белым воротником и штанах темно-синего цвета. Я поняла то, что раньше ускользало от меня: Фитц Виджилант одевался как богатый торговец, а одежда моего отца была ближе к фермерам, которые приезжали в Приречные дубы продавать свои товары. Я оглядела себя. Да. Больше дочка фермера, чем дитя благородного дома. Или даже сын фермера. Мой наставник не дал мне времени обдумать это.
— Итак, давайте зайдем в комнату и устроимся! Мы потеряли немного времени, так что сегодня придется поспешить с занятиями.
Никто, казалось, не хотел напомнить ему, что он пришел самым последним. Вместо этого мы сделали, как сказано, и быстро расселись. Наш учитель казался рассеянным и слегка раздраженным, будто мы были досадной обязанностью, а не причиной его присутствия в Ивовом лесу. Он пытался научить нас всех длинному стишку о королях Шести Герцогств и их подвигах, но вместо того, чтобы учить по маленьким кусочкам, как мама учила меня запоминать «Двенадцать целебных трав», он прочитал его полностью, а затем обошел всех и просил повторить. Ни один из нас не запомнил дальше третьего короля, не говоря уж о всех двадцати трех, и он изобразил свое разочарование во всех подробностях. Потом снова очень быстро прочитал его. Лакспу удалось запомнить четыре стиха и почти не ошибиться. Эльм зарыдала, когда Фитц Виджилант предложил ей встать и попробовать прочитать их. Он остановил взгляд на мне, и я, наполненная решимостью и страхом, встала и начала читать.
Меня спасли отдаленные сердитые крики и последовавший за ними гулкий удар, будто кто-то начал хлопать дверью. Фитц Виджилант отвернулся от меня, нахмурился и пошел к двери. Поглядел в сторону, откуда шел шум, все еще хмурясь. Начал закрывать дверь, когда мы все услышали долгий, леденящий кровь крик.
Писец встревожился.
— Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.
С этими словами он покинул нас, сначала шагая, а потом мы услышали, как он перешел на бег. Мы переглянулись. Лаксп поерзал и встал. Он сделал два шага к двери.
— Он сказал, чтобы оставались здесь, — напомнил ему Персеверанс. И мы остались, прислушиваясь к глухим крикам. Персеверанс посмотрел на меня и сказал:
— Я все-таки пойду посмотрю, что происходит.
— Я с тобой, — потребовала я.
— Нет, — запретил он мне, а потом, когда я оскалила на него зубы, добавил примирительно: — Вы же не хотите, чтобы писец снова злился на вас, леди Би. Я схожу быстро и вернусь.
Я склонил голову и мило ответила:
— И я тоже.
— Они просто напрашиваются на неприятности, — сообщила Леа Эльм с надеждой в голосе.
Я бросила на девочек самый уничтожающий взгляд, какой только смогла придумать, и пошла за Персеверансом, чтобы выглянуть из-за двери. Никого не было видно, но крики мужчин приближались. В кухне что-то звенело, будто металл бился о металл. Персеверанс посмотрел на меня и произнес одними губами:
— Мечи?
Видно было, что он не верит сам себе.
Я подумала, что это глупо, но не могла придумать, что это может быть на самом деле.
— Может быть, что-то для Зимнего праздника? — предложила я.
Его глаза загорелись в предвкушении.
— Может быть.
Потом кто-то сердито закричал.
— А может быть и нет, — сказал он, и его улыбка исчезла.
— Оставайтесь здесь и сидите тихо, — сказала я остальным, которые сгрудились у двери позади меня.
Мы вышли в коридор. Я чувствовала, как придает мне уверенности нож мамы на поясе. Мое сердце бешено стучало, пока я бесшумно шла за Персеверансом по коридору. Когда мы дошли до поворота, который вел к залам главного дома, я ощутила огромное облегчение, увидев, что к нам спешит Рэвел. Он что-то нес, прижимая к груди, что-то очень тяжелое, и от этого его покачивало. Мы оба поспешили к нему, и я окликнула дворецкого:
— Что происходит? Мы услышали крики, и писец Фитц Виджилант ушел, чтобы посмотреть…
Рэвела качнуло, он плечом ударился об стену. Колени его подогнулись и он упал. Падая, он поднял руку, и она оставила длинную кровавую полосу на стене. То, что он нес, превратилось в стрелу, торчащую из его груди. Он вцепился в нее и качнулся вперед. Посмотрел на нас обоих. Его губы шевелились, выбрасывая слова без дыхания.
— Бегите. Прячьтесь. Идите!
Потом он умер.
Просто так, в один момент: умер.
Я смотрела на него, совершенно ясно понимая, что он мертв, и удивляясь, зачем Персеверанс наклоняется к нему, трогает за плечо, заглядывает в глаза и повторяет:
— Сэр? Сэр, что случилось?
Он положил дрожащую руку на руку Рэвела, которая до сих пор сжимала стрелу в груди. Потом поднял ее — ладонь стала красной.
— Он мертв, — сказала я и вцепилась в плечо Персеверанса. — Нам нужно сделать то, что он сказал. Нам нужно предупредить остальных. Нам нужно бежать и прятаться.
— От чего? — сердито спросил Персеверанс.
Я тоже разозлилась.
— Рэвел пришел сюда, умирая, чтобы предупредить нас. Если мы сглупим, его поступок станет бесполезным. Мы подчиняемся. Идем!
Я схватила его за рубашку и дернула, потащив его за собой. Сначала мы шли шагом, но потом сорвались на бег. Я едва могла за ним угнаться. Мы добежали до классной комнаты и ворвались внутрь.
— Бегите. Прячьтесь!
Я рассказала им все, а они глазели на меня, как на ненормальную.
— Тут что-то плохое. Дворецкий умер в холле, у него в груди стрела или что-то такое. Не возвращайтесь в главный дом. Мы должны выбраться отсюда и убежать.
Леа смотрела на меня скучным взглядом.
— Она просто втягивает нас в неприятности, — сказала она.
— Нет, она права, — Персеверанс чуть не кричал. — Нет времени. Перед смертью он сказал нам, чтобы мы бежали и прятались.
Он протянул руку, алую от крови Рэвела. Эльм вскрикнула, Лаксп отскочил назад и упал.
Мой мозг бешено работал.
— Мы возвращаемся через южные оранжереи. Через сад и на кухню. Я знаю место, где мы можем спрятаться.
— Мы должны уйти из дома, — сказал Персеверанс.
— Нет. Это хорошее место, там нас никто не найдет, — пообещала я ему, и Эльм закончила спор:
— Я хочу к маме!
И все. Мы убежали.
Из главного дома доносились ужасные приглушенные вопли, грохот и мужские крики. Некоторые из детей помладше пищали и всхлипывали. Мы схватили их за руки и побежали. Когда мы добрались до оранжереи, я подумала, что мы можем спрятаться и здесь, но решила, что немногие будут сидеть тихо, когда сюда вломятся вооруженные мужчины. Нет. Было только одно убежище, где их рыдания никто не услышит, и я охотно разделила бы его с ними, но не могла. Я — дочь моего отца, а в его отсутствие — хозяйка Ивового леса, напомнила я себе. Когда я помогала нищему в городе, я думала, что веду себя смело. Но это был поступок напоказ, для отца. А вот сейчас мне в самом деле потребуется смелость.
— На улицу и через кухни, — скомандовала я.
— Но там снег! — завопила Эльм.
— Мы должны добраться до конюшен и спрятаться там! — настаивал Персеверанс.
— Нет. Следы в снегу покажут, куда мы побежали. А огороды уже истоптаны. Наш переход никто не заметит. Пойдем. Пожалуйста! — отчаянно закричала я, встретив его упрямый взгляд.
— Я помогу вам провести их туда, но потом побегу в конюшни, чтобы предупредить па и ребят.
Спорить с ним было бесполезно, и я кивнула.
— Пошли! — крикнула я остальным.
— И тихо! — приказал им Персеверанс.
Он пошел первым, прокладывая путь. Огороды простаивали уже несколько месяцев, снег сугробами засыпал солому на грядках ревеня, укропа и фенхеля. Никогда сад не казался мне таким большим, как сейчас. Эльм и Леа держались за руки и тихонько жаловались, что снег забивается в их тапочки. Когда мы подошли к двери кухни, Персеверанс решительно махнул нам. Он подкрался к засыпанному снегом порогу, приложил ухо к двери, прислушался, а затем потянул ее на себя.
Мгновение я рассматривала хаос в кухнях. Здесь произошло что-то ужасное. Буханки свежего хлеба разлетелись по полу, над очагом горело мясо. И ни одного человека. Никого. Никогда кухни не пустовали днем. Эльм ахнула от ужаса, не увидев матери, а Леа удивила меня, сообразив закрыть ладонью рот подруги, прежде чем та закричала.
— Идите за мной, — прошептала я.
Когда я повела всех к кладовке, Персеверанс тихо сказал:
— Это глупо! Мы там не поместимся. Нам нужно было спрятаться в оранжерее.
— Подожди, — сказала я ему, упала на колени и поползла за стену из коробок с соленой рыбой. К моему величайшему облегчению дверь оставалась приоткрытой, как я и оставила ее для кота. Я просунула кончики пальцев в щель и открыла ее. Потом поползла обратно.
— В стенах есть потайные коридоры. Идите туда. Быстро.
Лаксп упал на четвереньки и пополз вперед. Я услышала его приглушенный шепот:
— Там темно, как в печной трубе!
— Заходи! Доверься мне. Я найду вам свечу. Нам нужно пробраться внутрь и спрятаться.
— Что это за место? — потребовала вдруг объяснения Эльм.
— Старые шпионские проходы, — сказала я ей. Она понимающе хмыкнула. Даже опасность не смогла обуздать ее ехидный язычок.
Затем, где-то далеко в комнатах поместья закричала женщина. Мы замерли, переглядываясь.
— Это моя мама, — прошептала Эльм. Мне же показалось, что кричит Шан. Мы ждали, но все затихло.
— Я найду свечи, — повторила я. Дети присели, некоторые отважились проползти за ящики.
Мне пришлось собрать все свое мужество, чтобы вернуться на кухню. Я знала, где хранятся запасные свечи. Я зажгла их от очага, обернулась и чуть не вскрикнула, увидев, что позади меня стоят Персеверанс и Ель. Айви вцепилась в рукав брата. Я посмотрела на Персеверанса. На его бледном лице читала решимость.
— Я должен пойти и найти па. Нужно предупредить его. Или помочь. Извините, — он наклонился и неловко обнял меня. — Прячьтесь, леди Би. Когда станет безопасно, я вернусь и покричу вам.
— Не сейчас! — попросила я его. Если он уйдет, все будет зависеть только от меня. Я не могла справиться с этим. Он должен был помочь мне собрать и спрятать остальных.
Он не слушал меня. Он смотрел на снег и грязь, размазанные по полу кухни.
— Святая Эда! Мы наследили здесь! Они найдут вас.
— Нет, не найдут!
Я сунула свечи в руки Ель, и он молча вцепился в них. Я наклонилась и схватила несколько буханок хлеба и сунула их в руки Айви.
— Возьми это. Иди за ящики и в стену с другими. Не закрывайте дверь. Я приду через минуту. Скажи, чтобы они ползли по коридору и сидели тихо. Тихо, как мыши. И не зажигайте больше одной свечи!
Даже из кухни я могла слышать бормотание и хныканье за стеной. Потом в отдалении послышались мужские голоса, они перекрикивались друг с другом на незнакомом языке.
— Кто они? — отчаянно спросил Ель. — Почему они здесь? Что они делают? Что они кричат?
— Это не важно. Шевелись. Живо! — я толкнула их к двери.
Когда Ель и Айви исчезли в кладовой, я схватила пачку салфеток со стола и упала на колени, чтобы размазать водянистые следы. Персеверанс понял мою идею и стал помогать. Мгновение спустя мы изменили направление мокрой полоски.
— Оставим дверь открытой. Они подумают, что мы пришли и снова ушли, — предложил Персеверанс.
Я распахнула дверь.
— А теперь тебе лучше уйти, — сказала я ему. Я пыталась, чтобы мой голос не дрожал.
— Сначала спрячу вас. Я затолкаю коробки к стене и прикрою проход за вами.
— Спасибо, — прошептала я.
Я побежал в кладовую, упала на колени и поползла за ящики.
Вход был закрыт. Я поцарапалась в дверь, потом тихонько постучала и прижалась к ней ухом. Ни звука. Они послушались меня и пошли дальше по коридорам. Кто-то закрыл дверь, и потайной замок сработал.
Я не могла войти. Персеверанс высунулся из-за угла.
— Торопитесь! Идите!
— Я не могу. Они закрыли дверь и она захлопнулась. Я не могу открыть ее с этой стороны.
Какое-то время мы смотрели друг на друга. Потом они тихо заговорил:
— Задвинем коробки, чтобы спрятать проход. А потом вы пойдете со мной на конюшню.
Я кивнула, стараясь, чтобы слезы и рыдания не вырвались из моей груди. Больше всего на свете я жаждала надежно укрыться в стенах. Это было мое место, мое убежище, и теперь, когда я особенно в нем нуждалась, оно недоступно. Моя боль от этой несправедливости была не меньше моего страха. Персеверанс начал толкать ящики, плотно прижимая их к стене. Я стояла и смотрела на него. Страх рос во мне. Когда у меня был план, когда я думала только о побеге через кладовую, я была спокойна. Теперь на меня нахлынули мысли о смерти Рэвела и битве, которая шла в доме. В Ивовом лесу. В славном тихом Ивовом лесу. Где не было отца. Проливалась ли кровь здесь раньше?
Персеверанс взял меня за руку, будто младшую сестру.
— Пойдем. Па знает, что делать.
Я не стала говорить, что до конюшен нам придется бежать у всех на виду, и что мои туфли годятся только для коридоров поместья. Я пошла за ним, мы покинули кухню через заднюю дверь и вышли в снег. Мы побежали по открытому саду, придерживаясь своих следов до самой оранжереи, но не вошли туда. Вместо этого тихо я пошла за Персеверансом, прижавшимся к стене дома. Мы двигались за кустами, стараясь не потревожить снег на их ветках.
Отсюда многое было слышно. С незнакомым акцентом кричал мужчина:
— Сидеть! Сидеть, не двигаться!
Персеверанс тоже это слышал, и повел меня в направлении голоса. Мне казалось, это худшее, что мы могли сделать, но я все-таки пошла за ним.
Мы обогнули конец крыла и остановились. Здесь росли раскидистые кусты остролиста, колючие зеленые ветки и ярко-красные ягоды резко выделялись на белом снегу. Через тонкие домашние туфли я чувствовала слой колючих опавших листьев. Мы сжались под кустами, как зайцы, и внимательно смотрели перед собой.
Перед главной дверью дома растерянными овцами сбились в кучу люди Ивового леса. Они стояли в заснеженной аллее в домашних одеждах, сжимаясь от холода, обнимая друг друга и тихо похныкивая. Большинство из этих людей я знала всю жизнь. Кухарка Натмег стояла рядом с Тавией и с вызовом смотрела на захватчиков. Я узнала менестрелей по ярким одеждам. Они сбились в кучку и в изумлении оглядывались. Кэфл обняла себя за плечи, раскачиваясь взад и вперед от горя. Горничная Шан стояла рядом с ней, сжимая разорванное спереди платье. Она была босиком. Трое крепких всадников смотрели сверху вниз на толпу людей. Мне показалось, что одного из них я видела раньше, но не могла вспомнить, где именно. У всех троих в руках были окровавленные мечи. Двое молчали. Только один из них орал на всех, приказывая сидеть, сидеть! Немногие подчинились ему.
В стороне, лицом вниз, замерли два тела. Красный снег таял под ними. Один из них был Фитц Виджилант. Я узнала этот красивый жакет, эти штаны, сшитые на заказ. Я только утром видела его, и понимала, что это он, но никак не могла уместить все это в голове.
— Я не вижу па, — еле слышно произнес Персеверанс. Я кивнула. Теперь я заметила нескольких конюхов, но его отца среди них не было. Мертв или убежал, подумала я.
Из поместья вышла женщина и направилась к пленным. Она выглядела совершенно обычно: пухленькая, тепло одетая женщина средних лет. На ней были меховые сапожки, толстый шерстяной плащ и меховая шапка, надвинутая на уши. Круглолицая, с прыгающими каштановыми локонами, она выглядела какой-то чересчур веселой. Она подошла к человеку, который приказывал людям сидеть, и посмотрела на него. Ясно было, что она что-то спрашивает у него, но этого языка я не знала. А вот его отрицание было понятно без перевода.
Она громко заговорила с пленными. Акцент был незнакомый, но я понимала слова.
— Недавно сюда привезли мальчика. Может быть, в последние пять лет, но более вероятно — в последние несколько месяцев. Его кожа бледна, как снег, у него белые волосы. Отдайте его нам, и мы уйдем. Он может быть маленький, как ребенок или подросток. Когда мы его увидим, мы узнаем. Здесь его нет, но вы должны понимать, о ком мы говорим, — она остановилась, ожидая ответа, а затем успокаивающе добавила: — Он не один из ваших. Он всегда принадлежал нам, и мы просто хотим отвезти его домой. Мы не причиним ему никакого вреда, а если вы скажете нам, вас тоже никто не тронет.
Ее голос звучал взвешенно и спокойно, почти тепло. Я видела, как переглядываются слуги. Тавия дернула плечом, сбрасывая руку кухарки, и громко ответила.
— Здесь таких нет. Единственный новый мужчина — писец, которого вы убили. Все остальные давно работают здесь, или родились у нас, в соседней деревне. Вы уже проверили менестрелей. Они единственные чужаки здесь!
Ее голос сорвался в рыдания. Менестрели в ужасе прижались друг к другу.
— Ты лжешь! — обвиняюще рявкнул мужчина. Ее лицо сморщилось от страха, и она подняла руки, чтобы закрыть уши, будто его слова сами по себе были опасны.
Нежданный сын. Внезапно я все поняла. Это охотники, о которых предупреждала нас курьер. Они пришли по ее следу и почему-то думали, что могут найти мальчика здесь. Может быть, они решили, что отец уже обнаружил его и приютил?
— Она не врет! — закричала в ответ кухарка, и несколько наиболее смелых слуг поддержали ее:
— Это правда!
— Все мы родились здесь!
— Вы можете остаться здесь и спрятаться? — прошептал Персеверанс в мое ухо. — Мне нужно добраться до конюшен и найти па. Если его там нет… я возьму лошадь и поскачу в деревню за помощью.
— Возьми меня с собой, — попросила я.
— Нет. Чтобы добраться до конюшен, придется пройти через поле. Если они увидят вас… — он покачал головой. Вы должны остаться здесь, Би. Спрячьтесь, — он прикусил нижнюю губу, а затем сказал: — Если па… если я не найду его, я вернусь за вами. И мы вместе поедем за помощью.
Я понимала, что это глупый план. Когда он попадет в конюшни, он должен лететь как ветер в деревню. Но я была до смерти испугана. Я коротко кивнула ему. Он толкнул меня, чтобы я присела еще ниже.
— Оставайтесь здесь, — прошипел он, будто я могла забыть сделать это.
Он переполз к краю зарослей остролиста и стал ждать. Круглолицая женщина, казалось, спорила с мужчиной на коне. Она сердито показывала на тела и размахивала руками. Очевидно, ей не понравилось, как он провел поиски. Он махал мечом и кричал. Потом на крыльце появился человек-в-тумане. Я видела его в городе. Он прятался за ярким светом в переулке, чтобы укрыться от людских глаз. Сейчас это был сгусток перламутровой дымки, а в центре него стоял толстяк, бледный, как привидение. Шагая, он медленно поворачивал голову из стороны в сторону, и, либо зрение обманывало меня, либо его глаза были тоже подернуты туманом. Странный холодок пробрался в меня, и я сжалась, как только могла, пряча сознание внутрь себя. Подняла стены, как сказал бы отец. Мне казалось, будто я ослепла, но если такова цена невидимости, я была готова ее заплатить.
— Би? — прошептал Персеверанс, но я покачала головой и почти уткнулась лицом в свой живот. Не знаю, что он почувствовал, но внезапно он сжал мое запястье ледяными пальцами. — Идем со мной. Идем. Мы уходим. Вместе.
Но он не повел меня к конюшням. Напротив, мы поползли обратно по нашим следам, оставляя позади кусты около крыла поместья. Я не оглядывалась, просто следовала за ним.
— Вот, — выдохнул он наконец. — Стойте здесь. Я пойду в конюшню. Если не найду па, приведу сюда лошадей. Я буду верхом, и вам придется выбежать и запрыгнуть в седло Присс. Вы сможете это сделать?
Я не знала.
— Да, — солгала я.
— Стойте здесь, — повторил он и исчез.
А я осталась стоять рядом с рододендроном, чьи поникшие листья сковал лед. Через какое-то время я подняла глаза и огляделась. Все замерло. Я больше не слышала голосов пленников, но сердитые крики мужчин еще гудели на краю моего слуха.
Рэвел мертв. Отец ушел. Риддла здесь нет. Фитц Виджилант мертв.
Персеверанс в любой момент может умереть.
И от этой мысли я не смогла усидеть на месте. Я была в ужасе от того, что его могут убить, но еще страшнее было понимать, что мой единственный союзник может быть уже мертв, а я даже не знаю об этом. Сколько я буду еще сидеть под кустом, пока жизнь вытекает из него? Я начала глубоко дышать, чтобы отогнать тьму. Мне было холодно, одиноко и хотелось пить. Я пыталась подумать, как бы не сделать глупость только потому, что мне хотелось что-то сделать.
Я вытащила грязный плащ из-под туники. Его я не забыла. Но я знала пределы его возможностей. Ему нужно время, чтобы повторить цвета и тени. Я не могла бегать, набросив его на плечи, и надеяться остаться невидимкой. А ведь снег белый. Хорошо спрятаться не получится, подумала я, разворачивая плащ на земле около занесенного снегом куста. Я походила бы на белого кролика или белую лису. Краем глаза кто-нибудь заметил бы мое движение, мои ноги или нашел бы мои следы. Но с ним у меня больше шансов добраться до конюшни.
Разгневанные голоса с той стороны дома становились все громче, мужской — угрожающий, женский — печальный, но не умоляющий. Настойчивая, подумала я. Она не остановится. Я услышала вопль, на этот раз кричал мужчина, и спросила себя, кто же сейчас пострадал или умер? После заплакала женщина. Она плакала и плакала. Все это время плащ лежал на снегу и менял цвет от серого, как моя туника, к цвету холодного неровного снега. Я никогда раньше не задумывалась, что на самом деле снег вовсе не белый. Сейчас стало видно, что он серый, грязно-голубой, усеян пометом птиц и кусочками опавших листьев.
Я залезла под плащ, не рискнув поднимать его, чтобы он не начал сливаться с листьями и ветками куста. Он был рассчитан на взрослого, так что я смогла завернуться в него и спрятать лицо. Я вцепилась в свою талию и подбородок, оставив узкую щелочку для глаз. Я оглянулась, но на этой стороне дома никого не было. Я метнулась от моего укрытия к зарослям остролиста, где мы прятались, стараясь не слишком к ним приближаться. Там я застыла, изучая дорогу до конюшни. Мне нужно медленно ползти? Или быстро пробежать? До этого снег гладким одеялом лежал на увядшей траве. Теперь я ясно видела следы Персеверанса, которому удалось пройти здесь. Внезапно я поняла, что он ждет чего-нибудь, что отвлечет их. Быть может, крика человека. Я не хотела смотреть на пленных. Их положение пугало меня, и от этого мне становилось трудно думать. Но я должна была проверить свои шансы. Женщина по-прежнему плакала. Отвлекает ли их это? Я застыла на месте и только двигала глазами, рассматривая толпу пленных.
Плакала Шан. Она была без шапки, одно плечо ее платья было разорвано. Она стояла перед злым мужчиной на лошади и причитала, как плакальщица. Ни слов, ни рыданий, только визгливый плач. Человек-в-тумане стоял рядом с ней, а полная женщина пыталась что-то узнать у нее. Я ничем не могла ей помочь. Как бы я не относилась к Шан, если бы я могла ей помочь, я бы это сделала, потому что она принадлежала мне так же, как черный кот или дети гусятницы. Они все были людьми Ивового леса, а в отсутствие моего отца и Неттл они становились моими людьми. Мои люди жались друг к другу и блеяли от ужаса.
За мгновение до этого я была ребенком, избегнувшим опасности. Что-то изменилось во мне. Я доберусь до конюшен и вместе с Персеверансом поспешу за помощью. Мне нужно двигаться быстрее, чтобы он не рисковал, пробираясь с лошадьми к усадьбе, где оставил меня. Страх, парализовавший меня, растаял, его место заняла волчья свирепость. Я присела, и в тот момент, когда женщина снова что-то спросила у Шан, я побежала, пригибаясь, по следу Персеверанса, надеясь оставить как можно меньше своих собственных следов.
Я достигла угла конюшни и юркнула за него, тяжело дыша. Что дальше, что дальше? Я решила идти к задней двери конюшни, где лежали охапки грязной соломы. Скорее всего, именно отсюда Персеверанс выведет лошадей. Эта дверь самая дальняя от дома.
Я прошла мимо голубятни, где содержали почтовых голубей. Остались только перья и тельца: птицам свернули шеи и бросили на землю. Нет времени таращить глаза на эти маленькие смерти. Кто бы ни были эти люди, пришедшие ко мне, у них не было жалости, и нападение они тщательно продумали. Ни одна птица не вылетит отсюда сообщить о нашей беде. Захватчики убили их в первую очередь.
Дойдя до двери конюшни, я оглянулась. Тошнотворное зрелище предстало моим глазам. Неужели захватчики начали отсюда, как и с голубятни? Лошади беспокойно вертелись в стойлах, встревоженные запахом крови, ударившим в нос. Я был благодарна, что им не хватило времени убить лошадей. Возможно, они хотели сохранить тишину. Кто-то лежал в проходе между стойлами. Одетый в цвета поместья. Один из наших, лицом вниз, неподвижен. Один из моих. Я схватила себя за горло, сдерживая рыдание. Нет времени оплакивать. Чтобы выжил хоть кто-нибудь, мы с Персеверансом должны спешить за помощью. Мы были последней надеждой моих людей. Не знаю, сколько человек жило в соседней деревеньке, но там были почтовые голуби, и кто-то мог отправиться за королевским патрулем.
Я набиралась храбрости, чтобы пройти мимо тела, когда услышала шум и, подняв голову, увидела Персеверанса, едущего мне навстречу. Он сидел на крепкой гнедой лошадке, без седла, но нашел время, чтобы оседлать для меня Присс. По его щекам текли слезы, но тяжелая мужская челюсть вдруг четко проступила на еще детском лице. Он ахнул, увидев меня, и я быстро скинула капюшон с лица.
— Это я!
В его глазах мелькнул гнев.
— Я же сказал вам оставаться на месте!
Он соскользнул с коня, прикрыл его ноздри и провел мимо тела. Сунул мне в руки повод, и так же провел Присс. Подойдя ко мне, он схватил меня за талию и без церемоний закинул на спину моей лошадки. Я повертелась, собирая плащ и снова пряча его под тунику. Не хотелось встряхивать его и пугать Присс. Я с ужасом ждала предстоящей скачки.
Он сел на свою лошадь, не выпуская из руки поводьев Присс, посмотрел на меня через плечо и тихо заговорил.
— Мы скачем галопом, — предупредил он меня. — Это наш единственный шанс. Скачаем быстро и не останавливаемся. Ни за что. Вы понимаете меня?
— Да.
— Если кто-то встанет у нас на дороге, я опрокину его. А вы останетесь на Присс и будете следовать за мной. Понимаете?
— Да.
— И на этот раз вы меня послушаетесь! — яростно добавил он.
Не дав мне времени на ответ, он неожиданно дернул за поводья, и мы поскакали. Вылетев из задних дверей, мы выскочили на лужайку, прикрытые от чужих глаза конюшней и невидимые со стороны дома, и перешли в галоп, направляясь к длинной извилистой подъездной аллее. Высокие сугробы под голыми деревьями замедлили движение, но, возможно, и приглушили звуки нашего побега. Этого бы хватило. Когда мы миновали конюшню и вышли на открытое пространство, я услышала встревоженный крик. Как странно прозвучал бессловесный крик на незнакомом языке. Персеверанс что-то сделал, и лошади, выбрасывая ноги вперед, вдруг увеличили темп. Так быстро я еще никогда не ездила.
Я сжалась всем телом, прижала лодыжки, колени и бедра, вцепилась руками в седло так, будто никогда раньше не сидела на лошади. Я слышала свой плач и никак не могла остановиться. Сзади нас что-то кричали, а потом я услышала жужжание, будто пчела пронеслась мимо меня. Потом пролетели еще две пчелы, и я поняла, что это стрелы. Я репейником вцепилась в лошадь, и мы продолжали скачку. Аллея изогнулась, и я на мгновение почувствовала облегчение от того, что захватчики у поместья больше не могут слышать нас. Мы поскакали дальше.
Потом Персеверанс упал. Он рухнул с лошади на дорогу, покатился в глубокий снег, а его животное продолжило бежать. Он все еще держал поводья Присс, и ее резко развернуло. Она чуть не растоптала его, прежде чем остановилась. Меня швырнуло в сторону. Нога потеряла стремя, я на мгновение повисла, прежде чем освободила вторую ногу, упала, отскочила от лошади и побежала к Персеверансу. Из его тела не виднелось стрелы, и я уже подумала, что он просто упал, и сейчас мы оба сядем на Присс и поскачем дальше. Потом я увидела кровь. Стрела прошла навылет сквозь его правое плечо. Кровь пропитала одежду, его лицо побелело. Когда я подбежала, он перевернулся на спину и сунул мне в руки поводья Присс.
— Прыгай и беги! — приказал он мне. — Уходи! Приведи помощь!
Потом он вздрогнул всем телом и закрыл глаза.
Я замерла. Я слышала удаляющийся топот копыт его лошади. И другой топот. Они приближались. Захватчики шли по следу. Они поймают нас. Я знала, что не смогу поднять его, не говоря уж о том, чтобы усадить на Присс. Спрятать его. Он еще дышит. Спрятать, а потом вернуться за ним. Это лучшее, что я могла сделать.
Я выхватила плащ-бабочку и накинула его на Персеверанса, укутывая. Цвета начали меняться, но слишком медленно. Я накидала на него снега, а потом, когда перестук копыт преследователей стал громче, отвела Присс на другую сторону дороги. Я вскочила на нее, вскарабкалась в седло, пока она тревожно топталась и кружилась на месте. Забравшись на ее спину, я нащупала стремена и толкнула ее коленями.
— Пошла, пошла! — крикнула я на нее.
И она пошла, с места — в галоп, подгоняемая страхом. Я склонилась и вцепилась в нее, бросив поводья и только надеясь, что она не потеряет дорогу.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — просила я лошадь, весь мир, все сущее. И мы скакали, скакали так быстро, что я поверила, что нас уже не поймают. Холодный ветер кусал лицо, из уголков глаз текли слезы. Ее грива била меня по щекам. Я видела только дорогу впереди. Я убегу. Я приведу помощь, и все кончится хорошо…
Внезапно по обе стороны от меня появились две огромные лошади. Они толкнули Присс грудью, один всадник наклонился, схватил недоуздок и потянул его на себя. Я начала падать, но другой всадник схватил меня сзади за куртку. Одной рукой он снял меня с лошади и сбросил в снег. Я упала на землю и покатилась под копыта его коня. Кто-то сердито закричал и вокруг меня вспыхнул белый свет.
На мгновение я потеряла сознание, а когда пришла в себя, почувствовала, что в рот набился снег, я болтаюсь над землей, и кто-то держит меня за куртку. Я думала, он трясет меня, но это весь мир качался вокруг. Потом все стихло. Я проморгалась и наконец разглядела огромного злого бородатого мужчину. Он был стар, его волосы отливали сединой и серебром, а глаза были голубые, как у белого гуся. Он яростно орал на меня на незнакомом мне языке. Потом замолчал и с сильным акцентом спросил:
— Где еще один? Где он пошел?
Я собралась с мыслями, чтобы солгать.
— Он бросил меня! — закричала я, и мне даже не пришлось притворяться, что я в отчаянии. Я подняла дрожащую руку и показала в ту сторону, куда убежала лошадь Персеверанса. — Убежал и бросил меня!
Потом я услышала женский голос. Женщина бежала по дороге, протестующе крича и задыхаясь. Чуть позади нее шел человек-в-тумане. Он шел быстро, но не торопился. Они еще были довольно далеко. Держа меня за грудки, седой пошел к ним навстречу, другой рукой ведя в поводу свою лошадь. Второй человек последовал за нами. Мы прошли то место, где я спрятала Персеверанса. Я знала, что на снегу видны только мои следы. Я не смотрела в ту сторону. Я подняла все мои стены и даже не думала о нем, чтобы они никаким образом не раскрыли мой обман. Я была его единственным шансом, и все, что я могла — спрятать его. Я начала слабо лягаться и попыталась кричать, чтобы отвлечь внимание мужчины на себя.
Мы пошли дальше, расстояние между нами и бегущей женщиной сокращалось. Она что-то крикнула через плечо человеку-в-тумане. Он указал на меня и радостно заворковал ей вслед. Мужчина, который тащил меня, что-то крикнул ей, она с упреком ему ответила. Он резко остановился, потом перехватил меня за воротник, оторвал от земли и начал трясти. Она в ужасе закричала. Он уронил меня и расхохотался. Когда я попыталась отползти в сторону, он поставил ногу мне на спину и вжал в снег. Он сказал ей что-то, насмешливо и угрожающе. Ее крики стали умоляющими.
Я старалась вдохнуть, но его нога слишком сильно впечатывала меня в землю. Она дошла до нас, и ее мольбы вдруг превратились в угрозы. Он снова засмеялся и поднял ногу. Она опустилась на колени в снег рядом со мной.
— О, мой дорогой, мой милый малютка! — воскликнула она. — Наконец-то! Бедняжка, бедняжка! Как страшно тебе было! Но теперь все кончено. Мы здесь. Теперь ты в безопасности, и мы отвезем тебя домой.
Помогая мне сесть, она ласково смотрела на меня, ее круглое лицо выражало тревогу и нежность. От нее пахло сиренью. Я попыталась сделать вдох, чтобы что-то сказать, но вместо этого разрыдалась.
— О, мой бедный мальчик! — воскликнула она. — Успокойся. Теперь все будет хорошо. Ты в безопасности, ты с нами. Наконец-то в безопасности.
Человек-в-тумане подошел ближе. Он указал на меня, и его лицо налилось радостью.
— Вот. Это он! — Его голос был по-мальчишечьи высок. — Нежданный сын. Мой брат.
Его счастье от находки захлестнуло меня, проникло в меня, наполнило меня. Улыбка вспыхнула на моем лице. Волна радости увлекла меня. Они пришли за мной, те, которым я принадлежу. Они были здесь, и меня заполнила уверенность, что я больше не испытаю ни одиночества, ни страха. По лицу его расплылась глупая улыбка, широкие объятия приветствовали меня. Мои руки радостно распахнулись навстречу. Наконец-то мы стали единым целым.

Эпилог

Ребенка кусает крыса. Родитель бросается утешать его. Но укус на руке начинает гноиться, и руку приходится отсечь, чтобы сохранить ребенку жизнь. И жизнь ребенка меняется навсегда. 
Или ребенка кусает крыса. Родитель бросается утешать его. Рана бесследно заживает. Все кончается хорошо. 
Но это не так. Воспоминание о крысином укусе останется с ребенком до конца его дней. Даже повзрослев, он будет просыпаться в холодном поту при топотке убегающих лапок. Он не сможет работать в сараях или рядом с амбарами. Когда его собака принесет ему дохлую крысу, его охватит ужас. 
Такова сила памяти. Она так же сильна, как самая страшная лихорадка, и остается с человеком не только на время болезни, но и на всю жизнь. Как краситель впитывается в волокна, чтобы навсегда изменить их цвет, так и память об острой боли или ласке навсегда меняет волокна характера человека. 
Через много лет после того, как я понял, что воспоминания человека можно впечатать в камень и пробудить в виде дракона, я все еще трепетал перед этой силой и прятался от нее. Я отрицал воспоминания, скрывал их от себя, ибо одна мысль о них приносила боль, и в детстве, и в зрелости. Я вылил их в дракона, думая, что освободился от яда, разъедавшего душу. Много лет я прожил в дурмане, не подозревая, что потерял себя. И когда однажды Шут вернул мне эти воспоминания, это было как кровь, забившаяся в онемевших конечностях, пробуждая их, да, но и принеся с собой зудящую боль и изнурительные судороги. 
Воспоминания о радости вытравлены в сердце человека не меньше, чем память о боли и страхе. И они тоже пропитывают и наполняют его понимание мира. И поэтому воспоминания о моем первом дне с Молли, о нашей первой ночи, о дне, когда мы дали обет друг другу, придали вкус моей жизни, и в самые мрачные дни они светили мне. Во времена болезни, печали, отчаяния я всегда мог вспомнить, как бежал с волком сквозь снежные сумерки, не задумываясь, какую дичь мы преследуем. Есть заветные воспоминания о свете от камина, бренди, и о друге, который знал меня, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. Воспоминания, ставшие крепостью, защищающей сердце человека, пробирными камнями, определяющими, достоин ли он уважения и имеет ли его жизнь смысл больший, чем просто существование. У меня по-прежнему есть воспоминания о тех обидах, том покое и той бурной радости. Я снова могу коснуться их, даже если они потускнели, как гобелен от яркого света и пыли. 
Но однажды я перенесусь в них, и острыми иглами удовольствия и боли вонзятся они в самую сердцевину моей сущности. 
Есть один день, цвета и ароматы которого запомнились мне так крепко, что стоит мне только закрыть глаза — и я оказываюсь там. Это яркий зимний день, день голубого неба, сверкающего белого снега и беспокойного серого моря за крышами и улочками Баккипа. Всегда этот день будет кануном Зимнего праздника. Я всегда буду слышать веселые поздравления и завлекающие крики разносчиков и ремесленников, а чайки над моей головой будут кричать и плакать. 
Свежий ветер разносит сладко-пряные ароматы горячей еды, смешанные с запашком гниения, что тянется со стороны моря. Я иду один по улицам, покупая небольшие подарки для дочери, которую оставил в Ивовом лесу, и необходимые вещи для моего раненого друга: травы для мазей, которые научил меня делать Баррич, чистую одежду, теплый плащ, обувь для его искалеченных обмороженных ног. 
В небе кружатся и плачут чайки, торговцы умоляют меня купить что-нибудь, ветер шепчет о приливе, а внизу, в небольшой бухте, скрипят и рвутся с канатов корабли. Он стал днем выбора, жгучим ляписом в серебряной оправе моей жизни. 
В этот день моя жизнь навсегда изменилась. В этот день похитили моего ребенка, пламя, дым и крики лошадей выросли до небес над Ивовым лесом, неслышные, невидимые мне. Ни Уит, ни Скилл не рассказали мне ни об алом снеге, ни о женщинах с синяками на лицах, ни о мужчинах, пронзенных стрелами. Ничто не предупредило меня в тот светлый день, что пришло самое мрачное время моей жизни.